Встречи у реки

Ветер с моря был холодным и солёным. Джисон стоял у борта судна, глядя на то, как пена рассыпается белыми клочьями по волнам, и не знал, чего ждёт сильнее — земли под ногами или конца этого пути. Судно кренилось, тихо поскрипывало, а над палубой гудел флаг Намтэ, туго натянутый ветром. Принц Ёнбок находился в своей каюте. С того момента, как их флотилия вышла из гавани, он почти не показывался на палубе — лишь иногда приказывал звать Джисона, чтобы убедиться, что всё идёт как надо. Но теперь, когда приближалась земля Чосона, он тоже, казалось, не находил себе места: то посылал слуг уточнить время прибытия, то велел проверить подарки, приготовленные для двора. На соседнем судне шёл принц Доук. Их пути не пересекались — не случайно. Даже в пути между кораблями витала тишина, как тонкая, натянутая нить, готовая оборваться от одного неловкого слова. Чонин, стоявший рядом с Джисоном, поглядывал на горизонт. — Ещё немного, — сказал он, прищурившись. — Вон уже видно берег. Джисон кивнул. Сердце у него колотилось быстрее, чем следовало бы. Он сам не знал — от волнения или от тревоги. Путь растянулся — и на суше всё повторилось. Караваны разделились. Принц Ёнбок настоял, чтобы его отряд шёл отдельной дорогой, объясняя это тем, что не желает видеть брата. Никто не спорил. Так и вышло, что Джисон, Чонин и слуги двинулись вперёд с принцем, а позади, по другой дороге, шёл Доук. Дорога тянулась между холмами, воздух пах сосной и пылью. На привалах Ёнбок был в приподнятом настроении — то шутил с Джисоном, то спрашивал, как тот думает, встретит ли их король лично. Джисон отвечал уклончиво, но внутри всё сильнее ныло от одной лишь мысли об этой встрече. Когда наконец на горизонте показались стены дворца Чосона, солнце уже клонилось к закату. Воздух стал тише, будто сам замок дышал в унисон с приближающимся караваном. Ёнбок выглянул из-под занавеси своего паланкина и, улыбнувшись, сказал: — Наконец-то. Интересно, как он изменился? Король. Джисон опустил взгляд. — Вряд ли сильно, — ответил он тихо. Но сам не был уверен. Ворота замка распахнулись, и их встретили стража и чиновники в парадных одеждах. Пыль под копытами лошадей взметнулась к небу, ленты и флаги зашуршали на ветру. Принц Ёнбок сошёл с паланкина, расправил плечи — его шаги были уверенными, но Джисон заметил лёгкую дрожь в пальцах, когда тот поправлял пояс. Они прибыли раньше каравана Доука. И, стоя у подножия лестницы, ведущей во двор, Джисон поймал себя на мысли, что этот воздух — воздух Чосона — пахнет тревогой, памятью и чем-то ещё… тем, от чего внутри всё холодеет и хочется одновременно остаться и бежать. Двор сиял золотом заката. Тяжёлые ворота открылись медленно, и караван Намтэ наконец вошёл во внутренний двор Чосонского дворца. Воздух был наполнен ароматом сосновой смолы и шелестом тонких знамен, колыхавшихся от вечернего ветра. Минхо стоял впереди — величественный, неподвижный, словно сама власть приняла человеческий облик. По правую руку от него — Ёнхи, излучающая мягкость и спокойную радость. По левую — Хэвон, первая жена короля. Её лицо оставалось безупречно спокойным, но в глазах читалось что-то настороженное, будто каждый её взгляд был продуман заранее. Рядом стояли советники, Чанбин и Сынмин, соблюдая идеальную осанку. Лишь Чанбин, уловив блеск вдалеке — паруса каравана Намтэ, — чуть выпрямился, будто что-то внутри него откликнулось. Первым ступил Ёнбок — в лёгком дорожном наряде, уставший, но сияющий. Он поклонился с выверенной вежливостью, и на мгновение его взгляд встретился с Минхо. Король ответил кивком. — Принц Ёнбок, — произнёс он ровно, но в голосе чувствовалось тепло, — Чосон рад вашему прибытию. — Для меня честь быть здесь, Ваше Величество, — ответил Ёнбок. Он перевёл взгляд и улыбнулся Чанбину. — И честь наконец увидеть вашего брата, о котором столько слышал. — Взаимно, — коротко ответил Чанбин, но в голосе прозвучала мягкая нотка. Ёнбок будто ожил — в его улыбке мелькнуло озорство. Хэвон шагнула вперёд с изящным поклоном. — Принц Ёнбок, — произнесла она с безупречной вежливостью, — пусть ваш путь к нам будет вознаграждён миром и гостеприимством Чосона. Ёнбок склонил голову, отвечая с учтивой благодарностью. Но когда его взгляд на миг задержался на Хэвон, в нём мелькнуло что-то похожее на осторожное любопытство — он будто пытался понять, где в этой женщине кончается грация и начинается холод. А в это время Джисон стоял чуть позади принца, в ряду слуг. Он старался не поднимать глаз, но чувствовал на себе чей-то взгляд — тяжёлый, неотвратимый. Когда он всё же осмелился взглянуть, увидел Минхо. И всё вокруг будто растворилось: солнце, люди, шелест тканей. Мир сузился до одной линии — между их глазами. Минхо не позволил себе ни жеста, ни выражения, но его зрачки чуть расширились — как если бы он увидел нечто прекрасное. Джисон опустил взгляд, сердце билось слишком громко, чтобы он мог услышать что-то ещё. — Ваше Величество, — голос Ёнбока снова прорезал напряжение, — мой брат, принц Доук… задержался. Он следовал за нами отдельным караваном, но должен прибыть с минуты на минуту. Минхо кивнул. — Что ж, мы подождём. Но не успел Ёнбок закончить, как из-за ворот послышался гул — топот копыт, гулкий звук приближающейся процессии. Вскоре на площади показались новые знамена, и над двором разнёсся голос стражи: — Принц Намтэ, Его Высочество Доук! Двор затаил дыхание. Караван остановился, и первым, легко, почти небрежно, спрыгнул Доук — высокий, с безупречно прямой осанкой, в одежде цвета синего нефрита. Его лицо сияло холодной уверенностью, как у человека, привыкшего властвовать даже там, где не его земля. — Ваше Величество, — произнёс он, поклонившись, и его голос прозвучал чуть громче, чем следовало. — Простите за задержку. Намтэ всегда рад служить делу дружбы. Минхо ответил ему кивком, но во взгляде его мелькнуло что-то настороженное.

