Scarlet Hunger

Антон не из обидчивых. По крайней мере, он всегда так считал. Никогда не было понятно, как можно на кого-то дуться неделями, ходить мимо и делать вид, что человека не существует. Одно дело – поговорить по делу и всё расставить по своим местам. И совсем другое – молчать, смотреть косо и не показывать никакого желания уладить ситуацию. За себя он обычно не волновался. Посидел бы, подумал чуть больше, чем обычно, и смирился, и стал бы жить дальше. Сейчас же всё было по-другому. Даже странно, что Антона задели обычные слова о том, что ему нужно быть осторожным с Тимофеем. Прям пробрало до неприятной дрожи. Захотелось хорошенько встряхнуть Рому, чтобы он забрал свои слова обратно, сказал, что ошибся. Он только начал привыкать к мыслям, что Пятифан вовсе не плохой человек, у него есть свои увлечения, интересы, цели. Со своими тараканами, конечно, но живой человек. Не хотелось обвинять его в том, что он просто несет какую-то чушь или специально пытается что-то испортить. В конце концов, Антон только недавно приехал. Он не знает, что было до него и кто с кем как поступил. Между этими двумя мог быть конфликт. Только вот зачем Рома влезает в общение Антона и Тимофея? Почему он решил, что может что-то случиться? Антон перевернулся на спину и уставился на темное пятно на потолке. Тимофей был правда нормальным. Даже больше – хорошим. Тем самым человеком, к которому обычно тянуться. У него есть чувство юмора, умение слушать и поддержать. С ним разговор завязывается с полуслова. Даже с Полиной не выходило так же легко. Он словно понимает Антона с одного взгляда. Даже молчать с ним было приятно. И связать с ним серьезный конфликт было сложно. Ответить, если его заденут – вполне. Но быть тем, кто начнет первым – сомнительно. И всё же… Глубоко внутри червячок сомнений настырно копался в мыслях. Антон провел ладонями по лицу, зарылся сильнее в одеяло. Поговорить. Спросить. Убедиться в своей правоте. Это также казалось не менее важным, чем верить образу в своей голове. Люди правда могут быть не такими, какими казались на первый взгляд. Антон зарылся в волосы на висках, оттягивая их. Мысли будто застряли в замкнутом круге, не позволяя думать ни о чем другом. Строить догадок на пустом месте он не хотел. Не будет выбирать сторону, не разобравшись. Хотя бы ради своего спокойствия узнает, как обстоят дела между ними. Он поговорит с Тимофеем. Выцепит сегодня в школе и спокойно поговорит. Если всё нормально, значит, Пятифан перегнул. А если нет… Антон сжал губы. Эта мысль не понравилась. Совсем. Он ещё немного поворочался в кровати, утыкаясь лицом в подушку, а потом шумно выдохнул, но не почувствовал облегчения. От всех этих мыслей голова только неприятно ныла и пульсировала где-то в висках. Он повернулся на бок, уставившись в густую черноту за окном, а затем прищурился и попытался разглядеть время на будильнике. Холод неприятно укусил за голые ноги, когда Антон скинул с себя одеяло. Он дернулся, хотел обхватить предплечья, но тут же отдернул руки – пальцы почти ледяные. Он растер ладони и сунул под подмышки. Поморщился, быстро нашарил носки и натянул их, потом встал и потянулся, чувствуя, как тянет мышцы на спине. Всплыла вчерашняя мысль про зарядку. Он на секунду замер, но всё-таки сделал несколько неуверенных наклонов, потянулся ещё раз, размял плечи. Кровь понемногу разогналась по телу, придавая мало-мальское ощущение тепла. Антон подошел к стулу, куда вчера кинул свою одежду, и быстро переоделся, нехотя прощаясь с нагретой постелью. Во всем доме было по-неприятному тихо. Даже снизу не доносилось никаких шорохов. Он схватил рюкзак, краем глаза проверил содержимое, и вышел из комнаты, стараясь не скрипеть ступеньками лишний раз. Спустившись, Антон кинул портфель около ботинок и вошел на кухню. Стулья были плотно задвинуты к столу, значит, отец уже ушел. Он проверил воду в остывшем чайнике и включил конфорку. Когда они вообще виделись в последний раз? Кажется, в тот вечер, когда Оля сбежала. Затем отец постоянно пропадает на работе, возвращается и уходит, когда все ещё спят. Антон подошел к холодильнику, открыл его и принялся рассматривать полки. Желудок сразу же заурчал, а во рту возник неприятный кислый привкус. Он нахмурился, вспоминая, когда ел в последний раз – вчера. Антон хмыкнул, потянулся к хлебу и колбасе, и закрыл дверцу плечом. Нарезал как попало и, слепив себе два простых бутерброда, засунул продукты обратно. Оперся поясницей о столешницу и надкусил один бутерброд, чувствуя, как хлебные крошки неприятно прилипают к губам, а колбаса кажется слишком жирной. Антон лениво провел тыльной стороной ладони по губам, потом сделал ещё один укус – уже меньше задумываясь о вкусе, больше просто потому, что желудок неприятно скручивает. Чайник закипел быстро, наполняя кухню тихим бурлящим шумом. Антон снял его с плиты, залил кипяток в чашку и сел за стол, высматривая голые ветки деревьев за окном: темные, спутанные, словно нарисованные поверх неба. В груди засела какая-то неприятная пустота. Антон дернул плечами, пытаясь стряхнуть это ощущение. Не удивительно. Особенно если каждый день видеть одну и туже серость. Он перевел взгляд на стол, провел пальцем по краю кружки, чувствуя поднимающийся пар и терпкий запах кофе. Тишина в доме стала звенящей, словно пробиралась под кожу. Кажется, даже холодильник звучал как-то глухо, а часы тикали чересчур резко. Мысли снова закрутились, настойчиво цепляясь за сознание, словно ребенок, желающий получить крупицу внимания. — Да блин… Антон шумно выдохнул, закрыл глаза внутренней частью ладоней и надавил на веки, пока не смог почувствовать тянущую боль за глазными яблоками. Он убрал руки, моргнул несколько раз и потянулся к кружке, видя только рябившую картинку. Горячее обожгло язык, но это хоть немного отвлекло. Антон сделал ещё один глоток, но осторожнее. Пар поднимался вверх тонкими струйками и тут же оседал на стеклах очков мутной пеленой. Он постарался думать о чем-то другом, чтобы голова не трещала от собственного шквала мыслей. Сосредоточил взгляд на неровной поверхности подоконника, на потресканной краске на оконной раме, на заляпанном стекле. Антон отставил кружку в сторону, так и не допив, выдохнул через нос и поднялся. Так или иначе, он уже решил: разговор – и точка. Он вышел в прихожую, накинул верхнюю одежду, обул ботинки, закинул рюкзак на плечи и тихо открыл дверь. Чуть поморщился, когда под кожу колюче залез мороз, но вышел, прикрывая за собой дверь. Он шагал по привычному маршруту, опустив взгляд под ноги, изредка переступая через наледь и обледеневшие лужи. Людей вокруг было немного – несколько школьников шли впереди, лениво переговариваясь. Школа стояла на улице серым массивом, ничем не отличающимся от вчерашнего дня. Антон поднялся по ступенькам, стряхнул снег с ботинок и толкнул тяжелую дверь. Изнутри сразу донеслась смесь запахов хлорки и столовских котлет. Он привычно прошел в гардероб, нашел крючок и повесил куртку, стараясь втиснуться между чужими плечами. Голоса вокруг слились в общий гул: кто-то смеялся, кто-то уже с утра ругался, кто-то недовольно буркнул в сторону Антона, когда он наступил ему на ботинок. Всё было каким-то странным. Голова гудела, а виски стали такими твердыми, словно