Встречи у реки

Большой зал для трапезы был наполнен светом. Факелы отражались в полированных колоннах, длинные столы ломились от блюд — тушёная рыба, маринованные овощи, мясо в пряных травах. Слуги тихо скользили вдоль рядов, подливая вино в чаши и меняя блюда, едва только они пустели. Во главе стола сидел правитель Намхэ. Его смех звучал так же громко, как и на пирсе, а широкие жесты делали каждое слово весомым. По обе стороны разместились его сыновья: старший, Доук, статный и сдержанный, смотрел на гостей внимательным, почти испытующим взглядом; средний был молчаливее, больше слушал, чем говорил; а Ёнбок то и дело перескакивал от темы к теме, наполняя воздух лёгкими шутками. Минхо сидел рядом с правителем, сохраняя прямую осанку и ту сдержанность, что годами выучена во дворце Чосона. Он редко брал слово, но каждое его замечание встречалось вниманием. — Ваше Величество, — обратился вдруг Доук, положив палочки на край блюда, — в нашем саду установлены новые мишени для стрельбы. Было бы честью увидеть, как вы обращаетесь с луком. Слуги сразу оживились, кто-то даже поднял голову, будто готов был бежать за оружием. Минхо чуть кивнул. — Я буду рад составить вам компанию. — Ох, только не лук! — тут же вмешался Ёнбок, закатив глаза. Он отбросил палочку и подался вперёд, глядя то на Минхо, то на брата. — Разве это не скука? Сухие выстрелы по деревянным щитам… Наши музыканты куда интереснее! Он хлопнул ладонью по столу, и браслеты на его запястье звякнули. — Я хотел показать вам лучших певцов и танцоров. Ах да! — Ёнбок хитро прищурился и, улыбаясь, добавил: — И, конечно же, моего Хани. Он поёт божественно. Я уверен, это понравится Его Величеству. Вино в чаше Минхо едва дрогнуло. Он не поднял глаз, только чуть медленнее сделал вдох, сдерживая себя. Молчание повисло на миг, и тогда правитель громко рассмеялся. — Хватит! — сказал он, ударив ладонью по столу так, что бокалы зазвенели. — Не перегружайте нашего гостя! У нас будет время и для лука, и для музыки. — Конечно, отец, — с готовностью кивнул Доук. Ёнбок откинулся назад, улыбаясь ещё шире, будто победил в споре, даже если его прервали. Минхо поднял чашу и сказал ровно, почти холодно: — Времени хватит на всё. И сделал глоток. Вино было терпким, обжигающим, но он не поморщился. Лишь позволил чаше скрыть то, что в груди всё ещё звучало имя, произнесённое чужим голосом. Слуги подносили новые блюда, чаши наполнялись, и шум зала рос, как прибой. Правитель Намхэ рассказывал истории о своих путешествиях — как переплывал бурные реки, как спорил с торговцами в далёких землях. Каждый его рассказ сопровождался смехом и жестами, и даже самые молчаливые из присутствующих улыбались. — Союзы, — сказал он в какой-то момент, поднимая чашу, — не строятся только на бумаге. Они строятся на вине, которое мы пьём вместе, на хлебе, который делим, на том, как наши сыновья и дочери смотрят друг на друга за этим столом. Доук кивнул серьёзно, словно утверждая каждое слово. — Именно так. Бумага горит, печати стираются. Но если люди привыкнут делить радости и заботы — никакой враг не сможет их разорвать. Минхо слушал, отвечал короткими фразами, но внимательность не отпускала его. Он чувствовал: это не пустые речи, а намёки. Соседи хотели не только дружбы, но и большего — браков, связей, обязательств. Он взял кусочек рыбы, но взгляд его скользил дальше. По краю зала двигались слуги: одни меняли блюда, другие наполняли кувшины. Их лица тонули в полутьме. Минхо