***

Покои выделеные принцу были просторны и светлы, с высокими окнами, пропускавшими мягкий свет. Воздух пах свежестью и дорогими благовониями — всё говорило о гостеприимстве и уважении, с которым в Чосоне принимали гостей из Намтэ. Ёнбок с порога, не скрывая восторга, прошёлся по комнате, касаясь то ширмы, то изящно вырезанного столика. — Ах, всё-таки в Чосоне умеют принимать гостей! — он рассмеялся, откидываясь на широкие подушки. — Здесь даже воздух другой. Мягче. Джисон, склонив голову, начал помогать Чонину с багажом. Ёнбок следил за ними краем глаза, но уже через мгновение снова заговорил — на этот раз с заметным оживлением: — И король! Как он держится… — принц сделал неопределённый жест рукой. — Такой взгляд, будто видит тебя насквозь. И брат его, Чанбин… Он вдруг улыбнулся по-настоящему — широко, почти озорно. — Ты видел его, Джисон? Просто невероятен! Этот человек — как из легенды. — Ваше Высочество, — осторожно ответил Джисон, не поднимая глаз, — все во дворце производят сильное впечатление. — Сильное? — Ёнбок рассмеялся. — Это мягко сказано. Я думал, что младший брат будет холодным, как и подобает принцу, а он… — он сделал выразительный жест рукой, словно подбирая слова, — тёплый. И, признаться, слишком красивый, чтобы быть опасным. Хотя, наверное, именно в этом и опасность. Он бросил взгляд на Джисона, в уголках губ появилась знакомая дразнящая улыбка. — Только не говори, что ты не заметил. Чонин, стоявший неподалёку, застыл, неловко поправляя складки на покрывале. Джисон почувствовал, как ему хочется провалиться сквозь пол. — Ваше Высочество… — начал он, стараясь говорить спокойно, — не стоит… — Не стоит? — Ёнбок хмыкнул. — Всё стоит того, чтобы заметить. Даже то, что нельзя. Он наклонился вперёд, опершись локтями на колени, и почти заговорщицки добавил: — А может, тебе просто неудобно признавать, что ты рад видеть своего короля? — Ваше Высочество! — Джисон покраснел и бросил быстрый взгляд на Чонина, который теперь стоял к ним спиной, но уши его предательски порозовели. — Вы несправедливы… — Несправедлив я был бы, если бы промолчал, — усмехнулся Ёнбок. — Не думай, я ведь всё вижу. Когда он на тебя смотрел во дворе, ты чуть не перестал дышать. Джисон тяжело выдохнул, опуская взгляд, и тихо сказал: — Прошу вас, не говорите так при других. — Ох, Джисон, — Ёнбок откинулся назад, хохотнув. — Кто здесь «другие»? Чонин? — он повернул голову. — Он ведь даже слова поперёк не скажет, правда? Чонин, не поворачиваясь, пробормотал: — Я… я ничего не слышал, Ваше Высочество. — Вот и славно, — с довольным видом протянул Ёнбок и снова растянулся на подушках. — А ты, Джисон, не хмурься. Здесь, похоже, нам всем предстоит немного развлечься. Он улыбнулся — ослепительно, по-детски, но в этой улыбке сквозило нечто ироничное, почти испытующее. А Джисон, наклоняясь, чтобы убрать пустой сундук, бросил на Чонина короткий, виноватый взгляд. Тот ответил лишь лёгким движением плеч, будто говоря без слов: я понимаю, но молчать всё труднее. И всё же в покоях стояла лёгкость — зыбкая, как ткань на ветру. Ёнбок говорил, смеялся, шутил, но Джисон чувствовал, что под этим весельем что-то дрожит, как тонкий лёд под ногами. Когда солнце клонилось к закату, за окном раздался звон колокольчиков — знак, что дворец готовится к вечерним трапезам. Слуги вошли почти бесшумно: одни зажгли лампы, другие сообщили, что принцу пора готовиться к выходу. Ёнбок поднялся с подушек с тем самым легкомысленным видом, за которым пряталось что-то иное — нетерпение, может, предвкушение. — Ну что ж, посмотрим, как король Чосона умеет встречать гостей, — произнёс он, поправляя рукава. — И кто сегодня будет смотреть на кого. Через мгновение все трое вышли из покоев. Коридоры уже дышали вечерним светом и ароматом ладана. Дворец жил — приветствуя гостей, в котором, казалось, каждый шаг, каждый взгляд имел значение. Большой зал Чосонского дворца был залит мягким светом ламп. Запах ладана смешивался с ароматом жареного мяса и свежего риса. Гул голосов, шорох шёлковых одежд, негромкие звуки музыки — всё казалось почти привычным, если бы не тяжесть в воздухе, которую Джисон чувствовал кожей. Он стоял среди слуг у дальней стены — прямо напротив длинного стола, где разместились хозяева и гости. Минхо сидел во главе — спокойный, собранный, с тем самым взглядом, в котором всегда скрывалась глубина, способная заставить любого опустить глаза. Справа от него — Ёнхи и Хэвон, рядом Чанбин, по другую сторону стола — принцы Намтэ. Ёнбок, как обычно, сиял: говорил, смеялся, легко касался тем, что других могло поставить в тупик. Доук же, напротив, был напряжён, его движения — выверены, слова — остры и сухи. Джисон чувствовал, как всё в нём реагирует на присутствие Минхо. Он не поднимал взгляда, но всё же знал, когда тот смотрит в его сторону — будто чувствовал лёгкий укол где-то под рёбрами. Музыка звучала мягко, флейты перекликались с ударом барабана, и в какой-то момент Доук сказал: — Мы прибыли не для развлечений. Союз между нашими землями требует укрепления. Его голос прорезал общий гул, и даже воздух стал тише. Ёнбок усмехнулся: — Старший брат, ты ведь и за ужином не можешь не говорить о политике. Мы едва прибыли — дай людям вдохнуть спокойствия. — Спокойствие не укрепляет границы, — ответил Доук. В тишине раздался голос Чанбина, добродушный и ровный: — Зато спокойствие укрепляет людей. Сегодня — день встречи, не переговоров. Завтра будет время и