превратились в камни. Он нахмурился, на секунду зажмурился и надавил пальцами на них, пытаясь снять это давление. Не помогло. Антон, не желая оставаться в этом пузыре неугомонного шума, направился к лестнице. Ступени под ногами казались выше обычного, каждый шаг отзывался глухой вибрацией в голове. Он поднялся на свой этаж, свернул в знакомый коридор. Здесь было уже светлее, чем по дороге к школе: из окон падал холодный утренний свет, растягиваясь бледными полосами по полу. Антон дошел до кабинета, остановился на секунду у двери и, будто собравшись с мыслями, опустил ручку. Внутри, к его сожалению, уже было шумно. Несколько человек сидели около одной парты, громко разговаривая, ещё двое стояли около учительского стола. Антон прошел к своей парте, за которой уже сидела Полина, и плюхнулся на стул рядом, немного ссутулившись. Локти уперлись в парту, пальцы сами потянулись обратно к вискам, массируя их. Гул голосов не стихал, наоборот – словно только усиливался, наслаиваясь друг на друга в непонятную кашу. Он скользнул взглядом по классу, мальком уделив внимание макушкам одноклассников, прежде чем заметил подругу рядом. Полина уже смотрела на него, слегка сдвинув брови. — Ты чего в облаках витаешь? — первым делом спросила она, когда туманный взгляд Антона остановился на ней. — Прости, — он постарался улыбнуться. — Спал плохо. Доброе утро. Полина чуть смягчилась, кивнула в ответ и сдвинула свои вещи в сторону, освобождая ему место. — Доброе, — она окинула его внимательным взглядом, задержавшись на глазах. — Выглядишь, честно говоря, не очень… Антон тихо хмыкнул, дернул плечами и сложил руки на парте, укладывая на них голову. — Знаю, — выдохнул он. — Я серьезно, — не унималась подруга, наклонившись чуть ближе и убрав одну прядь Антона за ухо, словно пыталась рассмотреть что-то в его лице. — У тебя глаза красные. Ты вообще спал? Антон только кивнул, зарываясь куда-то в изгиб локтя, чтобы не видеть Полину. Он чувствовал, как та ещё несколько секунд сидела без движений, но в итоге вернулась в свое прежнее положение. — Выпей ромашку на ночь, должна помочь. Антон глухо угукнул, благодарный ей за то, что она не стала лезть дальше, и пытался только абстрагироваться от шума вокруг. Старался просто не забивать голову мыслями. Хотя бы несколько минут. Он повернул голову в глубь класса и прикрыл глаза, блуждая взглядом по партам. На долю секунды взгляд зацепился за что-то темное. Антон вернулся к этому месту, но ничего, кроме растрепанных волос одноклассника, не увидел. Он задержался на нем ещё секунду, но ничего не изменилось. Антон тихо выдохнул и закрыл рукой глаза, утыкаясь щекой в холодную парту. Внутри что-то неприятно сжалось. То ли разочарование, то ли волнение – Антон не понимал. Он снова посмотрел в ту сторону, но на этот раз осторожней, словно опасался увидеть что-то не то. Ощущал раздирающую потребность сделать это, не понимая причины. Ничего нового не увидел. Антон и сам не знал, чего ожидал. Глупо. В груди потянуло сильнее – нечто тяжелое и гнетущее, от чего хотелось либо встать и выйти, чтобы отвлечься на движения, либо исчезнуть прямо здесь за партой. Он чувствовал себя…не совсем комфортно. Будто и не нужно было сюда приходить. Будто нужно было прикинуться больным и просто поспать. Нормальный сон вообще уже стал казаться роскошью. Антон смял пальцами рукава рубашки, чувствуя, как ногти царапают кожу под тканью. Голова гудела не понятно от чего. Мысли сжались в плотный клубок нервов, который неприятно пульсировал, стоило только попытаться ухватиться за одну. Поговорить. Антон тяжело вздохнул, уткнулся лбом в парту и зарылся пальцами в волосы, пытаясь распутать колтуны. Руки были холодными, даже слишком. Он повернул голову, не отрываясь от приятной прохлады парты, и посмотрел на часы над доской. До звонка оставалось ещё пятнадцать минут. Под ребрами странно закрутило, а в груди появилась небольшая тяжесть. Такое-же чувство, как перед чем-то очень важным и волнующим. Он сглотнул, провел пальцами по волосам, задерживая ладони на затылке, будто пытался удержаться на одном месте и не дать мыслям разбежаться. Сделал медленный вдох, потом выдох, мысленно принялся считать до десяти и обратно, стараясь сосредоточиться хотя бы на этом. Пусть уже прозвенит звонок. Пусть начнется урок. Пусть хоть что-то произойдет. Просто чтобы он не думал, не возвращался к этому. Хотя бы немного. Всяко лучше, чем оставаться наедине с самим собой. Полина рядом тихо шуршала. Антон кожей чувствовал ее желание что-то сказать, но та так и не решилась. Он, в принципе, и не очень был настроен на разговор, даже самый короткий. Где-то рядом одноклассница слишком громко засмеялась, а затем раздался неприятный скрип ножек стула. Антон сильнее вжал щеку в парту, желая спрятаться от всего и сразу: от шума, от людей, от мыслей, которые всё равно продолжали пробиваться. Он пытался сосредоточиться на учебе. Правда пытался. Наклонялся ближе, перечитывая кривые записи в тетради, возвращался к началу объяснения в голове. На удивление – пусто. Антон не улавливал время: оно то резко ускорялось, то застревало, и каждая минута растягивалась до бесконечности. Полина несколько раз отвлекала его от втыкания в пустоту, шептала что-то, показывала записи, но Антон только кивал, даже не до конца понимая, о чём идет речь. В поле зрения были только часы, отсчитывающие секунды где-то в голове. Он отчетливо слышит короткий щелчок, не смотря на громкий голос учителя, кожей чувствует, как волнение обволакивает его липкой пленкой. Это раздражало. Хотелось пойти в душ, только чтобы смыть это тянущее чувство. В голове только и вертелось это дурацкое: поговорить. Слово будто вбили, как ржавый гвоздь, и забыли вытащить. Ещё и Пятифана нет. Антон заметил это только через какое-то время, когда кинул короткий взгляд на его место, но не увидел ни Рому, ни Бяшу. Всю эту кашу заварил и свалил. Антон провел языком по зубам, чувствуя, как внутри поднимается щекочущая нервозность. Теперь ещё и ждать непонятно чего. Пятифан вообще планирует извиняться? Или Антону нужно будет подойти к нему после того, как поговорит с Тимофеем, и прожигать взглядом, пока тот сам не поймет? Антон за ним вообще бегать не должен. Не он лез с советами, когда не просили. Значит и объясняться не ему первому. Логично же. Звонок прозвенел резко, почти болезненно наседая на уши. Антон на несколько секунд замер, глядя на раскрытую тетрадь перед собой. Вокруг сразу же зашевелились и заговорили одноклассники. Стулья противно заскрипели. Антон медленно выпрямился, потер глаза, пытаясь собраться. Даже не обернулся к Полине, хотя чувствовал, что она смотрит. Просто поднялся и направился к выходу из класса. Коридор только стал заполняться бухтящими школьниками, которые двигались кто куда. Антон не знал, где конкретно находиться кабинет Тимофея. Он остановился у поворота и быстро огляделся, примерно прикидывая, где может находиться параллельный класс. Антон двинулся чуть дальше – вдоль коридора, минуя кабинеты, в которые заглядывал краем глаза. Волнение снова вернулось в грудь, но теперь было уже более отчетливым, словно его можно было черпать ложкой. Он спустился на второй этаж, миновал несколько кабинетов и остановился около класса, где были примерно