почти не отрывался от их силуэтов, выискивая знакомую походку, знакомый поворот головы. Сынмин, сидевший чуть позади, как будто заметил это. Его глаза задержались на лице короля, потом на бокале, который тот сжал чуть крепче, чем нужно. Но он ничего не сказал — только сдержанно склонил голову, будто сделал пометку в памяти. Ёнбок в это время снова оживился: — Я говорю, отец, стоит показать наш сад! При луне он вдвойне прекрасен, а если добавить музыку, это будет праздник, который Его Величество запомнит! — Музыка, — хмыкнул правитель, — всегда у тебя на языке. — Потому что музыка — это жизнь! — с улыбкой воскликнул Ёнбок и тут же снова повернулся к Минхо: — Вы согласны? Разве не прекраснее звуков лука и натянутой тетивы — слышать голос, который тронет душу? Минхо медленно отставил чашу. Его взгляд невольно скользнул по залу и на мгновение задержался на тёмной фигуре слуги, что подносил кувшин с вином. Сердце ударило чаще — но слуга отвернулся слишком быстро, и он не был уверен. Трапеза подошла к концу: чаши опустели, свечи в бронзовых подсвечниках догорели, и шум большого зала постепенно стихал. Правитель поднялся первым, и все встали следом. Музыка сменилась лёгкой, торжественной мелодией, сопровождая их шаги во двор. После трапезы они вышли во двор. Воздух был свежим, холодным, на траве ещё блестела роса. Ветер с моря приносил запах соли. Слуги следовали за ними, но держались на расстоянии, и звуки шагов гулко отдавались в утренней тишине. Разговоры продолжились. Правитель и Сынмин шагали рядом, обсуждая торговые пути и караваны, старший сын задавал уточняющие вопросы. Минхо слушал, отвечал коротко, но его глаза блуждали — по лицам слуг, по тёмным силуэтам в арках, по каждому движению, которое могло бы быть знакомым. Он ловил себя на том, что ищет только одно лицо. Ёнбок всё время держался ближе всех, наполняя тишину своей болтовнёй: — А завтра я покажу вам наш сад в полной красе! При луне фонтан словно дышит серебром, а певцы устроят для вас настоящий праздник. И, конечно же, Хани — вы должны услышать, как он поёт. Я уверен, что его голос способен смягчить даже сердце самого сурового министра. Он засмеялся, и в его глазах сверкнула насмешливая искра, будто он снова поддразнивал собеседника. Минхо шагнул чуть быстрее, пытаясь скрыть, как кольнуло сердце при этом имени. В этот момент вперёд выступил Доук. Его голос прозвучал твёрдо, но без нажима: — После еды самое лучшее — немного стрельбы. Это освежает ум и держит тело в тонусе. Ваше Величество, позвольте мне сопроводить вас к нашим мишеням. Ёнбок резко вскинул голову. — Опять ты со своим луком! — с возмущением воскликнул он. — Разве можно тратить время на скучные упражнения, когда рядом столько прекрасного? Доук повернул к нему голову, и в его глазах сверкнула холодная усмешка. — Тогда будь любезен, брат. Составь компанию госпоже Ёнхи. Она наша гостья, и ей будет куда приятнее услышать твои бесконечные истории, чем наблюдать за стрельбой из лука. Ёнбок замер, а потом медленно улыбнулся, чуть склонив голову, будто в поклоне, но в этой улыбке читалось больше дерзости, чем покорности. — Что ж, возможно, ты прав, — сказал он мягко. — Но не думай, что ты выиграл эту партию. И, развернувшись, направился в сторону, где ждала Ёнхи. Площадка для стрельбы находилась в глубине сада. Высокие бамбуковые щиты стояли рядами, на каждом мишени из плотной соломы. Над ними развевались узкие флажки — ветер то поднимал их, то прижимал к