для серьёзных разговоров. Ёнбок радостно кивнул и с живостью посмотрел на младшего принца Чосона: — Вот именно! Если все встречи будут начинаться с таких слов, может, и войны не понадобится. За столом прокатился сдержанный смех. Даже Минхо позволил себе лёгкую улыбку — редкую, короткую, будто тень от солнца. Но когда он поднял взгляд, глаза его задержались — не на принце, а на тех, кто стоял за ним. Джисон почувствовал, как дыхание на мгновение сбилось. Ему показалось — нет, он знал, — что король смотрит прямо на него. Не с мягкостью, не с теплом, а с непонятным, настороженным вниманием, будто пытается сложить пазл, который не даётся. Сердце отозвалось глухим стуком. Он поспешно отвёл глаза, сосредоточился на кувшине с вином в своих руках. — Ваше Величество, — произнёс Доук, снова беря инициативу, — возможно, нам стоит обговорить— — Не сегодня, — перебил его Минхо, всё так же спокойно, но с оттенком усталости. — Сегодня — вечер гостей. Завтра мы обсудим всё, что нужно. Ёнбок едва заметно усмехнулся и, поймав взгляд Чанбина, словно заговорщически подмигнул. Тот ответил ему улыбкой. Их обмен не ускользнул от внимания Джисона. Слуги разносили блюда, наполняли кубки, смех и разговоры снова оживили зал. Но за всем этим оставалась тонкая, почти неуловимая нить — напряжение, которое ни вино, ни музыка не могли растворить. Иногда Джисону казалось, что Минхо смотрит не на Ёнбока, а сквозь него — прямо туда, где стоял он. И от этого взгляд казался тяжелее, чем любая вина. Он не знал, что чувствует: страх или боль от того, что этот человек, когда-то державший его за руку, теперь смотрит на него как на чужого. Когда трапеза подошла к концу, тёплый гул голосов стал стихать. Музыканты перешли на тихие, почти убаюкивающие мелодии. Первым поднялся Доук — сдержанно поклонился, сказав, что устал с дороги и хочет отдохнуть. Его уход был как сигнал: вскоре вслед за ним поднялась Хэвон, бросив взгляд на Ёнхи. — В её положении лучше не засиживаться, — мягко, но с оттенком властности произнесла она. — Ей нужен покой. Ёнхи слабо улыбнулась, поблагодарила и, взяв руку служанки, вышла вслед за ней. Зал опустел наполовину, но лёгкий шум всё ещё держался. Ёнбок, наоборот, будто только набирал обороты. Его глаза блестели, на губах играла беззаботная улыбка. — Разве можно ложиться спать в такую ночь? — воскликнул он, ловко подхватывая бокал с вином. — Воздух здесь совсем другой! Словно дышишь солнцем, а не пылью! Чанбин засмеялся, качнув головой. — Осторожнее, принц, — сказал он, — ещё пару кубков — и завтра вы будете дышать только настойкой от головной боли. — Тогда поделитесь своей, — парировал Ёнбок, лукаво подмигнув. Он встал из-за стола и почти играючи кивнул Чанбину в сторону выхода: — Пойдёмте, покажете мне двор при луне. Я слышал, он красивее любого сада Намтэ. Чанбин без колебаний поднялся. Ёнбок, проходя мимо Джисона, едва заметно подмигнул — будто говоря «не скучай» — и увёл брата короля за собой. — Чонин, — бросил он на ходу, — можешь идти отдыхать. И ты, Пак. Все свободны. Страж растерянно оглянулся на Джисона, словно ища у того разрешения, но Джисон лишь слегка кивнул. Ёнбок не терпел возражений. Они остались позади — Минхо и он. Шаги по каменным плитам гулко отзывались под сводами перехода. Ночь стояла тихая, прохладная. Минхо не смотрел на него, но Джисон чувствовал присутствие короля слишком остро — будто воздух между ними дрожал. Он украдкой взглянул на него: тот шёл прямо, с привычной королевской осанкой, но плечи были напряжены, а взгляд упрямо направлен вперёд. Сказать хоть слово? Но что он мог сказать, когда каждое слово могло стать опасным. И всё же — этот человек когда-то держал его за руку. И сейчас, даже не глядя на него, вызывал ту же слабость. Наконец Минхо заговорил. Голос спокойный, но чуть глухой — как будто от долгой усталости: — Скажи принцу, чтобы его люди хорошо отдохнули. Дорога сюда нелёгкая, а завтра будет много хлопот. Джисон кивнул, опустив глаза. — Да, Ваше Величество. Чанбин, услышав последние слова, обернулся от ворот и весело добавил: — Хлопоты — это к нам, к младшим. Вы отдыхайте, брат. Мы справимся. Минхо бросил в его сторону лёгкий, почти невидимый взгляд — короткий миг тепла — и кивнул. — Уверен. Он задержался лишь на секунду, прежде чем уйти следом за советниками и стражей. Джисон остался стоять в проходе, глядя ему вслед. Свет факелов плясал на каменных стенах, отражаясь в его глазах. Он чувствовал, как в груди сжимается что-то глухое, неподдающееся ни разуму, ни словам. — Хани! — знакомый голос заставил его вздрогнуть. Он обернулся — Ёнбок, всё тот же сияющий, но чуть взволнованный, махнул рукой. — Что ты там застыл? Идём, я покажу тебе свой новый плащ. Думаю, в Чосоне я буду выглядеть лучше всех! Джисон выдохнул, пряча всё, что могло выдать его состояние. — Конечно, Ваше Высочество, — сказал он и пошёл за ним, стараясь не оглядываться. Покои Ёнбока, как всегда, выглядели так, будто здесь прошёл ураган — но ураган из шёлка, перьев и золота. На полу валялся расстёгнутый плащ с вышивкой в виде журавлей, рядом — пара сапог, которые принц скинул прямо на ходу. — Видел, как на меня смотрел брат короля? — начал Ёнбок, едва переступив порог. — Ах, Чанбин… у него такой взгляд, будто он сразу оценивает — не только меч, но и человека, что держит его. Он рассмеялся, легко, беззаботно, откидываясь на подушки. — И ведь красив! Не такой, как его брат — тот весь из камня и ветра, — а