Встречи у реки

Храм предков был полон тишины, от которой закладывало уши. В воздухе висел запах ладана — густой, сладковатый, въедающийся в одежду. Свечи горели ровными рядами, их огонь дрожал от малейшего движения воздуха. Минхо ступал по каменным плитам, ощущая, как каждая его нога будто тянет за собой груз целой династии. Служители в белых одеждах сопровождали его, поднося чаши с рисом и кувшины с вином. За ним шла Хэван — плавно, не спеша, будто время во дворце всегда принадлежало ей. На голове её сиял венец, тяжёлый и высокий; лицо оставалось безупречно спокойным. Они остановились у алтаря. Перед ними стояли сосуды, украшенные тонкими узорами. Минхо поднял чашу вина, и капли упали на камень. Он склонился в поклоне — долго, пока в ушах не зашумела кровь. Рядом, почти синхронно, поклонилась Хэван. В её жесте не было колебаний: идеальная, как всегда. Когда обряд завершился, двери храма распахнулись, выпуская их наружу. Дневной свет ударил в глаза после полутьмы свечей. Минхо щурился, ощущая, как ветер колышет рукава его одежды. Хэван задержалась позади. Служанки поправляли складки её наряда, но она почти не замечала их. Она смотрела прямо на Минхо — взгляд её был холоден, как вода горной реки: прозрачный и тяжёлый. Он отвёл глаза первым. На каменной лестнице ждал Сынмин. Его руки были сложены за спиной, в руках — свиток в жёлтой обёртке. Когда Минхо приблизился, Сынмин поклонился и подал письмо. — Прибыло из Намхэ, — сказал он. Голос звучал негромко, но уверенно, как у человека, чьи слова всегда находят уши. Минхо развернул свиток. Чернила чужого писца ложились широкими, быстрыми мазками. Строчки были непривычно лёгкими, почти игривыми. Это само по себе резко отличалось от строгой каллиграфии Чосона. Он читал молча. Приглашение. Знак союза. Желание укрепить дружбу. Всё это привычные слова. Но затем взгляд зацепился за строчку: «Мы будем рады видеть Вашу вторую супругу, госпожу Енхи, о добродетели и красоте которой до нас дошли слухи». Минхо замер, и бумага чуть дрогнула в руках. — Енхи? — произнёс он. — Они просят именно её? Сынмин кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень интереса. — Именно так. Их правитель будто намеренно упомянул её. Минхо едва заметно усмехнулся. Внутри шевельнулось облегчение — с Енхи рядом ему было бы легче, мягче. Но он сразу представил лица министров. И взгляд Хэван. — Это невозможно, — сказал он тихо. Сынмин чуть склонил голову. — Совет назовёт это оскорблением для главной супруги, — согласился он. — Но, Ваше Величество… иногда уступка становится сильнее, чем твёрдость. Он сделал шаг ближе, понизил голос так, что слова были слышны только Минхо. — Для них не имеет значения порядок во дворце Чосона. Для них важен жест. Если они хотят видеть Енхи — значит, это способ приблизиться. Отказать будет хуже, чем согласиться. Минхо поднял глаза на небо. Между соснами виднелись куски голубизны, и ветер шумел в ветвях. Он вспомнил взгляд Хэван — ровный, холодный, и рядом представил улыбку Енхи, мягкую и тёплую. Ехать с одной значило бы провести дни в молчаливом напряжении. С другой — хотя бы дышать легче. Он сжал свиток в руках и кивнул. — Хорошо. Но совет будет в ярости. Сынмин чуть усмехнулся. — В ярости они бывают часто. Ваша задача — быть королём. Моя — убедить их, что это правильно. Минхо посмотрел на него и впервые за день почувствовал, как внутри стало чуть спокойнее. Зал совета был наполнен людьми и шумом. Свитки лежали грудами на низком столе, а свечи чадили, оставляя тёмные следы на бумаге. Когда Минхо вошёл, министры поднялись и поклонились, но в воздухе уже чувствовалось напряжение. Первым заговорил старший из них, низкий, грузный человек с густыми бровями: — Ваше Величество, вести из Намхэ… мы ознакомились. — Он сделал паузу, взгляд его был тяжёлым. — Их просьба неслыханна. Визит — честь, но сопровождать вас должна главная супруга. Это закон. Это порядок. Другой