его ровесники и заглянул внутрь. Взгляд пробежался по незнакомым головам и лицам, однако Тимофея он так и не увидел. Антон поджал губы. До конца перемены оставалось минут пять и два непроверенных этажа. Он несколько секунд потоптался на месте, нутром чувствуя нежелание уходить. Будто с секунды на секунду из воздуха должен сформироваться Тимофей, непонимающе посмотреть на него, улыбнуться и подойти ближе. Несколько человек обернулись на него, осмотрели с головы до ног, словно увидели какое-то экзотическое животное. Антону стало не по себе, он отступил на полшага назад, пока не почувствовал несильный тычок в плечо. Повернулся, чувствуя смесь волнения и облегчения в груди, ожидая увидеть Тимофея, но увидел незнакомую девушку. Антон настолько долго втуплял на месте, что кто-то подумал, что ему нужна помощь? Девушка завела руки за спину и сплела пальцы в замок, уставившись на него. — Привет, ты кого-то ищешь? — она кивнула в сторону класса. — Уже несколько минут тут выглядываешь, как маньяк. Антон на секунду растерялся, смутился и почесал затылок. — Да нет, я друга найти пытаюсь, — он отвел взгляд в класс, затем снова вернул его к девушке. Она так и стояла. Волосы темно-шоколадного цвета, что были отстрижены ниже плеч. Мутно-голубые, почти серые глаза с лисьи разрезом изучали Антона в ответ. Мягкие черты лица, густые, идеально выщипанные брови, длинные черные ресницы, выглаженные рубашка с черной юбкой, и, неожиданно, пирсинг на середине нижней губы. — Так, кого ищешь? — не отставала она, склонив голову набок. — Тимофея, — сжато ответил Антон, чувствуя себя немного неловко. Девушка промычала, постояла несколько секунд, оценивая его взглядом, и сказала: — Он приболел, несколько дней будет дома, — она пожала плечами. — В смысле? — не до конца понял Антон, замерев на месте. — Ну-у… в прямом. Он сжал губы, слабо кивнул и снова почесал затылок. — Ладно, — выдохнул он. — Спасибо. Девушка коротко улыбнулась. — Пожалуйста, — и исчезла за дверью в класс. Чудесно – нерадостно подумал Антон, сворачивая обратно к лестнице наверх. И как теперь ему всё решить? Его же изнутри сожрет эта тревожность, если он не узнает правды. Когда вообще умудрился заболеть? Антон быстрым шагом поднялся на этаж и вошел в класс. Половина кабинета пустела, места Бяши и Ромы – тоже. Даже у Пятифана ничего не получится спросить. Пропал, только поминай, как звали. Мало того, что поспать нормально не получилось из-за лезущих мыслей. Так теперь и ответа не узнать. Ближайшие несколько часов точно. Антон тяжело сел на место. Раздражение и усталость внутри медленно перемешивались в какую-то вязкую кашу. Он уткнулся взглядом в пустую парту впереди и сжал губы. Теперь ждать. Опять. Всё как будто специально складывается так, чтобы Антон продолжал вариться в собственных мыслях ещё дольше. Чем больше думает об этом, тем сильнее злиться. Настырное сомнение копошилось в голове, мешая сосредоточиться: что Рома знает? Почему не пришел? Тимофей правда сделал что-то не так? Жирный красный лебедь по геометрии в дневнике был тому подтверждением. Размашистый такой, словно учительница всю душу в него вложила. Антон несколько секунд буравил взглядом двойку, потом медленно закрыл дневник и уронил лоб на парту. Ну варится он в своей голове весь день, прокручивает одно и то же, а толку – ноль. Дырка от бублика, не больше. Он только накручивает себя сильнее с каждой секундой. Так дальше нельзя. Легче дождаться конца уроков, пойти домой и позвонить Тимофею. Друг, как-никак, заболел. Антон даже не подумал о его состоянии. Всё зациклился на себе, словах Ромы и своей злости. Может, он там лежит и помирает от скуки или от температуры. Надо хоть скорейшего выздоровления пожелать. Стало стыдно за себя. Это же звучало куда адекватнее, чем бегать по школе с видом потерянного человека и заглядывать в кабинеты. Под конец учебного дня Пятифан так и не появился. Антон старался на этом не зацикливаться. Ну нет его и нет, разве это проблема? Возможно, для Антона проблема. Возможно он сам и есть проблема. Рома же не прогуливает школу только из-за того, что не хочет с ним общаться? Из-за этой мысли неприятно кололо под ребрами. Хотелось назло Роме найти его и посмотреть, как он себя будет вести. Антон невольно вспомнил вчерашний разговор: собственный тон и раздражение. То, как он просто ушел, даже не дослушав. В груди неприятно сжалось. Рома полез не в свое дело – это правда. Но и Антон вспылил так, словно его лично предали. Может, Пятифан сейчас тоже сидит и злится. Антон потер переносицу, чувствуя подступающую усталость, хотя был еще день. Голова уже не просто гудела, а ее будто налили металлом изнутри. Он даже не может понять, о чем думал Рома, рассказывая ему это. Пятифан иногда вообще вел себя так, словно считал именно себя ответственным за всё вокруг. Если бы Рома сказал что-то грубое про Тимофея, то Антон бы просто мысленно послал его и забил. Рома часто вел себя, как последний гопник на районе. Буквально сделал эту роль второй кожей. Но сказал он это и выглядел так, словно правда волновался. Сжатые губы, расширенные зрачки и поднятые брови – всё каждый раз всплывало в голове. Раздражало это выражение лица. Потому что теперь Антон только о нем и думал. Постоянно. Можно было бы уже отвести Пятифану отдельный уголок в его сознании, настолько часто он мелькал там. Может, именно поэтому это и засело так глубоко под кожей, что даже плоскогубцами не вырвать. Потому что Рома не выглядел человеком, который бросался словами просто так. Будто его целью действительно было что-то донести. Антон сжал пальцы на ручке так сильно, что та тихо хрустнула в ладони. Он резко ослабил хватку и раздраженно выдохнул через нос. Что с ним вообще такое? Почему он сидит и раскладывает по кускам чужое выражение лица, интонацию, взгляд? Хотелось, чтобы просто кто-нибудь взял и нормально объяснил, что вообще происходит. Кто о чем думает. Без намеков и недосказанностей. Потому что он уже сам устал от этой дурацкой неопределенности. Почему все так сложно? Собственно, легко тоже было не часто. Сейчас главное – продержаться до конца учебного дня, пойти домой и связаться с Тимофеем. Антон выдохнул, кивнул сам себе, чувствуя некую легкость внутри от принятия решения. Последние три урока прошли достаточно быстро. Антон только и успевал бегать от кабинета к кабинету и записывать материал, пока не прозвенел последний звонок. Он весь встрепенулся, словно ему дали заветную команду, и принялся собирать вещи в рюкзак, спеша поскорее выскочить из школы. Полина некоторое время мялась рядом, пока они стояли в гардеробе, а затем на крыльце. Антон спустился по ступенькам, натягивая шапку на ходу. Полина шагала рядом, засунув руки в карманы куртки. — Ты сейчас домой? — она взглянула на него сбоку. Антон кивнул. — Да. Уроки делать. Полина промычала, сжала губы и затянула шарф потуже, пряча в нем нижнюю часть лица. Она будто хотела сказать что-то ещё, но так и не сказала. Антон покосился на нее, поправляя лямку рюкзака. — Полин, что такое? — не выдержал он спустя несколько секунд молчания. Полина отвела взгляд в сторону и пнула носком ботинка комок снега. — Ничего, просто, — она посмотрела на Антона. — Мы позаниматься хотели утром. Ты, наверное, забыл, — Полина пожала