живой, как солнце после дождя. Джисон, помогая расправить плащ, улыбнулся краем губ. — Вы быстро находите, о чём говорить, Ваше Высочество. — Конечно! — Ёнбок потянулся, взлохматив волосы. — А что ещё делать на чужбине? Сидеть, молчать, как Доук, и считать шаги до стола? Нет, пусть лучше говорят, что я веселюсь. — Он обернулся, глядя на Джисона с тем самым лукавым блеском, что всегда появлялся перед чем-то. — А ты, Хани, почему такой мрачный? — Устал немного, — тихо ответил тот. — День был долгий. — Долгий… — повторил Ёнбок задумчиво, потом чуть сузил глаза. — Или тяжёлый? Ты ведь весь вечер не сводил глаз с короля. Джисон вздрогнул, но промолчал. Ёнбок хмыкнул и подошёл ближе, сел рядом, почти касаясь плечом. — Он тебе всё ещё снится? — спросил мягко, без насмешки. — Минхо. Джисон опустил голову. — Иногда. Молчание повисло между ними. Лишь пламя свечей потрескивало в бронзовых чашах, отбрасывая дрожащие тени по стенам. Ёнбок смотрел на него, но в его взгляде не было злости — только нечто похожее на усталое понимание. — Тогда, может, пойдёшь к нему? — наконец сказал он, чуть усмехнувшись, будто сам не верил, что произносит это. — Сейчас, пока все отдыхают. Разве не хочешь узнать, вспоминает ли он тебя тоже? Джисон растерянно поднял взгляд. — Что вы… — Я серьёзен, — продолжал Ёнбок. — Не притворяйся, что не хочешь. Я вижу, как ты смотришь на него, Хани. Вижу это уже не впервый раз. Он наклонился чуть ближе, шепча почти у самого уха: — И, может быть, если ты просто заглянешь к нему… он перестанет так хмурится. Джисон молчал. Он не мог понять — это предложение было насмешкой или заботой. В голосе принца слышалось и то и другое. Ёнбок, будто чувствуя его сомнение, откинулся назад, улыбнувшись чуть грустно. — Иди, если хочешь. Я не стану тебя держать сегодня. Завтра всё снова закружится — приёмы, речи, улыбки… — он махнул рукой. — Но сейчас ночь, а ночью можно быть просто собой. Джисон долго не отвечал. Потом медленно кивнул. — Вы слишком добры, Ваше Высочество. — Нет, — мягко сказал Ёнбок, отворачиваясь к окну. — Просто слишком хорошо понимаю, каково это — ждать, когда тебя позовут, и слышать тишину в ответ. Он улыбнулся, но не глядя на Джисона, и добавил почти шёпотом: — Иди, Хани. Может, он всё таки ждёт тебя. После ужина дворец наконец стих. В коридорах гасли огни, слуги расходились по местам, и тишина опускалась мягко, как покрывало. Джисон вышел из покоев принца, осторожно притворив за собой дверь, чтобы не разбудить Ёнбока. В груди всё ещё звенело — усталость, тревога, тяжесть от всего, что накопилось за эти дни. Он не собирался идти куда-то. Просто ноги сами вывели — туда, где можно было хоть немного дышать. Воздух был свежий, с лёгким запахом сырой земли и листвы, и чем дальше он шёл от дворца, тем тише становилось. И только когда перед глазами открылся берег реки, Джисон понял, куда привели его шаги. Место почти не изменилось. Та же гладь воды, тихо колышущаяся под лунным светом. Та же ива, что склонялась над водой. Только теперь всё казалось чуть бледнее, тише — будто само время боялось нарушить покой этого мгновения. Он стоял молча, глядя на воду. Всё внутри будто замирало, и сердце отзывалось на каждое воспоминание, всплывающее из глубины. Тогда, много лет назад, они стояли здесь вместе. Минхо — молчаливый, сдержанный, и он — растерянный, но впервые не боявшийся быть самим собой. Он не ожидал увидеть его. Не надеялся. Но когда услышал шаги — ровные, размеренные — и обернулся, сердце остановилось. Минхо шёл к реке. Не в парадных одеждах, не с охраной — просто, как человек, как когда-то. На нём был тёмный ханбок без украшений, волосы убраны, но без шлема, без короны. На миг всё стало, как прежде. Словно и не было ни расставания, ни долгих лет, ни боли, что разделила их. — Минхо… — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Имя сорвалось тихо, почти как молитва. Минхо остановился, будто это слово ударило прямо в сердце. Медленно повернул голову. Взгляд — знакомый до боли, будто время не тронуло ни одного его движения. — Джисон, — сказал он. Просто. Без титулов. И от этого у Джисона перехватило дыхание. Они стояли напротив, между ними — только воздух и отражение луны в воде. Тишина стала плотной, наполненной всем, что не было сказано. Минхо сделал шаг вперёд, потом ещё один. И всё вокруг будто растворилось — остались только они, как тогда, у этой же реки, когда всё казалось возможным. Минхо остановился совсем рядом, и Джисону на мгновение показалось, что всё остальное — дворец, чужие взгляды, годы, расстояния — растворилось, будто их никогда и не было. Только они двое и лунный свет, скользящий по воде. Минхо смотрел на него долго, слишком долго для короля. Его лицо, обычно непроницаемое, казалось другим — живым. Губы дрогнули, будто он пытался удержать привычную сдержанность, но на этот раз не смог. Улыбка прорвалась — настоящая, теплая, тихая. — Я думал… — голос Минхо был низким, чуть охрипшим, — если увижу тебя, то сумею держаться. Он усмехнулся сам себе. — Кажется, нет. Джисон тоже улыбнулся — осторожно, будто боялся, что движение разрушит это хрупкое мгновение. — Здесь… не нужно держаться, — тихо сказал он, глядя на воду. — Здесь ведь никто не видит. Минхо поднял взгляд к небу, будто соглашаясь. — Да, — прошептал он. — Здесь мы не король и слуга. Он шагнул ближе. Теперь между ними оставалось меньше шага, и Джисон чувствовал тепло его тела, ровное дыхание. Минхо протянул