министр закивал так усердно, что венец на его голове качнулся: — Если мы уступим, это будет позором для дворца. Первая госпожа — лицо династии. Как можно заменить её на вторую? Минхо сидел, слушая, и видел, как с каждым словом министры всё громче поддерживали друг друга. Их голоса поднимались, как рой пчёл, и все твердили одно и то же: «нельзя, невозможно, унижение». Он хотел перебить, но в этот момент шагнул вперёд Сынмин. Он не повышал голоса, и потому все замолкли сами. — Господа министры, — сказал он спокойно, — вы говорите о порядке, но забываете о сути. Несколько человек нахмурились. — Для них, — продолжал Сынмин, — порядок другой. Для них важно показать дружбу. Они слышали о госпоже Енхи и хотят увидеть её. Это знак доверия. Если мы откажем — они решат, что мы холодны, или хуже — что скрываем её. — Но это… — начал один из министров, но Сынмин поднял руку, тонко, почти лениво. — Что унизительнее? — спросил он, и его взгляд скользнул по ряду лиц. — Принять их жест и показать, что Чосон силён и спокоен в своей власти? Или отвергнуть и дать им повод думать, что мы боимся нарушить собственный порядок? В зале повисла пауза. Сынмин склонил голову чуть набок, и на его губах мелькнула тень улыбки. — Настоящая сила — это когда можно позволить себе гибкость. Кто-то кашлянул. Другой министр отводил глаза. Те же, кто только что горячо кивал, теперь переглядывались, но уже не так уверенно. Минхо смотрел на всё это, и внутри него было странное чувство. Он видел, как легко Сынмин играет словами, как незаметно обращает их оружие против них же самих. И понял, что решение уже принято. Он поднялся. Тяжесть одежд потянула вниз, но голос прозвучал твёрдо: — Мы едем в Намхэ. Со мной будет госпожа Енхи. Сначала — тишина. Потом шелест — министры поклонились, нехотя, но поклонились. Сынмин стоял чуть позади, и его глаза блеснули — не радостью, не злорадством, а тем холодным спокойствием человека, который знает: партия выиграна. Минхо задержал взгляд на нём и едва заметно кивнул. Внутренние покои дворца наполнились суетой. Служанки перебирали свёртки с тканями, подбирали украшения, готовили дорожные сундуки. Воздух был насыщен ароматом ладана и сушёных трав. Енхи сидела у окна, и солнечный свет падал на её лицо, придавая ему ещё больше мягкости. Она смотрела на ткани, которые ей показывали, и улыбалась. — Я никогда не видела Намхэ, — сказала она тихо, и голос её дрожал лёгким волнением. — Говорят, там море сияет даже ночью. Служанки радостно закивали, подбирая для неё наряды с лёгкими, более светлыми оттенками — они сами словно чувствовали, что поездка будет особенной. Минхо вошёл ненадолго, и когда Енхи подняла глаза на него, в них светилась чистая радость. — Благодарю вас, Ваше Величество, — прошептала она, и в этом не было придворной выучки — только искренность. Он кивнул, стараясь не задерживаться дольше, чем нужно. Но, уходя, он поймал себя на мысли, что рядом с её улыбкой дорога и правда казалась легче. В другом крыле царила совсем иная тишина. Хэван сидела перед зеркалом, а служанка расправляла складки её тяжёлого ханбока. В комнате было прохладно, словно даже свет не задерживался в углах. Она молчала, пока девушка не осмелилась заговорить: — Госпожа, вам подготовить дорожные вещи? Хэван подняла глаза, и в них не было ни гнева, ни слёз — только холодное спокойствие. — Нет. — Её голос прозвучал ровно. — Я остаюсь здесь. Служанка склонилась, испуганно молча кивнув. Когда дверь закрылась, Хэван осталась одна. Её руки лежали на коленях, тонкие пальцы сжались в складках ткани. Она знала, что её место при обрядах незыблемо. Но знала и другое: трон уже выбрал, с кем хочет ехать. Минхо, выйдя из женских покоев, чувствовал, как между двумя женщинами в его жизни тянется всё более ощутимая пропасть. Енхи — свет, мягкость, дыхание. Хэван — тень, холод, долг. И в этом разрыве скрывалась тишина, которая казалась громче любых слов.

