Наше прошлое, наше будущее

Монако. Апартаменты Шарля. Несколько дней спустя. Физически Шарль шёл на поправку. Температура спала, кашель стал реже и мягче. Он уже мог самостоятельно передвигаться по квартире, есть и принимать душ. Но эмоционально между ними выросла ледяная стена. Он принимал помощь Макса. Принимал приготовленную еду, брал из его рук таблетки, позволял ему ходить в магазин. Но это было механически. Безжизненно. Он кивал в знак благодарности, но никогда не говорил «спасибо» вслух. Его глаза, когда они случайно встречались с взглядом Макса, были пустыми и отстранёнными. Он смотрел сквозь него, как сквозь стекло. Он больше не инициировал разговоров. На прямые вопросы отвечал односложно: «да», «нет», «нормально». Он не прогонял Макса, но его молчание было громче любого крика. Это было наказание. Молчаливое, холодное, методичное. Макс пытался. Он пытался заговорить о нейтральных вещах - о погоде, о предстоящей гонке, о новостях из паддока. Но Шарль либо молчал, либо отделывался кивком. Каждая такая попытка разбивалась о ледяную стену его отчуждения. А потом пришло официальное уведомление от команды. Гоночный уик-энд приближался. Шарль, получив разрешение от врача команды (с которым Макс созвонился и всё объяснил), должен был выйти на трассу. В тот вечер, после того как Шарль прочитал сообщение, атмосфера в квартире стала ещё более гнетущей. Он сидел на диване, уставившись в стену, а Макс чувствовал себя на иголках. -Шарль, - наконец не выдержал Макс, его голос прозвучал глухо в тишине. -Тебе... тебе не надо ехать, если не готов. Я могу поговорить с твоим менеджером, с командой... Шарль медленно повернул к нему голову. В его глазах впервые за несколько дней вспыхнула какая-то эмоция. Не гнев. Не обида. Нечто более острое - холодная, стальная решимость. -Я поеду, - сказал он чётко. Его голос был ровным, без колебаний. - Мне нужно ехать. Для него это было не возвращением к работе. Это было бегством. Бегством от этой квартиры, от этого невыносимого молчания, от Макса, от самого себя и от тех чувств, что разрывали его на части. Трасса была его территорией. Там всё было просто - скорость, данные, победа или поражение. Там не было этой душевной боли, этого запутанного клубка из обиды, благодарности и той любви, что прорвалась сквозь сон. Он смотрел на Макса, и в его взгляде было ясно: «На трассе мы будем врагами. Как и раньше. Это единственное, что я сейчас могу тебе дать». Макс опустил голову. Он всё понял. Он кивнул, сжав кулаки. -Хорошо. Я... я помогу тебе собраться. Паддок нового Гран-при. Воздух был наполнен привычным предгоночным гулом, но для Шарля всё звучало иначе. Острее. Чётче. Он вышел из машины команды в паддоке, и его встретили улыбками и похлопываниями по плечу. - Шарль! Рады видеть тебя в строю! -Выглядишь отлично! Совсем оклемался? Он заставлял себя улыбаться в ответ, отвечать что-то нейтральное. Да, он выздоровел. Спасибо за заботу. Да, готов работать. Он действительно выглядел лучше. Загорелый, подтянутый, в чистой форме команды. Но если присмотреться, можно было заметить тени под глазами, которые не могли скрыть даже солнцезащитные очки, и лёгкую неестественную напряжённость в плечах. И его голос. Он всё ещё хрипел, этот хрип стал тише, но он был постоянным напоминанием о перенесённой болезни и о тех днях, что он провёл взаперти. Он не искал Макса взглядом. Не пытался узнать, здесь ли он. Он прошёл в гараж своей команды, сосредоточенный и собранный, как будто ничего и не произошло. Как будто не было той квартиры в Монако, не было ночей у постели, не было того шёпота во сне. Для всех он был Шарлем Леклером, пилотом «Заубера», который вернулся после болезни и был готов рвать и метать. Для самого