плечами. В памяти всплыл вчерашний разговор с Полиной и Бяшей. На секунду стало неловко и стыдно. За весь день Антон настолько зарылся в собственные мысли, что совсем забыл об этом. — Поль, прости, — быстро ответил он. — Давай завтра? Я и книжку захвачу с пояснениями. Полина несколько секунд смотрела на него сбоку, затем кивнула. — Ничего страшного, — в ее голосе слышалась улыбка. — Только потом не сольешься. — Не сольюсь, — Антон слабо улыбнулся. — Обещаю. Полина хихикнула и толкнула его плечом. Антон закатил глаза, но не удержался от пакости: натянул ее шапку до самого носа, на что получил неслабый удар куда-то в грудь. Они дошли до поворота к глубине поселка. Полина остановилась первой, переступив с ноги на ногу. — Ладно, тогда до завтра? — Угу, — подруга потянулась обнять Антона. — До завтра. Они несколько секунд простояли так, пока Полина, видимо не решив, что достаточно, не отстранилась первой, поправив воротник куртки Антона. — Шарф не носишь? — почти с упреком спросила она. Антон фыркнул, закатил глаза и ухмыльнулся. — Зачем? Есть же шапка. — Боже, — выдохнула Полина, одаривая его осуждающим взглядом. — Иди давай. И так выглядишь, словно тебя жизнь пожевала. Не хватало заболеть. — Есть, мам. Полина ткнула его в плечо, но уже легко, почти ласково. — Всё, марш домой. Антон махнул ей и развернулся, засовывая руки обратно в карманы куртки. От разговора с Полиной стало легче. Приятно в груди и спокойно на душе – совсем немного, но именно это было необходимо, чтобы перестать чувствовать себя натянутой струной. Он медленно шел по улице, слушая, как под ногами хрустит снег, а с веток иногда доносится протяжное карканье. Небо посерело, окна домов загорались теплым желтым светом; из одного приоткрытого окна тянулся запах запеченных яблок и теста. Мысли сконцентрировались на доме. Вот Антон зайдет, снимет обувь, поздоровается с Олей и мамой, остановится перед телефоном, а дальше белый шум. Он несколько раз прокручивал в голове, что вообще скажет, как начнет диалог и выведет его в нужное русло, когда Тимофей поднимет трубку. “Я слышал, ты заболел” – не очень. Антон будто обвинять собрался. Он ускорил шаг, переступая через ледяные участки дорог. От быстрых движений голова снова напомнила о пульсирующей боли, от которой Антон сдавленно промычал. Спросит про самочувствие, а дальше видно будет. Дом показался впереди, даже слишком быстро для Антона, который весь путь пытался морально подготовиться к обычному телефонному разговору. На первом этаже свет не горел. Только дорожка ко входу была, кажется, почищена. Антон на несколько секунд остановился, покрутился на месте и убедился – да, снег определенно кто-то совсем недавно убрал. Он посмотрел на отцовскую машину около забора и в груди закрутился неприятный узел. Странно. Его обычно вообще не увидишь. Возвращался настолько поздно, что Антону хлопок двери слышался уже во сне, чем наяву. А сейчас во дворе стоит машина, причем даже снегом не засыпанная. Значит, стоит максимум час-два. Он медленно выдохнул облако пара, проследил, как оно растаяло в воздухе, а внутри поднялось напряжение, только уже другого рода. Антон ещё несколько секунд потоптался на месте, прежде чем тревога каплю стихла, и поднялся на крыльцо, прислушался. Внутри было настолько непривычно тихо, что пальцы в кармане сжались в кулак. Ни телевизора, ни звона посуды. Только приглушенный гул откуда-то из глубины дома. Антон стряхнул снег с ботинок, нашарил ключи в кармане куртки и открыл дверь, заходя внутрь. Он нахмурился, медленно закрывая за собой и снимая верхнюю одежду. — Мам? — позвал негромко, стягивая обувь и заглядывая на кухню. Где-то наверху скрипнули половицы, затем открылась дверь и послышались шаги: размеренные, тяжелые. Отцовский. Внутри сжалось так сильно, что Антон непроизвольно задержал дыхание, чувствуя, как пальцы на руках холодеют. Он застыл посреди прихожей, повернутый к кухне, сжимая шапку и медленно стягивая ее с головы. В голове моментально стало пусто, словно кто-то выдернул все мысли, как штекер, разом, оставив только неприятный шум сердца в ушах. Отец появился на лестнице спустя несколько секунд: уставший, в помятых домашних трениках и с кофтой, рукава которой были закатаны до локтей. Под глазами залегли темные круги, в которых виднелись синие венки, а на лице застыло выражение тяжелой задумчивости, из-за которого Антон никогда не мог понять его настроение. Он остановился за несколько ступеней до конца, заметив сына. — Пришел? — хрипло спросил отец после короткой паузы. Антон кивнул, медленно выдыхая и засовывая шапку в рукав куртки, повернувшись спиной к лестнице. Он чувствовал взгляд отца на себе, потом услышал его хмыканье. — Карина в магазин ушла, — сказал он. — Оля у себя. Антон снова кивнул и повернулся к отцу, нервно перебирая пальцы. Неловкость моментально расползлась по прихожей. Они слишком редко оставались наедине вдвоем. Настолько, что Антон уже и забыл, как это ощущается так…странно. — Понял. Отец пробормотал себе что-то под нос, затем спустился ниже. Когда он проходил мимо, Антон автоматически напрягся плечом и отступил в сторону, словно им двоим здесь было недостаточно места. — Как в школе? — вдруг спросил отец с кухни, где стукнул чайник о плиту. — Нормально, — Антон остался стоять в прихожей, чувствуя, как сердце стучит немного быстрее, чем обычно. Странно так переживать от того, что он разговаривает с родным отцом. Они будто не семья вовсе, а два незнакомца, которых заперли в одном доме. — Я пойду, — неуверенно сказал он, подхватив с пола рюкзак. — Уроки делать, — добавил, будто оправдывался. С кухни доносился только шум воды и звон крышки чайника. Потом отец коротко ответил: — Ага. Даже привычный вопросов про оценки и дела не задал. Антон быстро поднялся к себе. В комнате стояла небольшая прохладная свежесть, а мебель была по-странному сероватая. Он закрыл за собой дверь, скинул рюкзак на стул и устало зарылся пальцами в волосы на висках. Снизу приглушенно хлопнула дверь шкафчика, затем тишина. Антон сел на край кровати, а затем и вовсе лег на спину, закинув руки на подушку и уставившись в старый потолок. Он сжал губы. Телефон стоял внизу. И отец тоже сейчас внизу. В животе неприятно скрутило. Вся решительность, которую он накапливал весь день, вдруг испарилась, словно ее и не было. Теперь сама мысль о том, чтобы спуститься обратно, пройти мимо кухни, взять трубку и начать говорить, казалась совсем неуместной. Особенно если отец услышит. Антон потер ладонями лицо и шумно выдохнул через нос. Господи, да что с ним сегодня такое? Он несколько секунд лежал на кровати, вслушиваясь в шум снизу, потом медленно поднял голову и уставился на дверь комнаты. Тянуть вечно он тоже не может, или же снова начнет всё откладывать и думать до ночи. А до этого момента он начнет либо рвать на себе волосы, либо раскачиваться взад-вперед в углу комнаты. Он резко сел, словно от лишних колебаний окончательно передумает. Сердце заколотилось где-то в горле. Антон провел ладонями по коленям, но ладошки всё равно были влажные, встал и направился к двери. Ступеньки под ногами противно скрипели, пока он спускался вниз. Шум посуды и шелест газеты с кухни становился всё более отчетливым с каждой секундой. Антон задержался на