***

Дорога тянулась бесконечно. Колёса повозок скрипели на камнях, кони фыркали, а пыль ложилась на край одежды. Минхо сидел внутри повозки, но и там чувствовал запах сухой земли и смолы. Временами он приподнимал занавес и смотрел на дорогу: поля сменялись горами, деревни — пустыми равнинами. Люди склонялись на коленях, когда караван проходил мимо, и он кивал едва заметно, зная, что для них важен даже этот кивок. Сынмин ехал рядом, верхом. Его фигура казалась неподвижной, будто он был частью седла и коня. Ветер развевал полы его тёмного плаща, но он ни разу не оглянулся назад. Минхо знал — Сынмин видел всё и всех, даже не поворачивая головы. Иногда ветер приносил обрывки разговоров слуг или стук деревянных колёсных ободов. Всё это смешивалось в единый гул, от которого Минхо невольно засыпал на короткие мгновения. В такие минуты ему снились другие дороги — те, что он проезжал много лет назад, когда был ещё не королём, а принцем. Тогда всё казалось новым. Дороги Намхэ были ярче, люди — громче, их поклоны короче и не столь тяжёлые. Он помнил их одежду — лёгкую, разноцветную, с узорами, каких не носили в Чосоне. И море. Впервые увиденное море. Он тогда долго стоял на берегу, пока ветер бил в лицо, и думал, что в нём нет границ. Когда суша кончилась и караван достиг гавани, воздух переменился. Теперь он был солёным, тяжёлым, пахнущим водорослями и рыбой. На пристани кричали чайки, служанки держали платки к лицу, пытаясь скрыться от ветра. Минхо сошёл на каменный настил. Перед ним покачивался корабль с натянутыми парусами. Дерево было отполировано солью и временем, и верёвки скрипели, словно жаловались на каждое движение моря. Когда он поднялся на борт, корабль сразу ожил. Мачты вздрогнули, парус поймал ветер, и палуба мягко качнулась. Сынмин встал рядом, глядя вперёд, его лицо оставалось строгим, будто море для него было не чудом, а ещё одной страницей отчёта. Минхо вдохнул глубже. Солёный воздух обжёг лёгкие, и в памяти вспыхнула та юношеская поездка — он, тогда ещё принц, стоящий у борта и не знающий, что ждёт впереди. Тогда море было свободой. Сейчас оно казалось испытанием. Он долго смотрел на горизонт, где небо и вода сливались в одно. И думал: что принесёт ему эта дорога? Палуба стонала под ногами, мачты скрипели, а ветер рвал паруса так, что они пели над головами. Для Минхо это было возвращением к знакомому — запах соли, шум волн, бесконечный горизонт. Он стоял у борта и смотрел вдаль, когда рядом послышались лёгкие шаги. Енхи, прижимая к груди рукава, осторожно вышла из своей каюты. Её глаза сияли, будто она попала в мир из сказок. — Какое огромное… — она не договорила, потому что ветер сбил её слова, и только улыбка закончила фразу. Она подошла к борту, и волосы выбились из причёски, хлестнули по щеке. — Я никогда не думала, что оно действительно такое бескрайнее. Минхо смотрел на неё, и внутри что-то дрогнуло. Её восторг был чистым, как у ребёнка. Никакой придворной сдержанности, никакой выученной маски — только искреннее изумление. Но вскоре её лицо побледнело. Она крепче схватилась за край борта, и в глазах мелькнул испуг. — Ваше Величество… — прошептала она, — кажется, со мной что-то не так… Минхо сразу понял. Он положил руку ей на плечо — крепко, но мягко. — Морская качка, — сказал он. — Это пройдёт. Она судорожно вдохнула, закрыв глаза, и попыталась выровнять дыхание. Минхо подвёл её к скамье под тенью паруса и усадил. Сам остался рядом, удерживая её руку в своей. — Простите… — Енхи прижала ладонь к губам, и голос её дрожал. — Я совсем не умею… Минхо посмотрел на неё. И вдруг ощутил, что не раздражение, не усталость — а какое-то странное облегчение расправляется в груди. — Не извиняйся, — сказал он. — Это нормально. Она открыла глаза, и в них был стыд, перемешанный с благодарностью. Минхо чуть улыбнулся — едва заметно, так, как давно не улыбался никому во дворце. — Знаешь, — произнёс он тихо, — твои реакции делают этот путь живым. Всё вокруг кажется привычным, а ты напоминаешь, что мир всё ещё способен удивлять. Даже если это качка. Енхи рассмеялась сквозь слабость — коротко, звонко, будто