древку. Слуги разложили луки на низком столике. Доук первым взял оружие, легко, привычно. Проверил тетиву — короткий звон разнёсся в тишине. Минхо подошёл следом. Древесина была прохладной, гладкой, и в ладонях тут же отозвалась памятью — годы тренировок, детство во дворце, когда лук был не игрушкой, а обязанностью наследника. — Прошу, — сказал Доук и сделал шаг в сторону, предоставляя гостю первую очередь. Минхо взял стрелу. Поднял лук. Вдохнул глубже, позволяя ветру коснуться лица. Натянул тетиву. Мышцы напряглись, дыхание стало ровным. Всё вокруг сузилось до тонкой линии — глаза, наконечник стрелы, центр мишени. Он отпустил. Стрела ударила в середину. Солома загудела от точного удара. — Великолепно, — ровно сказал Доук. Минхо лишь кивнул. Взял вторую стрелу, снова натянул тетиву. Движения тела были уверенными, но мысли цеплялись за иное: вдалеке, у края площадки, двигались слуги, держа подносы и кувшины. Минхо невольно скосил взгляд. На мгновение он увидел знакомый силуэт. Походка, изгиб плеча, то, как рука поправила край ткани… Сердце ударило так резко, что дыхание сбилось. Тетива сорвалась слишком рано. Стрела вонзилась в край щита, едва не соскользнув. — Случайность, — заметил Доук, нахмурив брови. — Уверен, следующий выстрел будет точнее. Минхо взял новую стрелу. Сосредоточился. Звук крови в ушах мешал тишине сада, но он заставил себя сосредоточиться на цели. Вдох. Выдох. Выстрел. Стрела снова легла близко к центру. Он не позволил себе выдать ни дрожи, ни волнения. Но взгляд то и дело возвращался к тому месту, где среди прочих стоял один слуга, не поднимая глаз. Стрела Доука вонзилась почти в самый центр. Он опустил лук, выдохнул и повернулся к Минхо. — Хорошая разминка, — сказал он. — Но сидеть во дворце всё утро скучно. Позвольте, Ваше Величество, я покажу вам одну из сторожевых застав у побережья. Отсюда недалеко, всего с час верхом. Минхо кивнул. — Почему бы нет. Доук щёлкнул пальцами, и один из слуг тут же склонился перед ним. — Передай, пусть готовят лошадей. Слуга торопливо поклонился и ушёл. Минхо уже отвёл взгляд, когда увидел, кто появился рядом. Джисон. Он вышел из-за спины, неся в руках сбрую. На нём был простой тёмный ханбок, волосы собраны в тугой узел. Он не смотрел прямо на Минхо — взгляд был опущен, движения точные, выверенные, словно он давно привык к этой работе. — Джисон, — сказал Доук, — сам займись упряжью. Я хочу, чтобы всё было готово быстро. — Да, господин, — тихо ответил Джисон. Голос был почти тот же, что и в памяти Минхо — чуть ниже, чем у мальчишки у реки, но всё такой же узнаваемый. Минхо не сделал ни шага вперёд, но пальцы его сжали рукоять лука так, что побелели костяшки. Джисон поднял голову на миг — не к нему, к сбруе, чтобы проверить ремень. Но Минхо почувствовал этот взгляд, как удар: короткий, осторожный, чужой. — Через несколько минут выезжаем, — сказал Доук, оборачиваясь к Минхо. — Надеюсь, вы любите дорогу так же, как и точный выстрел. Минхо заставил себя улыбнуться, сдержанно, едва заметно. — Дорога всегда полезна. Тем временем Джисон, сосредоточенно поправляя подпругу, выглядел так, словно их никогда не связывала ни река, ни ночи ожидания. Во двор вывели трёх жеребцов: высоких, ухоженных, с блестящей шерстью. Доук сам проверил упряжь, поглаживая лошадь по шее, потом бросил взгляд на Джисона. — Ты поедешь с нами, — приказал он. — Возьмёшь ещё двоих из стражи. — Слушаюсь, господин, — ответил Джисон и коротким жестом подозвал воинов. Те