последней ступеньке, чувствуя огромное желание повернуться и сбежать обратно в свою нору. Зарыться там в одеяло и забыться. Пальцы машинально сжались в кулак. Телефон стоял в прихожей на тумбочке, как бельмо на глазу – белый пластиковый корпус блестел в свете с кухни, всего в нескольких шагах. Он чувствовал себя максимально глупо. Словно не другу собирался звонить, а заказывать килограмм кокаина прямым рейсом до порога дома. Антон хрустнул пальцами, ударил себя по бедрам и всё-таки решился подойти к телефону. Пальцы быстро пробежались по мусару в небольшой плетеной корзинке рядом, перебирая мамины записи с номерами и напоминаниями, пока не отрыл нужный листик. Внутри всё неприятно закрутилось. Он покосился в сторону кухни. Отец сидел спиной к прихожей и, кажется, даже не смотрел в его сторону, но Антону всё равно было не по себе. Глупо. Очень глупо. Он быстро поднял трубку, прижал ее плечом к уху и вдохнул поглубже, начиная набирать номер, внимательно следя, чтобы не ошибиться. Антон даже дыхание задержал, пока палец снова и снова прокручивал цифры до упора. Лишь бы трубку взял именно Тимофей, а не кто-нибудь из родственников. И лишь бы не ошибиться. В идеале, если бы трубку вообще не поднимали… С последней цифрой из трубки послышались длинные гудки. Антон машинально стал наматывать шнур телефона на палец и уставился на куртки на вешалке. В груди всё неприятно затянуло. На кухне звякнула ложка о кружку и отец тихо кашлянул. Антон повернулся к стене сильнее, словно это могло сделать разговор менее заметным. Третий гудок, затем четвертый. Он уже успел подумать, что никто не подойдет. Даже было вздохнул с облегчением, пока гудки резко не оборвались, а в трубке что-то зашуршало и послышался приглушенный стук, а затем бодрый женский голос: — Слушаю. Антон моментально выпрямился и сжал пальцы на проводе. — Здравствуйте, — быстро сказал он, стараясь говорить тише. — А Тимофея можно? На секунду повисла тишина, а затем задумчивое мычание. — А кто спрашивает? — Его друг. На том конце трубки что-то промычали себе под нос, затем послышалось приглушенное: — Тима, тебя к телефону! Антон почувствовал, как сердце дернулось под ребрами. Он ждал, прислушивась к едва слышному шороху в трубке, а потом раздался знакомый, сонный голос: — Алло? Во рту пересохло. Антон сглотнул, провел языком по губам и зацепил заусенец на большом пальце. — Привет, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Это я. На том конце послышалось тихое шуршание, будто телефон поудобнее перехватывали. — “Я” – это кто? — немного недовольно. — Антон. — А-а, — протянул Тимофей уже мягче. — Привет, — он кашлянул. Кашель вышел хриплым. Антон невольно поморщился. — Я слышал, что ты заболел, — выпалил он быстрее, чем успел осмыслить. — Тебе совсем плохо? Тимофей тихо хмыкнул. — Бывало и хуже. Это сейчас еще голос нормальный. Меня тут ночью так чаем отпаивали, что чуть не утопили. Антон невольно улыбнулся. Шутит – значит, не все так плохо. Напряжение чуть ослабло. — Если помогает, то лучше пей, — он посмотрел через плечо на кухню, а затем уперся взглядом в цветастый ковер под ногами. Повисла короткая пауза. Антон не спешил ничего говорить – собирался с духом, чтобы перейти к теме разговора. Тимофей так же молчал, словно знал всё заранее и терпеливо ждал. Слова почему-то застряли в горле неприятным комом. Он слишком долго мурыжил себя тем, что ему сказать, что теперь это кажется чем-то неуместным. Тимофей снова кашлянул. — Так, ты только про здоровье спросить звонил? Антон дернул плечом, хотя тот всё равно этого не видел. — Это тоже… — он замялся, сильнее сжав пальцы на проводе. — Кое о чем поговорить хотел. — Ну так выкладывай, — в голосе слышалась улыбка. — Такой неуверенный, будто херню какую-то сделал, — под конец голос немного сорвался на тихий хрип. Антон сжал губы и потер заусенец почти до крови. На кухне снова звякнула кружка и послышалось журчание воды. Антон шумно выдохнул через нос. — Просто…вчера мне Рома сказал кое-что, — начал он, осторожно прощупывая почву. — Про тебя. В трубке повисла тишина. Антон уже испугался, что звонок завершился и под ребрами неприятно кольнуло. — Вот как, — тихо хмыкнул Тимофей. — Что он уже наговорил? Голос его звучал уже не так сонно, а скорее устало. Антон прочистил горло, соскреб свою мужественность со стен внутри, приготовившись сказать то, к чему весь день готовился. — Он сказал не общаться с тобой, — выдохнул он, будто признался в самом постыдном секрете. — Типа…люди не всегда такие, какими кажутся. Несколько секунд в трубке слышалось только чужое дыхание и слабое шипение линии. Антон сглотнул. Сердце зашлось галопом в груди, а пальцы до покраснения наматывали провод. — Я просто не знаю, что могло между вами произойти, — добавил он тише, когда молчание затянулось. — И почему он такое сказал. Тимофей коротко хмыкнул. Только совсем не весело, а как-то разочарованно. — Тим? — спустя несколько секунд позвал Антон. — Да, я здесь, — выдохнул тот. — Пятифан, значит, — пробормотал он себе под нос. Антон нахмурился. — Между вами что-то случилось? В ответ – снова пауза. Где-то очень далеко хлопнула дверь, кто-то прошел по квартире Тимофея, а тот вовсе затих. Помолчал несколько секунд, а когда заговорил снова, голос стал заметно спокойней. — Слушай, давай я тебе всё расскажу, когда поправлюсь, — пробормотал он. — Просто…это трудно и не по телефону, в общем. В груди снова неприятно зашевелилось. Если не по телефону, то там действительно что-то, что просто так нельзя бросить в трубку между делом, а нужно обсудить с глазу на глаз? — Правда что-то серьезное? — тихо уточнил он. На том конце послышался короткий вздох. — Не надумывай себе там пока, лады? — Тимофей цокнул языком и снова зашуршал. — Я тебе всё расскажу. Только позже. Антон кивнул. — Ладно, — выдавил он. На кухне снова зажурчала вода, а затем отец тихо щелкнул выключателем и вышел в прихожую. Он коротко одарил взглядом Антона, который топтался с трубкой у уха, и поднялся к себе. — Слушай, — неожиданно начал Тимофей. — Спасибо что позвонил, — сказал он тише. — И это: я ничего плохого не сделал, — голос на том конце чуть сбился, стал ещё тише, и Антону пришлось напрячь слух. — Ты же веришь мне? Пальцы с провода перекочевали на обветренные губы, сдирая старую кожицу. — Конечно верю, — быстро ответил Антон. Тут же почувствовал, как от слов Тимофея в груди стало легче. Антон словно только и ждал, когда сможет получить подтверждение его невиновности. — Хорошо, — после паузы сказал Тимофей. — Спасибо, — мягко добавил он. Антон провел ладонью по лицу, пытаясь сбросить те небольшие остатки напряжения, что осели внутри. — Я просто хотел понять, что происходит, — сказал он. — И всё. — Ничего, — коротко ответил Тимофей. — Тогда встретимся в школе? Антон опустил взгляд, вырисовывая из линий на ковре случайные узоры. — Да. — Вот и хорошо. Пока. Антон угукнул. Затем короткий щелчок и гудки. Он ещё несколько секунд простоял с трубкой у уха, потом медленно вернул ее на место с тихим клацаньем. Медленно опустил руки и машинально потер пальцы друг о друга. Легкость в груди была странной: не спокойствие, а скорее пустота. Будто выдернули давно зудящий фрагмент, но вместо него теперь могло встать что-то иное. Он выдохнул