ветер вырвал из неё этот смех. Минхо задержал на ней взгляд и подумал, что, может быть, именно в таких моментах и скрывается настоящее дыхание жизни. Корабль медленно вошёл в гавань. Сначала слышался только плеск волн и скрип досок, но чем ближе они подходили к берегу, тем громче становился шум. Гавань Намхэ кипела жизнью. Воздух был густ от запаха соли, жареной рыбы и пряных трав. Люди толпились вдоль пирса — торговцы с тканями в руках, дети, махавшие ладонями, женщины в ярких платьях, усыпанные бусинами. Их одежда была куда свободнее и пёстрее, чем строгие ханбоки Чосона: красные, зелёные, жёлтые оттенки переливались на солнце. Когда трап опустили, раздался звон барабанов и флейт. Встречающие склонялись, но не в холодной тишине, а с радостным гулом, словно приветствовали долгожданных гостей, а не отдалённых союзников. На берегу стоял сам правитель Намхэ. Широкоплечий, с густой бородой, в одежде, расшитой золотыми узорами. Он не ждал, пока Минхо подойдёт — сам сделал шаг вперёд, раскинув руки. — Друг мой! — громко сказал он на языке, слегка отличавшемся по звучанию, но понятном. — Сколько лет прошло! Добро пожаловать в мой дом! Его смех прокатился, как гром. Минхо, сохраняя достоинство, поклонился, но правитель тут же схватил его за руки, будто старого знакомого. Рядом с ним стоял юноша — светловолосый, с голубыми глазами и веснушками на скулах. Его улыбка была широкой, открытой, а движения — живыми, чуть небрежными. Он явно не умел и не хотел скрывать свою радость. — Это мой сын, Ёнбок, — представил его правитель. — Половина крови от моря, половина — от моего сердца. — Добро пожаловать, Ваше Величество, — сказал Ёнбок. Его голос был мягким, но в нём звенела энергия. Он низко поклонился, но глаза его искрились живостью. Минхо кивнул в ответ. Он заметил, как Енхи, стоявшая рядом, невольно улыбнулась — и сама словно расцвела от их приёма. Сынмин, напротив, стоял чуть позади, лицо его оставалось неподвижным, но взгляд бегло отмечал всё: толпу, жесты, даже цветы, которыми осыпали проход. Музыка загремела громче, и процессия двинулась к дворцу Намхэ. Дороги были устланы тканями с яркими узорами, жители осыпали гостей лепестками цветов. Люди смеялись, переговаривались, и всё вокруг казалось слишком живым — так, что у Минхо внутри появилось странное чувство: будто он снова юноша, приехавший в мир, где нет привычных границ. Дворец Намхэ встретил их шумом и светом. На ступенях, ведущих к высоким воротам, стояли девушки с корзинами цветов и осыпали гостей лепестками. Внутри, под расписными сводами, играли музыканты, а от длинных столов тянулись запахи пряных блюд и свежего вина. Правитель шагал впереди гостей так, будто вёл их по собственному саду. Его голос звучал громко, смех раскатывался по залу, и каждый, кто встречался им на пути, спешил склониться и улыбнуться. Минхо шёл рядом, сохраняя сдержанный шаг, а Енхи, чуть прижимая рукава к груди, ловила глазами всё вокруг: светящиеся фонари, тканые ковры, танцовщиц в переливающихся одеждах. Её улыбка была тёплой, и даже усталость пути словно исчезла. — О, вы должны увидеть наш сад при луне! — воскликнул Ёнбок, легко вклинившись между ними. — Цветы там раскрываются только ночью, и воздух становится сладким, как мёд. Он говорил быстро, жестикулируя так, что рукава его одежды взлетали, словно крылья. Потом подхватил Ёнхи под руку и увёл к окну, показывая далёкие огни, отражавшиеся в воде. Минхо на мгновение задержался, наблюдая. В улыбке Ёнхи было столько живости, что он поймал себя на том, что давно не видел её такой во дворце. Сынмин стоял чуть позади, неподвижный, с тем самым строгим выражением лица, которое не менялось даже под шум музыки. Но его глаза скользили по залу: задерживались на лицах, на движениях, на каждой мелочи, как будто всё это было не праздником, а текстом, который он должен прочесть и запомнить. Правитель хлопнул в ладони, и зал наполнился весельем. Танцовщицы закружились, посыпались новые лепестки, и зал зазвенел смехом. Минхо почувствовал, как шум накрывает его, но не давит — скорее кружит, как вино. Когда музыка чуть стихла