руку — остановился на полпути, словно спрашивая без слов. Джисон не отстранился. Пальцы коснулись его лица — осторожно, будто боялись спугнуть сон. Касание — едва ощутимое, но в нём было больше правды, чем во всех их словах за эти годы. — Ты не изменился, — сказал Минхо. — А ты стал другим, — ответил Джисон, глядя прямо в глаза. — Лучше или хуже? — Просто… дальше, — тихо сказал он. — Но сейчас — ближе, чем когда-либо. Минхо коротко выдохнул, опуская руку. — Здесь, у реки, будто можно дышать, — сказал он. — Там, во дворце, каждый взгляд, каждое слово — как сеть. Он замолчал, посмотрел на Джисона с той же улыбкой, что не шла с его губ. — Но здесь — мы. Только мы. Джисон кивнул. Он не знал, сколько они простояли так — минуты, часы — но в этот момент это не имело значения. Все годы, что разделяли их, сжались в одну точку, в эту тихую встречу на берегу, где снова можно было быть собой. Они стояли у самой кромки воды. Луна отражалась в реке, разбиваясь на серебряные осколки, и свет ложился на их лица, как отпечаток чего-то далёкого, забытого, но всё ещё живого. Минхо молчал долго. Его взгляд скользил по лицу Джисона — как будто пытался убедиться, что это не сон, не отражение, не случайность. Когда он наконец заговорил, голос звучал тихо, почти шепотом, но в нём была сила, будто каждое слово вырывалось сквозь годы. — Ты вернулся, — сказал он. — Чтобы остаться? Джисон опустил глаза. Ветер тронул его волосы, сорвал тихий вздох с губ. — Нет, — ответил он, почти неслышно. — Я… не могу. Минхо не двинулся, но в его лице что-то дрогнуло. — Почему? — спросил он. — Разве теперь что-то удерживает тебя там? Джисон не сразу ответил. Он смотрел на воду, на отражение луны, и казалось, что говорит не с Минхо, а с собой. — Принц Ёнбок… он многое для меня сделал. Если бы не он — я бы не стоял сейчас здесь. Я не могу просто уйти. Минхо тихо усмехнулся — без злости, но с тем горьким оттенком, который бывает у человека, слишком хорошо знающего, что значит терять. — Для тебя он дороже, чем мы? — спросил он. Джисон не ответил. Молчание повисло между ними, как тонкая нить, натянутая до предела. Потом он всё же заговорил — спокойно, почти мягко: — Я не сказал, что дороже. Просто… он спас меня тогда, когда я был никем. Минхо закрыл глаза, будто эти слова резанули сильнее, чем он ожидал. Он сделал шаг ближе, едва заметно, и его голос стал хриплым, живым, почти уязвимым: — Здесь ты не будешь слугой, Джисон. Никогда. Джисон посмотрел на него и вдруг улыбнулся — с теплом, но и с болью, будто это была улыбка человека, который знает, что счастье мимолётно. — Быть слугой — не самое страшное, что может быть, — тихо сказал он. — Иногда это даже легче. Минхо не дал ему договорить. Его рука, тёплая и сильная, накрыла ладонь Джисона, сжав её так, будто он боялся, что тот исчезнет. Он наклонился ближе, так близко, что их лбы почти соприкоснулись, и прошептал: — Тогда позволь мне хотя бы быть рядом. Пока ты здесь. Только на это время. Джисон замер. Он видел, как в голосе Минхо дрожит что-то слишком человеческое — то, чего не должно быть в голосе короля. И от этого становилось больнее. Он хотел сказать «нет». Сказать, что всё это — ошибка, что нельзя. Но вместо этого выдохнул едва слышно: — Хорошо. Минхо замер, будто не веря, что услышал это слово. А потом медленно, осторожно, словно боясь спугнуть момент, наклонился и коснулся губами его виска — лёгкое, почти невесомое касание, но оно было живым, горячим, как обещание. Джисон не шевельнулся, позволяя этому мгновению длиться, позволяя себе чувствовать тепло его губ, его дыхания, его присутствия. Река текла всё так же, отражая луну, но ночь теперь была не холодной — она была их, хотя бы на этот один, хрупкий момент. Долгое молчание нарушил протяжный звук гонга — тяжёлый, гулкий, будто само небо напомнило, что ночь подходит к концу. Эхо покатилось по воде, дрожащее и далёкое. Джисон вздрогнул первым. Он поднял взгляд на Минхо, в котором всё ещё отражался свет луны, и сказал спокойно, почти шёпотом: — Вам пора, Ваше Величество. Минхо не сразу ответил. Он стоял напротив, слишком близко, чтобы не чувствовать тепло его дыхания, и казалось, что ещё одно слово — и он сорвётся, сделает шаг, которого нельзя. Но потом тихо выдохнул, с какой-то печальной покорностью. — Да… пора. Он всё же отступил на шаг, будто с усилием. Но в лице уже не было той холодной маски, что он носил все последние недели. Что-то дрогнуло, ожило — осторожная, но явная искра. Минхо позволил себе короткую, почти незаметную улыбку. Не торжественную — человеческую, тёплую. Он посмотрел на Джисона ещё раз, будто запоминая его именно таким — живым, настоящим, рядом. — Спасибо, — тихо сказал он, не уточняя, за что. Джисон кивнул. Он не знал, что ответить, да и слов, кажется, не требовалось. Всё уже было сказано — между взглядами, между дыханием, между тем, как долго они стояли у воды, не решаясь разойтись. Минхо развернулся первым. Шаги его по утоптанной тропе звучали глухо, но в них больше не было тяжести. Он шёл к дворцу медленно, но с той лёгкостью, которая появляется, когда человек наконец позволяет себе верить — пусть на миг. Джисон остался у реки, пока его силуэт не скрылся за поворотом. Он смотрел в след, чувствуя, как что-то в груди будто теплеет и ноет одновременно. А потом, подняв воротник, он тоже двинулся к дворцу. Теперь их пути снова вели в одно место — но уже с другими чувствами, с другим молчанием между ними.