уже через миг выехали вперёд, проверяя дорогу. Минхо сел в седло спокойно, как человек привыкший к этому с детства, но внутри каждая жилка напряглась. Джисон подводил коня ближе, поправляя поводья, и в эти мгновения расстояние между ними было меньше, чем за все прошедшие годы. Минхо ощущал его дыхание, движение его рук, но Джисон не поднял глаз. Когда отряд двинулся по дороге вдоль побережья, Доук повёл разговор, глядя перед собой: — В Чосоне, говорят, военные посты держат слишком далеко от деревень. Это ошибка. Люди должны видеть воинов и помнить, что защита рядом. Мы же строим укрепления у самой границы воды. Вот увидите. Минхо кивнул. — В этом есть резон. Народ спокойнее, когда знает, что рядом сила. Сбоку послышался тихий скрип сбруи, и Минхо краем глаза увидел Джисона. Он ехал чуть позади, прямо и сосредоточенно, будто каждый его жест был частью службы. Но именно это спокойствие и отстранённость казались Минхо невыносимыми. Солнце поднималось всё выше, дорога вилась между деревьями, открывая виды на море. Волны мерно ударялись о скалы, чайки кричали над головой. Всё вокруг было наполнено жизнью и светом, но Минхо чувствовал только ту тишину, которая стояла между ним и человеком, когда-то бывшим его всем миром. — Мы почти на месте, — сказал Доук, указывая вперёд, где виднелась каменная башня поста. — Увидите, как мы держим берег. Минхо кивнул, но его мысли были не о башнях и воинах. Кони поднялись на возвышенность, откуда открывался вид на пост. Каменная башня стояла прочно, с узкими окнами-бойницами; вокруг тянулась низкая стена, за которой шевелились фигуры стражи. Флаги Намхэ хлопали на ветру. Доук первым спешился и широким шагом повёл Минхо вперёд. Стража поклонилась, и он кивнул, как человек, для которого это обычный ритуал. — Здесь каждый воин знает своё место, — сказал он, останавливаясь у стены. — Никакой лености. Никаких пустых разговоров. Дисциплина — вот что держит страну. Минхо слушал, кивая, взгляд его скользил по лицам солдат, по камням, по линиям горизонта. Но как бы он ни старался, всё равно возвращался к фигуре позади. Джисон вёл коня к загону, движения точные, спокойные — будто тень, и всё же слишком близкая. — Не то что мой брат, — неожиданно усмехнулся Доук, опираясь на камень. — Ёнбоку лишь дай повозиться со своим щенком. Подобрал где-то мальчишку у берега и души в нём не чает. Вечно таскается за ним. Минхо вздрогнул, но не подал виду. Доук продолжал, уже в более холодном тоне: — Впрочем, в последний месяц я взял этого «щенка» к себе. У меня больше пользы от его усердия. Он понимает дисциплину. А Ёнбок… он просто злится, что у него отняли игрушку. Минхо сжал руки за спиной. Слова Доука звучали ровно, но каждый ударял, будто стрелой в сердце. Игрушка. Щенок. И этот спокойный голос Джисона, когда он отвечал «да, господин». Солнце поднялось выше, воздух стал теплее, но Минхо почувствовал только холод — холод от того, что тот, кого он когда-то держал в объятиях у реки, теперь стоял рядом как слуга, как чужая тень. — Ваше Величество, — обратился к нему Доук, — вы согласны, что дисциплина всегда выше слабости? Минхо поднял взгляд на башню, потом перевёл его на строгие черты старшего сына. — Дисциплина держит государство, — сказал он ровно. — Но иногда именно слабость делает человека человеком. Доук чуть нахмурился, но промолчал. А за его плечом Минхо видел, как Джисон ведёт коня, не поднимая глаз. Обратная дорога шла тише. Солнце уже стояло высоко, степь