и танцовщицы разошлись, Ёнбок снова оказался рядом. Он наклонился к Ёнхи с таким видом, будто собирался рассказать тайну. — Госпожа, позвольте показать вам ваши покои. Из окна видно море — сегодня там особенно красиво. Ёнхи взглянула на Минхо, словно спрашивая разрешения. Он кивнул. И юноша, почти не скрывая радости, повёл её прочь из зала, наполняя пространство вокруг себя быстрыми словами и улыбками. Правитель положил руку на плечо Минхо и мягко подтолкнул его в сторону другой двери. — Пусть молодые любуются видами, — сказал он. — А мы с тобой, друг мой, поговорим о том, что не меняется даже тогда, когда море шумит. Они вошли в меньший зал, стены которого были затянуты тканями с золотым орнаментом. На низком столе уже ждал чай, пар поднимался из чаш. Правитель уселся, но не на возвышение, а рядом, словно не было между ними разницы в положении. — Я знал твоего отца, — начал он после короткой паузы. Его голос стал тише, серьёзнее. — Он был человеком твёрдым, как камень, и именно поэтому — хрупким. Камень легко расколоть, если знать, куда ударить. Минхо опустил взгляд в чашу, где колыхалась поверхность чая. — Он ушёл внезапно. — Слова прозвучали сухо, но внутри всё ещё отзывалась боль. Правитель кивнул. — Я слышал. И потому скажу: не будь слишком похож на него. Люди думают, что сила в жёсткости. Но иногда сила — в том, чтобы наклониться, как дерево под ветром, и выпрямиться, когда буря утихнет. Он взял чашу, пригубил и усмехнулся. — Союз между нашими землями держится не только на бумаге. Его держит доверие. Твоё слово — и моё слово. Мы оба понимаем, что соседи всегда смотрят друг на друга с подозрением. Но если ты будешь говорить со мной так, как мы сейчас сидим — без церемоний и стен, — то ни один враг не посмеет встать между нами. Минхо поднял глаза. В голосе правителя не было игры — только тяжесть прожитого опыта. — Я слушаю вас, — тихо сказал он. Правитель положил ладонь на стол, и золотой узор ткани вспыхнул в свете свечи. — Тогда слушай: я хочу, чтобы твой Чосон оставался рядом с нами не из страха, а из выбора. Так же, как и мы с вами. И ради этого стоит иногда позволять себе гибкость. Даже если министры ворчат, а жёны бросают холодные взгляды. Минхо почувствовал, как эти слова ложатся глубже, чем хотелось бы. Правитель отставил чашу, шум в зале за дверью казался далёким и глухим. — Ты был здесь однажды, — сказал он. — Принц, тихий, задумчивый. Я помню тот взгляд. Не юноша, а человек, на чьи плечи уже давят годы, которых он ещё не прожил. Минхо медленно поднял глаза. Воспоминания сами накрыли его. Он помнил ту поездку: дорога, море, этот же зал. Тогда всё казалось расплывчатым, словно мир потерял очертания. Он бродил по саду Намхэ, глядя на воду, и внутри была пустота, от которой не спасал ни шум праздников, ни песни. Он помнил, что в те дни почти не спал, уходил от слуг и долго стоял у берега, где море било камни. В каждом ударе волны он слышал вопрос: «Почему?» И не находил ответа. — Да, — произнёс он негромко. — Я был здесь. Правитель усмехнулся, но не насмешливо. — Тогда я подумал: что же могло так давить на мальчишку, чтобы он выглядел старше своего отца? Я хотел спросить, но сдержался. У каждого свои тени. Слова задели глубже, чем Минхо ожидал. Джисон снова встал перед глазами — у реки, в том утреннем свете, когда он оставил ему только письмо и пустоту. Сердце будто сжалось в груди. — Вы правы, — сказал Минхо. Голос его звучал спокойно, хотя внутри кипело. — Тогда на моих плечах лежало слишком многое. Правитель положил ладонь на стол, слегка наклонившись вперёд. — Скажу тебе так: каждый король несёт бремя. Но если он позволяет ему давить слишком сильно, он ломается. Если он делится им — он становится сильнее. Не забывай об этом, друг мой. Минхо отвёл взгляд, но кивнул. Его пальцы чуть дрогнули над чашей. Он подумал, что делиться можно с братом, иногда с Хёнджином… но не с тем, с кем хотел бы больше всего. Снаружи раздался звонкий смех Ёнбока — юный, живой, как порыв ветра. И Минхо почувствовал, как эта лёгкость режет его воспоминания, словно свет, пробивающийся в старую трещину.