***

Утро в Чосоне началось с суеты. Дворцовые дворы ожили задолго до рассвета — запахи дыма, свежего хлеба, хлопки дверей, голоса. Джисон шёл вслед за другими слугами, помогая принцу Ёнбоку собираться, и чувствовал, как в нём всё постепенно наполняется лёгкостью. После долгих дней пути воздух Чосона казался мягким, чистым, живым. Он украдкой улыбнулся, глядя, как Ёнбок без умолку расспрашивает дежурных о планах на день. Принц сиял — в нём словно снова проснулся тот самый мальчишка, которого Джисон когда-то встретил на берегу Намтэ: любопытный, нетерпеливый, вечно ищущий приключений. — Брат опять заперся с королём, — недовольно буркнул Ёнбок, услышав ответ слуги. — Одни разговоры о делах. Политика! Он вздохнул, а потом резко повернулся к Джисону, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк. — Пойдём к Чанбину, — сказал он, почти заговорщицки. — Он наверняка знает дворец лучше всех. Хочу увидеть, как живёт Чосон на самом деле, не только его тронный зал. Джисон кивнул. Ему и самому хотелось выйти, увидеть всё своими глазами, вдохнуть этот мир, который когда-то был ему домом и теперь казался почти чужим. Они нашли Чанбина в саду. Тот сидел на корточках среди детского смеха — рядом с фонтаном двое малышей спорили, как должна стоять деревянная башня. Сам принц, засучив рукава, терпеливо помогал им, словно не был братом короля, а просто отец, который знает цену минутам тишины. Джисон замедлил шаг, наблюдая. От этой сцены в груди стало тепло — и немного больно. В нём было что-то такое… простое. Домашнее. То, чего Джисон никогда не имел, но всегда тянулся к этому — к спокойствию, к тем редким минутам, когда никто не притворяется. Ёнбок подошёл первым. — Ваше Высочество, — с улыбкой сказал он, — я не знал, что в Чосоне у принцев есть свои армии. Чанбин поднял взгляд, удивлённо моргнул, потом улыбнулся. — Армии? Эти? — он кивнул на малышей, которые уже снова ссорились из-за башни. — Скорее два полководца, которые никак не решат, кому принадлежит крепость. Ёнбок рассмеялся — искренне, заразительно. Джисон тоже не удержался и улыбнулся, чувствуя, как напряжение первых дней понемногу спадает. Всё это выглядело так естественно, будто он и не покидал Чосон, будто просто вернулся туда, где всё ещё есть место теплу. — Хотите, я покажу вам сад? — предложил Чанбин. — Тут есть место, где видно весь дворец. — Конечно, — ответил Ёнбок. — Но только если ваши полководцы не будут против компании. Он кивнул в сторону детей. Чанбин чуть замялся, потом мягко улыбнулся: — Я не против. Пойдёмте. Они шли по узким дорожкам, где над головами тянулись вишни и клёны, где ветер шевелил бумажные ленты фонарей. Ёнбок говорил без умолку, восторгаясь каждым камнем, каждым видом, а Чанбин, сдержанно, но с улыбкой, отвечал ему. Джисон шёл чуть позади, слушал, глядел — и чувствовал, как где-то внутри всё дрожит от странной смеси радости и тревоги. Ему хотелось просто идти, дышать, впитывать этот утренний свет, но взгляд то и дело сам находил Чанбина — лёгкий поворот головы, мягкий голос, как он чуть склонился, чтобы показать что-то Ёнбоку… Ёнбок уже тянул Чанбина дальше, смеясь над чем-то своим. А Джисон шёл следом, и в груди его звенело лёгкое, непонятное чувство — будто солнце пригрело сильнее, чем нужно. Сад купался в утреннем свете — прозрачном, мягком, будто солнцу самому не хотелось спешить. Они шли по дорожке между каменных фонтанов, и впереди слышались голоса. Смех. Детский. Настолько звонкий, что даже птицы на миг смолкли. — Вот, — сказал Чанбин, и в его голосе впервые за утро прозвучало что-то по-настоящему тёплое. — Кажется, вы пришли как раз вовремя. Едва они свернули за изгиб дорожки, как дети — двое близнецов — кинулись вперёд, прямиком к стоящему у каменной скамьи мужчине. — Хёнджин! — выкрикнула девочка, и тот, услышав, обернулся. Он держал в руках пару кукол — аккуратных, вышитых, с крошечными шнурами и лентами. Улыбка, что осветила его лицо, была такой же тёплой, как и солнце над садом. — Потерпите, господа, — сказал он, наклоняясь к детям, — у вашей армии теперь будут новые воины. Джисон заметил, как при виде Хёнджина Чанбин словно стал другим — плечи расправились, взгляд смягчился, а голос, когда он произнёс: — Опять ты их избалуешь, — прозвучал не с упрёком, а с тихим смехом. — Разве можно избаловать тех, кто смеётся искренне? — ответил Хёнджин, не отрываясь от детей. Ёнбок стоял чуть в стороне, наблюдая. Потом подошёл ближе и, взяв одну из кукол, рассмеялся: — Вот это мастерство! У нас в Намтэ таких не делают. Вы просто волшебник. — Всего лишь ремесленник, — скромно ответил Хёнджин, кивнув. — Волшебник, — упрямо повторил Ёнбок и, повернувшись к Чанбину, облокотился на его локоть, словно на что-то само собой разумеющееся. Тот не отстранился, наоборот — позволил этому лёгкому касанию остаться, и даже улыбнулся в ответ. Джисон, стоявший немного позади, уловил этот миг. Как взгляд Хёнджина — тихий, почти невидимый, но острый, — скользнул по руке Ёнбока, по улыбке Чанбина, и задержался. На долю секунды воздух будто застыл. Он не знал, почему заметил это. Просто почувствовал, как невидимая нить натянулась