и на секунду прикрыл глаза. Тимофей сам сказал, что ничего плохого не сделал. Сам сказал, что расскажет всё позже. Значит, всё не так, как прозвучало от Ромы. Значит, можно не думать об этом…постоянно. В голове почти сразу же всплыло другое: Рома. Антон поморщился и сделал шаг к лестнице. Осталось разобраться ещё с этой проблемой. Даже не смотря на то, что Тимофей заверил в том, что всё нормально, с Пятифаном тоже следует поговорить. Иначе мысль будет как заноза, которую не вытащили до конца. Он поднялся по лестнице, касаясь ладонью холодных перил, и зашел в комнату, закрыл за собой дверь и провел рукой по волосам, взъерошивая их. Замер посреди комнаты, уставившись в пол. Как теперь ему поговорить с Пятифаном? Несколько дней он варился в раздражающем ожидании, которое никак не заканчивалось. С Тимофеем Антон созванивался ещё несколько раз, только уже не задевал тему прошлого разговора. Раз уж они договорились всё обсудить, то он может и подождать. Антон ходил в школу, сидел на уроках, по утрам занимался с Полиной и Бяшей. Вроде и размеренная привычность, но внутри постоянно царапало волнение. А что до Ромы… Он пару раз мелькал в коридорах, на школьном крыльце и даже на некоторых уроках. Взгляд Антона цеплялся за него почти сразу же, будто само нутро чувствовало знакомую фигуру среди остальных. Но стоило только окликнуть его или подойти ближе, чем на несколько метров, как Пятифан тут же исчезал, словно сквозь землю проваливался. Антон со временем окончательно убедился: его избегают. Причем даже не пытаются скрыть этого факта. Антон даже не сделал ничего такого, что бы от него бегали, как от прокаженного. Да, вспылил тогда. Да, не дослушал и ушел. Но не так же всё плохо. Значит, теперь у них так. Ну хорошо. Пусть Рома бегает от него, если ему так легче. Антон, вообще-то, пытается тут ситуацию уладить. Поговорить нормально и разобраться. А Рома, значит, не хочет? Чем дольше Пятифан избегал его, тем сильнее это начинало смахивать не на обычную обиду, а на что-то другое. Будто он специально держал дистанцию. Не хотел даже случайно оставаться с Антоном наедине. В мыслях уже стали мелькать идеи о том, чтобы как-то загнать Рому в угол в каком-нибудь кабинете и заставить нормально поговорить. Отчасти идея неплохая, даже, возможно, она бы подействовала. Но факт того, что нужно будет действительно бегать за Пятифаном по школе – вот проблема. Он же не ребенок. Сам скоро устанет вечно шарахаться от Антона, тогда и можно будет подойти и поговорить. Хотя…чем дольше это продолжается, тем сильнее растет ощущение, что Рома вообще не собирается что-либо обсуждать. Очень удобно. Сам кашу заварил, заставил Антона накручивать себя, а теперь расхлебывать не хочет. Внутри начинало расти это постоянное, дурацкое ожидание, что Рома всё-таки остановится в коридоре, посмотрит на него и скажет что-нибудь. Это было мерзко. Антону не нравилось это чувство, словно он постоянно чего-то ждет. Почему с ним всё время так? Что ему мешает подойти и что-то сказать? Антон же не закатывал истерик, не лез больше с претензиями, не устраивал сцен. Он вообще старается вести себя так, будто того разговора и не было. Он не заслуживает вообще никакого слова? Антон даже не понимал, почему это задевает. Его будто никогда не избегали. Он не должен заострять такого внимания на подобном. Ну бегает – и пусть бегает. Какая разница? Только не думать об этом не получалось. Каждый раз, когда Рома исчезал раньше, чем Антон успевал подойти ближе, внутри оставалось тупое, тяжелое чувство. Такое неприятное, словно легкие крепко сжали и не хотят отпускать. Антон раздраженно царапал пальцы, кусал губы, пытался отвлечься на мир вокруг, но мысли все равно возвращались. Пусть уже будет проклят этот Пятифан. Антон не виноват. Он не сделал ничего, за что от него теперь можно бегать, как в жопу ужаленный. Если Антон не видит Рому ни в кабинетах, ни в столовой, ни в коридорах, то остается только один вариант, где можно было бы найти этого придурка – спортзал. Небось круги там нарезает, мячик пинает, не о чем не переживает. Антон, не Антон – вообще фиолетово. Пятифан так старательно избегает его в остальной школе, значит, он будет искать там, где тот обычно торчит. Не караулить же его в коридорах, в самом деле. Рано или поздно им придётся поговорить. Хочет того Рома или нет. Антон решил: поставил в голове пунктик и рядом несколько жирных восклицательных знаков, чтобы больше не сомневаться. После уроков – пулей в спортзал. Антон так и поступил. После последнего урока сгреб свои вещи с парты в рюкзак, даже не стараясь разложить всё как надо. Полина странно посмотрела на него, но вопросов задавать не стала. Она только попрощалась с ним и спешно ушла вместе с Бяшей. Пока Антон спускался на первый этаж, в груди неприятно колотилось волнение, смешанное с раздражением и решительностью. Он перепрыгивая через ступеньки. Внизу уже толпились школьники, которые гудели, как пчелиный улей. Антон не обращал внимания на оры через весь коридор и пихания в плечи. Взгляд цеплялся за темные макушки впереди. Нужно было успеть до того, как Рома бы снова смылся. Он быстро обогнул кучку малышей и свернул в коридор к спортзалу. Здесь было тише – только откуда-то издалека доносились глухие удары мяча. Сердце застучало сильнее, пока он переминался с ноги на ногу перед входом. Пришел поговорить, а ощущение такое, словно на расстрел. Он приоткрыл деревянную дверь и заглянул внутрь. Взгляд сразу заметался по людям, бегающим на площадке. Антон узнал несколько человек – видел в прошлый раз на соревновании. Но Ромы среди них не было. Он толкнул дверь шире, посмотрел в сторону лавочек у стены. На них сидели два парня: блондин, который запомнился, как номер 4, и брюнет с чуть отросшими волосами, собранными в короткий хвостик. Они о чем-то спорили так громко, что отдельные реплики долетали даже до Антона. — Да ты бы уродкой был, — блондин овел собеседника пальцем. — Какая из тебя баба. — А ты красавица? Антон дернулся от знакомого голоса, оторвал от них взгляд и посмотрел на Рому, который стоял правее. Тот стоял в растянутой футболке и спортивных шортах. В одной руке держал бутылку воды, которую иногда подносил ко рту, чтобы сделать несколько глотков. Его челка взмокла, прилипла ко лбу, а по шее медленно скатывались блестящие капельки пота, которые исчезали за воротом футболки. Попался. — Ты себя видел? — снова сказал Рома, усмехаясь. — Ой, только ты не душни, у нас важный разговор, — блондин тяжело вздохнул и закатил глаза. — Да у Миши хоть волосы длинные, — не унимался Пятифан. — И характер получше, чем у тебя. Его можно бабой представить. А вот тебя, Тёмыч…проблемка рисуется. Артем на лавочке закусил губу, цокнул языком и отвернулся от Пятифана к входу. Нахмурился ещё сильнее, заметив Антона, выглядывающего из-за двери. — Это кто ещё приперся? — он сощурился. — Баскетболисты? Нам же ещё на час зал выделили. Рома пожал плечами, продолжая закручивать крышку бутылки, а потом машинально кинул взгляд в сторону дверей и остановился. Усмешка с его лица резко сползла. Антон заметил, как дернулся его кадык, а пальцы сильнее сжались на бутылке. Миша посмотрел на Рому. — Ты его знаешь? — спросил он. Тот сжал губы, медленно поставил бутылку на лавочку