***

Коридоры дворца Намхэ тянулись длинными галереями, украшенными фонарями и тканями с золотыми узорами. Минхо шёл в окружении слуг и Сынмина; за окнами слышались отголоски музыки и смеха, но шаги их процессии были сдержанными и чёткими. На повороте вдруг возник Ёнбок. Он буквально выскочил из соседнего прохода, и служанки едва успели отойти в сторону. Лицо его сияло, будто он ждал этого момента. — Ваше Величество! — воскликнул он, и, не дожидаясь, пока Минхо сделает шаг, оказался прямо перед ним. — Какая удача встретить вас! Он чуть поклонился, но тут же распрямился, словно церемония — лишь тонкая вуаль, скрывающая живую радость. — Я как раз собирался выпить чаю. А ведь у нас с вами не такая уж большая разница в возрасте. Уверен, мы нашли бы, о чём поговорить. — Ёнбок улыбнулся шире, глаза его сверкали. — Я так много слышал о правителе Чосона. Упустить возможность провести вечер в вашей компании — было бы преступлением! Минхо остановился, немного ошеломлённый его напором. Сынмин сделал шаг вперёд, нахмурившись. — Его Величество устал с дороги, — сухо заметил он. — Сейчас ему лучше отдохнуть. Ёнбок даже не моргнул. Он легко повернулся к Сынмину, склонив голову чуть набок. — Усталость проходит с хорошим чаем, господин секретарь. Разве нет? Сынмин сузил глаза, но промолчал. — Тогда решено! — продолжил Ёнбок, словно спор уже был выигран. Он схватил Минхо за руку — легко, но настойчиво, так, что все слуги замерли, не зная, как реагировать. — Прошу, Ваше Величество. Пусть господин секретарь займётся вашими вещами. Я обещаю, что не отниму у вас слишком много времени. Он говорил с такой уверенностью и искренней улыбкой, что отказать было бы равносильно оскорблению. Минхо на миг встретился взглядом с Сынмином. Тот, не скрывая раздражения, склонил голову, словно уступая неохотно. И вот Минхо уже шёл рядом с Ёнбоком, слушая, как тот вполголоса рассказывает о ночных фонарях в саду и редких чаях, привезённых с юга. Юноша шагал быстро, почти увлекая его за собой, и вся его фигура дышала живостью, которой в последние годы Минхо так не хватало. Покои Ёнбока оказались просторными и яркими. На низком столике уже стоял чайник с тонкими фарфоровыми чашами, рядом — фрукты и сладости, будто он заранее знал, чем угощать гостя. — Прошу, устраивайтесь! — Ёнбок махнул рукой, и служанки сразу разлили чай. Он сам плюхнулся напротив Минхо, но даже сидя, не мог усидеть спокойно: то поправлял рукава, то поворачивался к окну, то снова возвращался взглядом к собеседнику. — Я столько слышал о вас, — начал он быстро. — Что вы строгий, серьёзный, не любите лишних слов… Но, честно сказать, я в это не верю. — Ёнбок прищурился, и уголки его губ дрогнули. — Ни один человек не может быть всегда таким. Даже король. Минхо поднял чашу, скрывая лёгкую тень улыбки. — Слухи часто преувеличивают. — Ах, слухи! — Ёнбок отмахнулся. — Отец говорит, что слухи — это цветы на ветру. Я же думаю, что это сорняки. Но иногда именно они и правдивее всего. Он сделал большой глоток чая и шумно выдохнул, наслаждаясь ароматом. — Знаете, что мне нравится в гостях? У них всегда есть тайны. А я ненавижу скуку. Поэтому… — Ёнбок чуть подался вперёд, блеснув глазами. — Возможно, вам стоит позволить себе немного развлечений после дороги. У меня есть прекрасные певички, музыкантши… — он выдержал паузу, а потом, почти шёпотом, но с явной игривостью добавил: — Или, может быть, Его Величество предпочитает парней? Минхо едва не поперхнулся. Чай обжёг горло, и он закашлялся, поспешно прикрывая рот рукой. Ёнбок расхохотался — звонко, искренне, будто сказал самую невинную шутку. Он тут же похлопал Минхо по спине, словно старого друга. — О, простите, простите! — смеялся он, даже не думая извиняться всерьёз. — Вы так отреагировали, будто я предложил вам взойти на крышу дворца голым! Минхо выровнял дыхание, поставил чашу обратно и посмотрел на него