между ними — мягко, но ощутимо. И когда Хёнджин, словно вспомнив о присутствующих, снова улыбнулся, Джисон уже не мог отделаться от странного ощущения, что за этой улыбкой скрыто нечто большее. — Пойдёмте, — сказал Чанбин, нарушая тишину. — Вон там есть беседка, откуда видно весь сад. Ёнбок с энтузиазмом согласился, взяв под руку Чанбина. Хёнджин остался с детьми, но взгляд его ещё миг следовал за ними — мягкий, но печальный. Джисон шёл последним. И, пока смех Ёнбока и голос Чанбина тонули где-то впереди, он поймал себя на мысли, что всё это похоже на тонко натянутую струну — стоит лишь коснуться, и она зазвучит, неумолимо, громко, для всех. Хёнджин остался у фонтана, дети обступили его, дергая за рукава, требуя ещё кукол и новых историй. Он улыбался, присаживаясь прямо на траву, ловко поправляя оборвавшуюся нить, и казалось — весь сад крутится вокруг его спокойствия. Чанбин с Ёнбоком тем временем прошли к беседке. Смех принца слышался оттуда звонко, он что-то оживлённо рассказывал, а Чанбин — то ли подшучивал, то ли просто поддакивал. Их голоса перекликались с детским смехом, с шелестом листвы, и всё вместе звучало почти безмятежно. Почти. Джисон задержался чуть позади. Его взгляд случайно скользнул по краю сада — и замер. Между деревьями, где кончалась тропа и начинались тени, стоял человек. Слуга — в простой одежде, опустив голову, будто просто ждал приказа. Но Джисон знал его. Тот самый из Намтэ. С ним что-то было не так. Тогда, когда он подносил напиток принцу, и сейчас — в том, как он будто бы прятался от чужих глаз, но внимательно следил за каждым движением. Джисон нахмурился. Он медленно обошёл фонтан, чтобы казаться занятным делом, и, не отводя взгляда от тени у края сада, подошёл к Чонину, который стоял чуть поодаль, наблюдая за детьми. — Смотри, — тихо сказал он, едва заметно кивая в сторону подозрительного слуги. — Видишь того, у стены? Чонин напрягся. — Он из Намтэ… — пробормотал тот, узнавая. — Да, — подтвердил Джисон. — Следи за ним. Не спускай глаз. Если он двинется ближе к принцу — дай знать сразу. Чонин кивнул, и в его взгляде мелькнула решимость, которой Джисон раньше в нём не видел. — Ты думаешь… — начал он, но Джисон перебил, глядя прямо в глаза: — Думаю, что расслабляться нельзя. Доук не из тех, кто бросает угрозы впустую. Он ещё раз посмотрел на беседку, где Ёнбок, смеясь, коснулся руки Чанбина. На мгновение всё будто вернулось к спокойствию, но теперь Джисон чувствовал — оно хрупкое, как тонкий лёд весной. Хёнджин засмеялся вдалеке, дети хлопали в ладоши, а где-то у тени деревьев тот самый слуга медленно повернул голову. Джисон ощутил, как холод пробежал по спине.

***

Вечер опускался на дворец медленно, как шелковая вуаль, укрывая всё мягким полумраком. Фонари вдоль дорожек уже зажглись, отбрасывая золотистые блики на холодные камни, а воздух дрожал от ароматов вина, жареного мяса и свежих трав. Подготовка к пиру бурлила: служанки сновали с подносами, музыканты пробовали струны, и каждый угол двора шептался, звенел, жил. Джисон шагал по узкому проходу к заднему двору, надеясь урвать минуту тишины, пока Ёнбок отдыхает перед ужином. День был долгим, слишком полным лиц, взглядов и недосказанных слов. Он не заметил, как шаги за его спиной затихли, пока чья-то рука внезапно не сомкнулась на его запястье — тёплая, но с той настойчивостью, от которой сердце пропустило удар. Он не успел и ахнуть, как его мягко, но решительно втянули в маленькое помещение, больше похожее на кладовую. Свет единственного факела дрожал на грубых стенах, выхватывая из полумрака знакомый силуэт. — Минхо… — выдохнул Джисон, едва успев понять, кто перед ним. Король не дал ему договорить. Минхо шагнул вперёд и обнял его — крепко, почти отчаянно, прижимая к себе так, будто Джисон мог раствориться в воздухе. Его руки, тёплые и чуть дрожащие, обвились вокруг плеч, а лицо уткнулось в его волосы. Джисон почувствовал запах — травы, море, что-то неуловимо знакомое, что всегда было с Минхо, — и этот запах будто отворил дверь в прошлое. — Наконец-то… — прошептал Минхо, и его голос был хриплым, живым, полным чего-то, что он держал в себе слишком долго. — Ты даже не представляешь, как я соскучился. Джисон замер, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Дрожь в пальцах Минхо отозвалась в нём самом, как эхо, и в груди закрутилось тепло — то самое, от которого он так долго бежал. Он не знал, что делать, не знал, как ответить, но руки сами собой легли на спину Минхо, осторожно, почти невесомо, словно боясь нарушить этот миг. Он чувствовал тепло его тела, твёрдость плеч под тонкой тканью, и это было так знакомо, так правильно, что на миг показалось, будто годы разлуки — лишь дурной сон. Минхо отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. На его губах играла улыбка — усталая, но искренняя, такая, от которой внутри всё сжималось. Его взгляд скользнул по лицу Джисона, задержался на скулах, на губах, будто запоминая каждую черту заново. — Этот Доук… — пробормотал он, тяжело выдохнув. — Выжал из меня все силы. С утра одно и то же — цифры, торговля, договоры… Я чуть не уснул прямо на троне. Джисон не