дрожала от тепла, и даже стража вела лошадей медленнее. Доук ехал впереди, рядом с офицером поста, что присоединился, чтобы передать донесение. Голоса их сливались с ритмом копыт, и постепенно расстояние между ними и остальными увеличилось. Минхо остался позади — сдержанно, чтобы не выдать, что так удобнее. Рядом с ним вёл коня Джисон. Стражники держались чуть дальше, оставив их вдвоём в зыбком пространстве между шумом и тишиной. Минхо смотрел прямо вперёд, но чувствовал каждое движение рядом. Как пальцы Джисона сжимают поводья. Как ветер шевелит прядь волос у его виска. Как дыхание вырывается ровно, без дрожи — хотя сам Минхо внутри дрожал. И тогда Джисон поднял взгляд. На миг, коротко, но достаточно. Его глаза встретились с глазами Минхо. В них было всё: узнавание, боль, просьба о молчании. Минхо не позволил себе ни жеста, ни слова. Только дыхание сбилось, и он сжал колени, удерживая коня. А потом офицер впереди что-то громко сказал, и Доук рассмеялся. Звук вернул их обоих в реальность. Джисон снова опустил взгляд, будто и не поднимал его. Мгновение прошло. Но Минхо чувствовал, что сердце будет хранить его дольше, чем все разговоры о дисциплине и войске. Когда они вернулись, солнце уже жгло сильнее, дворец оживал. В садах слышались голоса музыкантов, девушки в ярких одеждах спешили к фонтанам, слуги таскали корзины с фруктами и тканями. У ворот их встречал Ёнбок. Он стоял, облокотившись на колонну, и, едва увидел, как Минхо и Доук спешиваются, всплеснул руками. — Вы уехали без меня! — воскликнул он, почти возмущённо. — Я ждал, готовил целую программу, а вы ускакали куда-то смотреть на каменные башни! — Долг превыше зрелищ, — холодно заметил Доук, передавая поводья слуге. Ёнбок скривился, но тут же расплылся в улыбке. Подскочил ближе к Минхо, почти схватив его за локоть, но вовремя остановился, вспомнив, кто перед ним. — Признайтесь, Ваше Величество, это было ужасно скучно? Камни, стены, солдаты… Фу. Зато у меня для вас есть кое-что лучшее! — Ёнбок, — резко перебил Доук, — ты слишком навязчив. — А ты слишком серьёзен, брат, — парировал тот, не глядя на него. — От этого у тебя даже лицо стало похоже на каменную стену, которую ты так любишь. Он снова повернулся к Минхо, глаза светились озорством: — Пойдёмте со мной. Я обещаю, будет весело. И я даже позволю Хани спеть для вас. Имя ударило, словно по струне, и сердце Минхо болезненно отозвалось. На секунду он представил себе: сидеть рядом, слушать, видеть Джисона — и не иметь права даже обратиться к нему. Это было бы хуже любой пытки. Он выровнял дыхание и произнёс сдержанно: — Возможно, позже. Ёнбок театрально вздохнул, но отступил. — Хорошо. Я подожду. Но не заставляйте меня скучать, Ваше Величество, скука для меня хуже любого наказания. Он резко обернулся и, заметив Джисона среди слуг, щёлкнул пальцами: — Хани! Идём со мной. Я заскучаю без твоего общества. Джисон поднял голову. Поклонился коротко и последовал за ним, в привычной тишине, не оборачиваясь. Минхо стоял неподвижно, но внутри всё сжалось. Ветер донёс до него короткий смех Ёнбока, а рядом мелькнула знакомая походка. И вот уже двое скрылись за колоннами, оставив его среди гулкого двора.

***

Вечером дворец ожил новым дыханием. В главном зале горели десятки ламп, отражаясь в полированных плитах, ткани на стенах переливались золотыми и бирюзовыми оттенками. Музыканты сидели полукругом у помоста, их инструменты звучали то звонко, то мягко, подхватывая мелодию танца.