с тем самым строгим взглядом, что пугал даже министров. Но Ёнбок лишь улыбался шире. — Я всего лишь говорю, что у каждого человека есть свои радости, — продолжил он легко. — А я люблю угадывать их. Минхо отвернулся к окну, пытаясь скрыть, что сердце ударило сильнее, чем должно было. Сама лёгкость, с которой юноша бросил эти слова, казалась безумной — и одновременно освобождающей. Ёнбок снова налил ему чай и, протягивая чашу, подмигнул: — Расслабьтесь, Ваше Величество. Сегодня я обещал вам только чай. Всё остальное — шутки. Смех Ёнбока постепенно стих, но в глазах ещё оставались искорки. Он подвинул к Минхо блюдо с фруктами и сам взял ломтик, с хрустом откусив. — Знаете, здесь слишком много людей, — сказал он, указывая рукой куда-то в сторону. — Дворец полный: братья, сёстры, дяди, тёти, слуги, министры… Но в такие вечера я всегда чувствую себя самым одиноким человеком на свете. Минхо вскинул брови, не ожидая такого признания. Ёнбок же говорил легко, словно это не имело значения. — Старший брат всегда занят делами государства. Второй — тише воды, ниже травы, он считает, что я только позорю семью. — Ёнбок усмехнулся. — Может, они и правы. Я люблю танцевать, люблю музыку, люблю смеяться громко. А здесь всё любят, когда ты серьёзен и молчалив. Он снова налил себе чай и взмахнул рукой, как будто отгонял невидимую муху. — У меня десятки сестёр. Красивые, умные, хитрые. Но, знаете, когда нас много, то мы для отца скорее украшение, чем дети. Он всех нас любит по-своему, но я никогда не знал, каково это — быть единственным, особенным. Минхо молча слушал, и в его сердце кольнуло что-то знакомое. Он вспомнил своё детство во дворце, где он всегда был «наследник», «сын короля», но не просто мальчик. Чанбин был ближе к этой простой роли — младший брат, не отягощённый короной. А у него самого не было права на «просто». Ёнбок откинулся назад, уставившись в потолок. — Иногда мне кажется, что дворцы все одинаковые. Стены разные, но воздух один: в нём слишком много правил, слишком мало свободы. Он резко повернулся к Минхо, снова улыбаясь, как будто сменил маску. — Но сегодня всё иначе. У меня в гостях сам правитель Чосона! Разве это не праздник? Минхо взял чашу и сделал глоток. Чай был сладковатым, с лёгкой горчинкой, и в груди разлилось странное тепло. — Удивительно, — произнёс он, — но вы умеете говорить так, будто каждое слово — шутка, а каждое признание — тайна. Ёнбок рассмеялся. — Это потому, что я никогда не знаю, где кончается правда и начинается шутка. И, честно сказать, мне всё равно. Главное, чтобы было интересно. Он снова подался вперёд, заглядывая Минхо в глаза. — Скажите, Ваше Величество… вам интересно сейчас? Минхо чуть замедлил дыхание, отвечая не сразу. Чай в чаше дрожал от лёгкой качки стола, а взгляд Ёнбока был слишком прямым, слишком живым. — Интересно, — наконец сказал Минхо, — наблюдать, как вы говорите. Ёнбок усмехнулся. — А я уж думал, вы скажете «утомительно». Он вытянулся на подушке, облокотился на ладонь. Несколько мгновений молчал, будто собирался с мыслями, и вдруг сказал совсем другим, неожиданно серьёзным тоном: — Знаете… В этом огромном дворце, полном людей, у меня есть только один настоящий друг. Минхо вскинул взгляд. — Мой Хани, — продолжил Ёнбок. — Я встретил его у берега. Он был тогда как тень — голодный, мокрый, глаза пустые. Я не смог оставить его. Привёл во дворец. И знаете что? — Ёнбок улыбнулся мягко, но уже без своей привычной дерзости. — С тех пор он рядом. Не как слуга, не как придворный… а просто как человек, который понимает меня. Минхо сжал пальцы на чаше. В груди что-то болезненно откликнулось, хотя он ещё не знал, чего именно. Ёнбок резко выпрямился, и его лицо снова озарила та самая лёгкость. — Ах да! Ведь он тоже из Чосона. Что за нелепость — скрывать его от вас! — Ёнбок повернулся к открытому проходу и крикнул так громко, что служанки в