сдержал улыбки — лёгкой, почти невольной. Уголки его губ дрогнули, и он тихо, с теплотой, которую давно не позволял себе, сказал: — Дурак. В этом слове не было ни укора, ни страха — только что-то старое, знакомое, как воспоминание о тех временах, когда всё было проще. Минхо засмеялся — коротко, глухо, но так искренне, что этот звук будто растопил холод вокруг. Его рука скользнула по плечу Джисона, задержалась на шее, пальцы мягко коснулись кожи, и от этого касания по спине пробежал ток. — Да, наверное, дурак, — признал он, не размыкая объятий. — Но только рядом с тобой я могу быть таким. На мгновение мир исчез. Шум пира, звон посуды, шаги слуг — всё растворилось, оставив только их двоих. Свет факела дрожал, вычерчивая их лица, и в этом свете Джисон видел Минхо так ясно, как не видел давно: тёмные глаза, чуть растрёпанные волосы, лёгкую тень усталости на скулах. И это чувство — тёплое, тревожное, живое — поднялось из глубины, захлестнуло, как волна. За стенами уже звенели шаги, гул праздника напоминал, что время не ждёт. Но Минхо не спешил отпускать. Он наклонился ближе, так близко, что Джисон почувствовал тепло его дыхания, лёгкий запах трав и моря. Его взгляд задержался на губах Джисона, и в нём было столько — тоска, надежда, что-то почти болезненное. Пальцы Минхо, всё ещё лежавшие на шее Джисона, мягко сжались, будто он пытался удержать этот момент, не дать ему ускользнуть. — Ещё немного, — прошептал Минхо, и его голос был почти мольбой. — Только ещё немного вот так. Джисон хотел ответить, но слова застряли. Он чувствовал, как пальцы Минхо скользнули к его затылку, как его дыхание стало ближе, теплее. И тогда Минхо, будто не в силах больше ждать, наклонился и коснулся его губ — медленно, осторожно, словно боясь, что это всё разлетится, как сон. Поцелуй был мягким, почти невесомым, но в нём была жизнь — тёплая, трепетная, как пламя факела, что дрожало рядом. Джисон замер на миг, чувствуя, как тепло губ Минхо растекается по телу, как оно будит что-то давно забытое, но всё ещё живое. Он не отстранился. Его руки, всё ещё лежавшие на спине Минхо, сжались чуть сильнее, и он ответил — тихо, нерешительно, но искренне. Поцелуй стал глубже, медленным, но полным того, что они оба так долго держали в себе. Губы Минхо были тёплыми, чуть шершавыми от ветра, и в каждом их движении чувствовалась сдерживаемая страсть, которая вот-вот могла вырваться наружу. Джисон ощутил, как пальцы Минхо запутались в его волосах, как его дыхание стало неровным, горячим, и это подтолкнуло его ответить смелее — он притянул Минхо ближе, позволяя моменту длиться, позволяя себе чувствовать. Они отстранились медленно, неохотно, будто боясь, что мир за стенами ворвётся и разорвёт эту хрупкую близость. Лоб Минхо коснулся лба Джисона, и он тихо выдохнул, его дыхание всё ещё касалось губ Джисона, тёплое, живое. Глаза Минхо были полузакрыты, но в них горело что-то мягкое, почти уязвимое. — Ещё немного, — повторил он, и в его голосе была улыбка, слабая, но настоящая. — Просто… не исчезай снова. Джисон не ответил словами. Его рука осталась на плече Минхо, пальцы чуть сжали ткань, и в этом жесте было больше, чем он мог бы сказать. Он чувствовал, как тепло поцелуя всё ещё живёт на губах, как оно пульсирует в груди, и знал, что этот момент — их, даже если за стенами ждёт реальность с её правилами и титулами. Факел потрескивал, отбрасывая тени, а гул пира за стенами казался далёким, почти нереальным. Минхо всё ещё держал его за руки — не крепко, но так, будто не хотел отпускать. Пальцы их переплелись, и в этом простом касании было больше, чем в тысячах слов. В глазах Минхо светилась усталость, но поверх неё — то редкое, почти забытое спокойствие, которое он ощущал только рядом с Джисоном. Джисон опустил взгляд, улыбнулся чуть грустно. — Ваше Величество… вам пора, — произнёс он негромко, но уверенно. — Скоро начнётся пир. Если вас не будет, Сынмин перевернёт весь дворец. Минхо не ответил сразу. Только провёл большим пальцем по его запястью, словно запоминая. — Не называй меня так, — сказал он тихо. — Не здесь. Не сейчас. Джисон замер. На миг между ними снова проскользнуло что-то опасное — искра, от которой вспыхивали все прежние чувства. Он хотел что-то сказать, но в этот момент где-то далеко ударил гонг, звонко, будто мир сам напомнил им, что время вышло. Минхо глубоко вдохнул, словно возвращая себе дыхание. — Видимо, ты прав, — сказал он, уже тише, но в голосе его всё ещё оставалась тень той мягкости, что бывает лишь после долгой разлуки. — Пора идти. Он отпустил его, но пальцы ещё мгновение удерживали край рукава Джисона, словно не желая отпускать совсем. — Спасибо, — тихо добавил он. Джисон кивнул, не поднимая взгляда, и только когда шаги Минхо стихли, позволил себе выдохнуть. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая всё, что только что было между ними, и вышел в коридор. Во дворе уже горели фонари, и над дворцом поднимался запах праздника. Он шёл обратно — в покои принца, к своей роли, к своей жизни — но теперь шаг его был легче, чем утром. И где-то глубоко внутри жила мысль, что, возможно, этих мгновений им пока хватит.