себя он был человеком, который построил вокруг себя высокую, непроницаемую стену. Его работа, его обязанности перед командой - вот единственное, что имело сейчас значение. Чувства, обиды, та боль, что сидела глубоко внутри - всё это было заперто наглухо. Он подошёл к своей машине, положил руку на её обтекатель. Металл был прохладным и твёрдым. Предсказуемым. В отличие от людей. - Всё в порядке, Шарль? - подошёл Джон, его инженер, с планшетом в руках. В его глазах читалась не только профессиональная озабоченность, но и личная. - Абсолютно, - Шарль обернулся к нему, и его улыбка была идеальной, отработанной маской. - Соскучился по работе. Давайте уже покажем им, на что мы способны. Он был готов. Готов ставить результаты. Готов бороться за каждую десятую. Готов делать то, что у него получалось лучше всего - быть быстрым. А всё остальное... всё остальное он отложил в самый дальний угол своего сознания. И надеялся, что скорость поможет ему окончательно это забыть. Он не видел, как Макс Ферстаппен стоял у входа в гараж «Ред Булла» и смотрел на него издалека. Его взгляд был сложным - в нём была и боль, и понимание, и та самая решимость, которую Шарль видел в его глазах тем утром в Монако. Макс видел стену. И он уже не пытался её штурмовать. Он принял правила этой новой игры. Правила, которые установил Шарль. Паддок. Спустя несколько гонок. Они существовали в одном пространстве, но в параллельных реальностях. Их мира больше не пересекались. Встречи в паддоке, на пресс-конференциях, на трассе - всё это было теперь частью работы. Чёткой, отлаженной, лишённой всякого личного подтекста. Макс первые недели пытался. Он искал взгляд Шарля, пытался подойти, когда тот был один, начинал фразы: «Шарль, послушай...» или «Как ты...?» Ответом ему всегда было одно и то же. Холодный, пустой взгляд, который смотрел сквозь него. Вежливый, но безжизненный кивок. Или просто разворот спины, если они были не на людях. Шарль стал мастером избегания. Он не был груб. Он был абсолютно непроницаем. Он видел попытки Макса. Видел, как тот пытается что-то доказать своими действиями - стал более сдержанным с прессой, более уважительным на трассе. Но для Шарля это уже не имело значения. Та страсть , то хрупкое чувство безопасности, что начало было прорастать между ними, было вырвано с корнем тем вечером на вечеринке. И заново его уже не вырастить. Макс хотел быть рядом - и он был. Но он хотел быть рядом с тем Шарлем, который хотел быть рядом, который улыбался ему, который доверял. А того Шарля больше не существовало. Его место занял этот - холодный, собранный, неуязвимый гонщик, для которого Макс ферстаппен был просто конкурентом. №33. Не более. Новые стены вражды были возведены не из ненависти. Они были возведены из самосохранения. Они были толще, выше и прочнее, чем все предыдущие. Потому что они были построены на руинах того, что могло бы быть чем-то настоящим. Они больше не разговаривали. Их диалог теперь состоял из времён на табло, обгонов на трассе и редких, дежурных фраз на общих брифингах. Все было как раньше. Как в самые их напряжённые времена. Но теперь это было не жаркое пламя соперничества, а лёд. Тихий, безмолвный, беспощадный лёд. Макс в конце концов сдался. Он понял, что любая его попытка - это лишь напоминание Шарлю о той боли. И он отступил. Он принял эти новые правила. Он стал тем, кем Шарль теперь видел его - просто врагом. Соперником. Ничем больше. Их война возобновилась. Но на этот раз в ней не было страсти. В ней была лишь пустота и тихая, ноющая боль от того, что было потеряно безвозвратно. Они были разбиты оба. Но теперь они были разбиты в одиночку, каждый за своей стеной, неспособные и нежелающие протянуть руку помощи друг другу.