и кинул короткое: — Я сейчас, — и направился в сторону выхода. Антон смотрел на него эти несколько секунд, пока Рома не оказался совсем близко к двери, словно он мог снова исчезнуть, стоило только отвести взгляд в сторону. Рома потянулся к ручке, явно собираясь закрыть дверь, но Антон не позволил. Скрестил руки на груди и уставился исподлобья. Опять хочет сбежать. Раздражение снова вспыхнуло внутри, как маленький огонек, готовый разгореться от любого неверного слова. Антон прикусил нижнюю губу, чтобы прямо здесь не вылить всё накопившиеся на Пятифана. Они несколько секунд просто молча смотрели друг на друга. Рома тяжело выдохнул, сделал шаг вперед, протискиваясь между Антоном в коридор, и закрыл за собой. — Бегать не устал? — сорвалось первое с языка, едва они остались один на один. — Не особо, — хмыкнул Рома. Антон глубоко вдохнул. Спокойствие. Иначе разговора не состоиться. — Пятифан, — голос стал резким. — Не выводи. Я же не слепой. — Ну а чего ты хочешь? — Рома нахмурился, сжал кулаки и чуть сдвинул плечи. — Я всё, что нужно, ещё тогда сказал. — И поэтому теперь избегаешь меня? — холодно спросил Антон, не скрывая раздражения. Рома поджал губы, внимательно осмотрел его лицо цепким взглядом и почесал затылок. Антону эта реакция не понравилась. Так часто делала Оля, когда что-то натворила и не хотела сознаваться. Он постарался собрать последние крупицы терпения, понимая, что разговор будет тяжелым. — Почему решил меня игнорировать? — в голосе была слышна обида, которую плохо получалось скрыть. — А ты как себя это представляешь? — неожиданно резко сказал Рома. — Ты от меня драпанул, даже не дослушав, и тут я себя веду так, будто ничего не было, — он скрестил руки на груди, а затем добавил спокойнее. — Тебе разве не нужно было подумать? Антон на несколько секунд застыл, не зная, куда себя деть. Он только этим и занимался последние дни. Думал, накручивал себя, снова думал. На уроках, дома, перед сном, утром, по дороге в школу. Он всё время порождал в голове теории, каждая из которых была бредовее предыдущей. Рома этого от него хотел? Чтобы Антон хорошенько подумал? В груди скрутило. Антон резко вдохнул и провел ладонью по волосам. — Я подумал, — коротко бросил он. — Предостаточно, в общем-то. Рома дернул плечом, изогнул бровь. — И к чему пришел? Антон сжал челюсть. Вот именно. Ни к чему он не пришел. Тимофей ничего не сказал, перенес весь разговор на неопределенное “потом”. А Рома избегал его все эти дни, будто не хотел ничего объяснять. И всё, что оставалось Антону – бесконечно разжевывать это в голове. — Да ни к чему, — хмыкнул он. — Ты же ничего не объяснил. Рома нахмурился. — А ты хотел меня слушать? *** Антон Роме не шибко нравится. Ну, то есть, и не то, что бы сильно не нравится. Скорее поначалу было просто раздражение, как к чему-то липкому, что, вроде, и не трогаешь, а всё равно бесит. В первый же день явился такой: рубашка без единой складки, в очках, причесанный, что аж зубы сводило. Ещё и смотрел так…странно. Будто он одновременно всего боится и при этом готов уколоть в ответ посильнее, если тронут. Польку сразу же к себе пригреб. А она девчонка такая – на слабых нюх хороший, вот и прицепилась к очкарику этому, а он, как клещ, прилип к ней и кровь сосал. Потом и Бяшка к нему чем-то проникся, начал крутиться рядом, Ромку убеждать, что Петров – нормальный чел. А где там нормальный? Как ни подойдешь – так он сразу зыркнет из-под окуляров своих, дернется, попробует что-нибудь выкинуть или сбежать. Рома таких уже десяток повидал: тихие, при первой же возможности либо предадут, либо сольются. Таким он каждый раз отворот-поворот давал и для профилактики леща вставлял, чтобы уж точно даже близко не подходили. Особенно к Полинке. Она каждого второго, если не каждого первого, будет жалеть и лелеять, если губы надуть и глазки в пол опустить. Петров как раз под это и подходил: всё время зажатый, глаза отводит, пальцы теребит, ногой стучит – короче, бесит одним словом. И по боку ему всё. Постоянно стоит, как монумент, а взгляд колючий до дрожи. Типа: “ Ну и что? Чё ты мне сделаешь?” У Петрова напрочь отсутствует страх. А без страха долго прожить нельзя. Он – это инстинкт самосохранения, тормоза, без которых ты разобьешься. Рома только сильнее распалялся от этого, как огонь, если в него добавить масло. Хотелось надавить, сломать, чтобы не строил из себя непонятно кого. Но Петров оказался не таким уж и странным. Нет, заучка он конкретный – таких ещё поискать надо. И лицо постоянно такое куксил, словно Рома ему не человек, а мутант с четырьмя руками и головой верблюда. Хотя, если честно, сам Ромка, наверное, на него в начале так же смотрел. Особенно когда к нему Бяша подлетел с новостью, мол, Тошка-то неплохой, Тошка-то прикольный малый. Рома тогда чуть мамины бутерброды не выплюнул – от одной этой мысли тошнило, но еду жалко. Ещё и когда его сеструха…Оля, кажется, потерялась. Петров всё это время терпел, не огрызался особо. До последнего ведь держался, чтобы не заныть. Ромке тогда и совестно отчего-то стало. Даже говорить особо не хотелось об этом. Всё казалось лишним и не в тему. Может, тогда что-то изменилось. Может, немного позже. Но Антон стал казаться и правда…неплохим. По началу неловко было, учитывая, сколько говна они наварили друг другу ( в особенности Пятифан). Рома сам уже устал с ним цапаться, как собака с кошкой: одно и то же по кругу, без толку, только злость копить. Перемирие было хорошим решением. И дышалось после этого как-то легче. Но за поведение свое было всё равно стыдновато, хотя вслух он в этом никогда не признается. И Петров забыл ведь, какую херню морозил Рома. Схавал всё, через себя переступил. Рома бы его, конечно, не убил – на такое он точно не способен, – но всё равно ожидал какой-то реакции. А вместо этого Антон просто стерпел. От этого у Пятифана вдруг появилось странное желание – не исправить или загладить вину, так он бы это не назвал. Скорее сделать хоть что-то в ответ. Проявить участливость, что ли. Он ведь не совсем конченный. И че по итогу вышло? Чуть ли не разосрались в пух и прах. Антон Рому даже не дослушал толком. Надулся весь, словно Рома лично его мать оскорбили. Нахохлился, как воробей, и свалил куда подальше. Рома не надеялся, что ему сразу же поверят, но хоть послушают – да. А Антон так вцепился в идеализацию этого Тимофея, даже не зная его толком. Он же ненормальный. Будь он псиной, так вся пасть черной бы была. Не зря же моргала у него такие же чернющие. Рома тогда несколько минут смотрел ему вслед, а внутри всё крутило. Тимофей привел Петрова в то кафе – Рома это знал. Тимофей с самого начала был с ним добрее и мягче. Логичнее будет посчитать Рому идиотом, который сует нос не в свои дела. Пятифан тогда так долго об этом думал, что ночью вышел на улицу покурить, хотя и не хотелось особо. Просто раздражение получалось убрать только так. Дым лез в лицо, холод кусался, а в голове, как было, застыло лицо Петрова: злое, напряженное, с упрямым взглядом исподлобья. Самое поганое – Ромка-то понимал, почему тот так отреагировал. Подойди кто к нему самому и начни нести подобное про Бяшку или Полину, так он бы послал куда подальше. Из-за этого засело мерзкое ощущение, будто Рома сделал всё через жопу. Хотя