коридоре вздрогнули: — Хани, солнце моё! Подойди сюда! Познакомься с нашим дорогим гостем! Слова звенели в воздухе, как набат. Минхо почувствовал, как сердце ударило слишком сильно, и пальцы едва не выронили чашу. В груди всё сжалось в ожидании. Послышались шаги. Сначала лёгкие, едва заметные, потом всё отчётливее. В проёме появился молодой человек в простой, но аккуратной одежде. Свет ламп упал на его лицо — и Минхо почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Джисон. Не мальчишка с берега реки, а мужчина. Чуть выше, плечи крепче, черты лица резче. Но взгляд… тот самый взгляд, в котором всегда теплилось солнце, даже в самый холодный день. Минхо застыл, сжав пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. Мир вокруг будто растворился: ни запаха чая, ни голоса Ёнбока — только он и этот взгляд, пусть и спокойный, чужой. — Вот он, — с гордостью сказал Ёнбок. — Джисони. Мой друг и помощник. Человек, которому я доверяю больше, чем себе самому. Джисон склонил голову в поклоне. Его движения были безупречно ровными, взгляд не задержался ни на миг дольше положенного. Ни одного признака узнавания. — Честь служить вам, Ваше Величество, — произнёс он спокойно. Голос его был мягким, но чужим, как будто между ними стояли годы и стены. Минхо хотел что-то сказать, но горло сжало так, что слова не выходили. Ёнбок уже продолжал, не замечая тишины: — Разве я не прав? Разве не чудо? Найти такого человека на берегу, когда мир хотел оставить его ни с чем. Теперь он — часть моего дворца, часть моей жизни. Минхо с трудом поднял чашу, чтобы скрыть дрожь пальцев. Чай обжёг губы, но это было лучше, чем показать, что в груди бушует шторм. Джисон всё так же стоял с опущенными глазами, словно никакой реки, никакого прошлого не существовало. Минхо не мог отвести взгляд. Как бы он ни старался сосредоточиться на чаше в руках, на голосе Ёнбока, на огнях лампад вокруг — всё рушилось. Его взгляд снова и снова возвращался к Джисону. К линии его плеча, к знакомым глазам, к самому факту, что он здесь, в нескольких шагах, и притворяется чужим. Ёнбок болтал без умолку: — …а ещё у нас есть пруд, там плавают золотые карпы, и если бросить им в воду лепестки жасмина, они подплывают прямо к руке. Вам нужно это увидеть! Ах, и ещё у меня есть певец, голос у него как у самой весны, я хотел бы пригласить его завтра для вас… Слова падали мимо, как дождь. Минхо не слышал их — только шум крови в ушах и тяжесть в груди. Ёнбок, наконец, заметил тишину. Он наклонился, чуть прищурившись. — Ваше Величество? Всё ли в порядке? Минхо отмер, поднял голову. — В порядке, — сказал он, но голос его дрогнул, предательски выдав смятение. Ёнбок проследил его взгляд — и улыбка медленно расплылась на лице. Он понял это по-своему. — А-а… — протянул он с лукавой теплотой. — Кажется, нашему гостю приглянулся мой Хани. Джисон резко поднял глаза. В них мелькнул испуг — настоящий, живой, словно на миг с него слетела маска спокойствия. — Прошу прощения, господин, — тихо сказал он. — У меня ещё много дел. Я должен идти. И, низко поклонившись, поспешил к двери. Минхо дёрнулся. Ноги сами хотели подняться, шагнуть за ним, остановить. Он уже потянулся, но рука Ёнбока легла ему на плечо. Лёгкая, но настойчивая. — Если Его Величество так заинтересован, — сказал он игриво, — я могу организовать вам вечер, когда Хани будет только вашим собеседником. Эти слова ударили сильнее, чем Минхо ожидал. Он резко вдохнул, как будто вернул себе воздух. Взгляд потемнел, голос стал холоднее и ровнее: — Нет. Я устал. Хочу отдохнуть в своих покоях. Ёнбок вскинул руки, улыбаясь беззаботно. — Как скажете! Я не настаиваю. Он позвал слуг, и они тут же склонились, готовясь проводить гостя. Минхо поднялся, чувствуя, как шаги становятся тяжелее, чем должны быть. В груди всё ещё звенело: тот взгляд, испуг Джисона, его слова. Но дверь уже закрывалась за его спиной.