В зале собрались все: правитель Намхэ, его сыновья, дочери и приближённые. Минхо вошёл в сопровождении Сынмина, и на мгновение ему показалось, что зал — словно шумное море, волны которого то поднимались смехом, то падали вздохами. Едва он занял своё место, как внимание переключилось на вход с другой стороны. Там, в сопровождении Ёнбока, появилась Ёнхи. Она была в светлом ханбоке, вышитом мелкими цветами, и выглядела особенно юной, тронутой восхищением от блеска и красоты Намхэ. Рядом с ней шёл Джисон. Он нёс поднос с чашами, шагал чуть позади, но улыбка на его лице была светлой, тёплой, почти домашней. Ёнхи, наклонившись, сказала ему что-то тихое — и он, не поднимая глаз слишком высоко, улыбнулся в ответ. Для Минхо это был удар. Ёнбок, сияющий, как всегда, держался рядом с Ёнхи, что-то рассказывал ей, размахивая руками, и та смеялась. Но Минхо не слышал слов. Его взгляд прикован был к этой улыбке — к той, что когда-то принадлежала только ему. Сынмин, стоящий за его плечом, тихо кашлянул, словно возвращая его к реальности. Минхо поднял чашу вина и сделал глоток, горечь лишь подчёркивала горечь в груди. Музыка на помосте заиграла громче, шёлковые рукава танцовщиц взметнулись в воздух, словно волны. Смех и аплодисменты разлились по залу. Слуги разносили блюда и вино, и вечер казался бесконечным. Но Минхо видел только то, как его вторая жена — милая, искренняя Ёнхи — смотрела на Джисона так же легко, как когда-то на брата хозяина дворца. А Джисон отвечал ей той самой улыбкой, в которой не было ни боли, ни прошлого — лишь вежливая, тёплая доброта. Правитель Намтэ сидел во главе, лицо его пылало от вина и веселья. Он громко смеялся, хлопал ладонями по коленям и то и дело подзывал к себе танцовщиц. Одну он усадил прямо на подлокотник кресла, другой обнял талию, шепча что-то на ухо. Девушки смеялись натянуто, но смех этот терялся в гуле зала. — Ах, Минхо! — воскликнул он вдруг, поворачиваясь к гостю. — А ты всё сидишь, как изваяние. Разве можно так проводить вечер? Разве не стоит и тебе выбрать себе кого-нибудь? Он махнул рукой, и танцовщицы, словно по команде, приблизились, смущённо опуская глаза. Минхо застыл. Его взгляд невольно скользнул к Ёнхи. Она сидела неподалёку, в тени яркого света, и лицо её порозовело от смущения. В глазах читалась явная неловкость. — Я не люблю такого, — сказал он, ровно, но его голос прозвучал так, что девушки замерли на месте. Правитель залился смехом и хлопнул его по плечу. — Вот потому у тебя до сих пор нет наследника! — гулко бросил он. — Надо быть проще. Немного смелости — и давно бы уже бегал мальчишка по дворцу. Минхо на этот раз не отвёл взгляд. — В Чосоне король не первый тянется за вином и женщинами, — сказал он тихо, но отчётливо. — Он первый отвечает за свой народ. В зале на миг воцарилась тишина. Кто-то кашлянул, кто-то скосил глаза. Правитель Намтэ снова рассмеялся, словно не заметил тяжести сказанного. — Ах, суровый ты, Минхо! Ну ладно, ладно, не сердись. Всё это шутки! — Он отпустил танцовщицу, снова подхватив кубок. — Но подумай над моими словами. Минхо едва заметно выдохнул и поднял кубок, делая вид, что соглашается. Но взгляд его снова упал на Ёнхи. Она не смотрела ни на кого, только крепко держала край рукава — и в этом её смущении он узнал собственное чувство. Музыка смолкла на высокой ноте, танцовщицы замерли в последнем движении, и зал разразился аплодисментами. Правитель Намхэ засмеялся громко, довольно, ударил ладонью по подлокотнику кресла. — Прекрасно! — воскликнул он. — Вечер удался. Но, быть может, у нас найдётся ещё сюрприз для гостя? — Конечно, отец, — не упустил случая Ёнбок. Он резко поднялся со своего места, его глаза лукаво блеснули. — Ведь у нас есть лучший голос всего Намхэ. Хани, солнце моё, иди сюда! Зал оживился. Кто-то засмеялся, кто-то зашептался, несколько девушек захлопали ладошами. Минхо замер. Сердце в груди заколотилось так, что он почувствовал его удары в висках. Джисон стоял среди слуг у стены, и в ту секунду его взгляд скользнул по залу. Коротко, мимолётно, но Минхо уловил — он видел его. И тут же опустил глаза. — Господин, — тихо сказал Джисон, чуть поклонившись, — это будет недостойно при стольких уважаемых гостях. — Недостойно? — прыснул Ёнбок, подталкивая его вперёд. — Хватит прятаться. Ты же знаешь, все ждут. — И правда, — вмешался правитель, смеясь. — Пусть споёт. Я тоже соскучился по этому голосу. Слуги поспешно внесли каягым, и одна из девушек передала инструмент Джисону. Тот сел на циновку посреди зала, руки его были спокойны, движения точны — ни дрожи, ни спешки. И вот, когда первая струна зазвучала, всё вокруг словно исчезло. Голос Джисона был чистым, тёплым, проникающим прямо в сердце. Он пел не громко, но каждый звук заполнял зал, ложился на души слушателей, как лёгкая ткань. В песне слышался и свет, и тоска, и сила, которую не могли скрыть ни простая одежда, ни роль слуги. Минхо сидел неподвижно. Для него каждая нота была воспоминанием: река на закате, тёплая рука в его ладони, тихие слова в темноте. Он боялся дышать. Ёнхи, сидящая рядом с Ёнбоком, смотрела на Джисона с восхищением, улыбалась — и от этого сердце Минхо сжималось ещё сильнее. Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Правитель смеялся, дочери перешёптывались, даже строгий Доук кивнул с уважением. Только Минхо не смог пошевелиться. Джисон поклонился, отложил инструмент и снова встал в ряды слуг — тихий, незаметный, будто ничего не было. Но в сердце Минхо огонь полыхал, как никогда. Когда смех и аплодисменты ещё гремели в зале, Минхо поднялся. — Простите, — сказал он ровно, поклонившись правителю. — Дорога была долгой, и усталость берёт своё. Позвольте мне удалиться. Правитель с улыбкой кивнул. — Отдыхайте, друг мой. Завтра день будет не менее насыщенным. Сынмин шагнул было следом, но Минхо едва заметным жестом велел ему остаться. Он вышел из зала один. Коридоры дворца были полны теней и отражений света от ламп. Шёлковые занавеси колыхались от ветра, струи аромата благовоний тянулись по узким проходам. Шаги отдавались гулко, и тишина после шума зала казалась почти осязаемой. Он уже направился к своим покоям, когда за колонной, у края двора, послышался смех. Минхо остановился. Из тени вышел Ёнбок — и не один. Рядом, чуть позади, шагал Джисон, с подносом в руках. — Ваше Величество! — радостно воскликнул Ёнбок, будто встретил старого друга. — Вы уже уходите? Как же так, весь вечер впереди! Минхо сдержанно кивнул. — Дорога вымотала. — Дорога, дорога… — протянул Ёнбок, хитро прищурив глаза. — А вы вот так один шататься по двору собрались? Негоже. Он обернулся к Джисону, и в его голосе прозвенела игривая насмешка: — Хани, солнце моё, проводи Его Величество до покоев. Джисон замер, крепко сжав поднос. — Господин, это не моё место… — Глупости, — прервал его Ёнбок, мягко, но с нажимом, почти подтолкнув вперёд. — Разве можно отпускать короля одного? Ещё оступится где-нибудь в темноте. Минхо почувствовал, как в груди всё сжалось. Джисон стоял так близко, что он слышал его дыхание, видел, как тот избегает взгляда. Ёнбок отступил на шаг, хитро улыбнувшись. — Ну вот, теперь я спокоен. Спокойной ночи, Ваше Величество. Он поклонился и легко зашагал обратно к залу, оставив их вдвоём. Минхо и Джисон молчали. Между ними было всего несколько шагов, но это расстояние казалось непреодолимым. Они двинулись по двору. Каменные плиты под ногами хранили тепло дня, но воздух уже дышал прохладой. Ветер колыхал шёлковые занавеси галерей, где в свете ламп мелькали тени слуг. Минхо шёл чуть впереди, но вся его суть была обернута назад, туда, где он чувствовал присутствие Джисона. Несколько мгновений он боролся с собой, пока наконец не сказал тихо, так, чтобы никто вокруг не услышал: — Ты избегаешь меня. Джисон шагнул рядом, глаза его оставались опущенными. — Я выполняю свой долг, Ваше Величество. — Долг? — голос Минхо стал резче, чем он хотел. — Это то, что ты называешь… после всего? Джисон сжал поднос так, что посуда звякнула. Он поднял взгляд — быстрый, тревожный. В этих глазах было всё: и страх быть услышанным, и боль, и тихое упрямство. — Прошу, — сказал он, едва слышно. — Не заставляйте меня говорить то, что нельзя. Вам лучше идти. Они свернули в боковой проход, где свет ламп почти не доставал. Тени ложились густо, и дворец казался здесь совсем другим — тише, пустее, опаснее. Минхо внезапно остановился и, прежде чем Джисон успел отступить, шагнул ближе, прижав его к холодной каменной стене. Между ними остался лишь поднос, который Джисон всё ещё сжимал, будто щит. — Почему ты ушёл? — вырвалось у Минхо. Голос его был низким, срывающимся, почти рыком. Джисон поднял глаза. Взгляд его был полон испуга, но и того, что он тщетно пытался скрыть — нежности, боли, воспоминаний. Он сглотнул, губы дрогнули. — Это было единственное верное решение. — Верное? — Минхо резко наклонился ближе, их лица разделяли всего несколько ладоней. — Для кого верное? Для меня это было худшее решение в моей жизни. Ты понимаешь, как мне было больно? Джисон сжал поднос так, что костяшки побелели. Он зажмурился на миг и тихо ответил: — Понимаю. Слова повисли между ними. Ближе — нельзя, дальше — невозможно. Минхо смотрел прямо в его глаза, чувствуя тепло дыхания на своём лице. Всё вокруг исчезло, остались только они и это напряжённое, мучительное молчание. И вдруг издалека донёсся звук шагов — тяжёлых, ровных, приближающихся. Джисон резко отвёл взгляд, отстранился, низко склонил голову. — Простите, Ваше Величество. Он проскользнул мимо, растворяясь в тени, оставив в руках Минхо лишь пустоту и горящее сердце. Минхо вошёл в свои покои почти на ощупь. Лампы горели ровно, воздух был наполнен запахом сандала, но всё это казалось чужим, ненужным. Он прошёл к столу, налил себе чашу вина — руки дрожали, и несколько капель пролились на полированное дерево. Он сделал глоток, потом другой, но горечь не заглушала ту, что разрывала изнутри. Поднеся чашу к губам, он вдруг со всей силы ударил ею о стол. Глухой звон, всплеск вина, и красные капли разлетелись по полу. — «Верное решение»… — прошептал он, опершись руками о край стола. — Для кого? Для кого, если каждый день без тебя был мукой? Он выпрямился, дыхание сбивалось, грудь сжимала боль. Перед глазами снова стояло лицо Джисона — испуганное, но всё равно близкое. Эти глаза, это дрожащее «понимаю» звучали громче любого обвинения. Минхо провёл ладонью по лицу, зажмурился, но в темноте за веками было только одно: река, обещания, и тот миг, когда он ждал, а Джисон не пришёл. Он опустился на край ложа, позволив себе впервые за долгое время уткнуться лицом в руки. И в этой тишине, среди роскоши и власти, он был только человеком, у которого отняли самое важное. Снаружи доносились отголоски праздника, смех, музыка. Но для Минхо ночь была безрадостной и бесконечной.