хотел, как лучше. Вот нахер вообще полез? Лучше бы он свое участие куда поглубже засунул. Жил бы себе Антон спокойно, дальше бы ходил за своим Тимофеем хвостом, сидел бы с ним в кафешке, лыбился бы там. Не его проблема. Вообще не его дело. Только от этой мысли начинало подташнивать. Рома ведь слишком хорошо помнил ту рожу. Спокойную такую. Вежливую. Слишком правильную. А как сестренку его тронешь – крышу сносит. А для Антона он же совсем по-другому выглядит: улыбается мягко, разговаривает нормально, не бычит ни на кого. На фоне самого Пятифана так вообще – золото, а не человек. Тимофей всегда умел выкручивать всё так, чтобы выглядеть со стороны хорошеньким пай мальчиком. Чтобы виноватыми в итоге оказались другие. Рома тогда чуть не влез в это дерьмо с головой. И, если бы не сестра Тимофея, может, вообще никогда бы с ним не пересёкся. А теперь рядом с ним каким-то образом оказался Петров, который вообще ни черта не знает. Смотрит на него так, будто он аленький цветочек посреди помойки. А вместо того, чтобы нормально объяснить, что Тимофей его сам, как человек говно, не смог. Не будет же Рома вываливать свою херню из жизни на Антона, с которым несколько недель знаком. Он и так свой искренний ахуй скрыть не смог, когда услышал про Тимофея. Ну и как ему это нужно было объяснить? Это бы звучало, наверное, как дешевая попытка очернить человека. “ Не общайся с ним, потому что между нами дерьмо произошло” – отличный аргумент. Просто охуенный. Рома даже сначала подумал, что он ослышался. А потом всё внутри резко провалилось вниз. Потому что мог быть кто угодно, только не Тимофей. С каждым разом выворачивало всё сильнее, стоило только вспомнить, как Антон про него говорил: спокойно так, с этим своим дурацким мягким выражением лица. Слепой бы даже понял, что тот привязался к Тимофею. А Тимофей… Этот хмырь умеет привязывать к себе. Так аккуратно, что потом и сам не замечаешь, как начинаешь доверять ему. Рома из благих побуждений сказал держаться от него подальше. Не ожидал ведь, что Антон так близко воспримет. Он это не из вредности сказал. И уж тем более не пытался решать за Петрова, с кем ему дружить. Переклинило просто. Антон ведь ничего не знает. Ни про Тимофея, ни про то, как быстро рядом с его семейкой можно влипнуть в какую-то херню, даже не заметив этого. В груди неприятно жгло от детского побега Антона. Рома тогда решил дать время им обоим: первому – всё обдумать и перестать смотреть на Рому так, будто он мразь последняя; второму – отойти от первого. Не мог Рома теперь нормально смотреть на него. Сразу возникало чувство, что он сломал то спокойствие между ними и поставил огромную бетонную стену. Тяжелую такую, серую и уродливую. С Бяшкой как всё время было: сцепились, поорали друг на дружку, облили говном – и разошлись. А через час снова не разлей вода, как ни в чем ни бывало. С Полинкой примерно так же. Она, конечно, обижается умеет знатно – сразу в слезы. А там уже Роме неловко было и сам лез мириться, потому что смотреть на ее кислую рожу дольше пяти минут невозможно. А с Петровым так нельзя. Он не орет, не психует по-нормальному. Будет ходить молча, смотреть своим этим взглядом исподлобья и всё время пытаться заговорить. Ему нужны слова. Чтобы всё можно было легко и просто объяснить. А Пятифан объяснять нихрена не умеет. Особенно то, что связанно с ним самим. Не в прикол ему открыться миру и каждому встречному рассказать о том, что он чувствует. От этого и приходилось уходить раньше, чем Антон успевал подойти. Рома не боится разговора. Ещё бы. Он просто не знал, как теперь вообще разговаривать с ним. Стоило только встретиться взглядом, как внутри всё напрягалось. Рома видел: Антон ждет. Хочет поговорить и понять, что происходит. Воспринимает любой зрительный контакт, как зеленый свет, и сразу идет к Роме. А тот, как последний идиот, сваливает куда-то в другой коридор, в кабинет, на улицу – куда угодно, лишь бы не оставаться рядом слишком долго. В спортзале чуть ли не сутками зависает. После уроков, до уроков, на переменах – лишь бы чем-то себя занять и спрятаться. Даже Евгений Васильевич это заметил. несколько раз хлопал по плечу, хвалил за упорство, другим ставил в пример. Ага, Рома просто бегал от одного худого очкарика, с которым не может нормально поговорить – пример для подражания. Бегал и вымещал злобу, которая капает с каждым днем избегания Антона. Гонял по залу до жжения в ногах, швырял мяч сильнее, чем надо, огрызался на пацанов за любые мелочи. Даже Миша, всегда строящий из себя интеллигента, пару раз косо посмотрел и спросил, не ебнулся ли Пятифан часом. Рома сам уже понимал, что его клинит. Чем дольше бегает от Антона, тем сильнее тот застревает в голове. А спорт – лучшее средство, чтобы избавиться от стресса. Помимо курева, конечно. Позанимаешь так, что сил хватит только на то, чтобы домой прийти и на кровать упасть, так и горе-мыслей знать не будешь. Рома это и делал. Иногда прерывался на воду и слушал треп Артема с Мишей. У них какой-то новым замашек: “ Кто был бы самой красивой девкой?”. Артему прям позарез нужно доказать своё превосходство. Готов здесь себе грудь отрастить, только бы доказать, что он лучше. Рома слушал вполуха. Недостаточно устал: на фоне шума мяча и гама голосов всё равно сидел Петров. Упрямо, как заноза. Он слегка встряхнул головой, вслушивается в слова Артема, выкидывает какую-то подколку и ухмыляется. Провел ладонью по лбу, убирая пот. А у Миши правда ведь патлы длинные. Если прищуриться и на несколько метров отойти, то можно и с девушкой спутать. Подстричься бы дебилу давно пора, а тот упорно делает вид, что так и надо. Артем тут же вспыхивает, обижается и отворачивается, мямлит что-то про баскетболистов. Рома хмуриться. Им обещали ещё позаниматься. Он пока норму подач не отработает – домой не пойдет. Поворачивает голову и застывает. Около вдоха, возле двери, неловко мнеться Антон и пялит точно на Пятифана. Только этого не хватало. Уж лучше бы он бредни Михи с Артемом послушал, чем на ковер к Антону шел. Потому что теперь не отвертишься. Бежать-то некуда. Хотел так поговорить, что аж в спортзал приперся. Рома вдыхает поглубже, ставит бутылку и, кинув ребята, что скоро вернется, идет к выходу под внимательный взгляд Петрова. Закрыть дверь не дали – Антон встал, как вкопанный. Видно, что еле как сдерживается, чтобы не взорваться прямо сейчас. Роме ничего не остается, кроме как наконец выйти в коридор. Останавливается напротив Антона. И с первым же словом чувствует, что Петров злиться, причем очень ясно. Дышит глубоко, глаза прикрывает, а ноздри раздуваются, как у быка, перед которым красной тряпкой машут. Рома старается держаться спокойно, но собственное раздражение тоже никуда не делось. Его будто тычут теперь мордой в свою же лужу, как нашкодившего щенка. Антон сам как чихуахуа: маленький, злой и упрямый, вот-вот откусит что-нибудь, если подойти поближе. Обижается, что его избегали. А у Ромы другого выхода и не было. Ему самому обидно, будто его слова для Антон вообще ничего не стоят. Только носом вертят да хвостом по лицу бьют, прямо как недовольная кошка. А тот даже ни к чему и не пришел. Во всем Рому винит, который не разжевал всё. — Если ты даже меня не слушаешь, то какая от меня польза? Ты так нихера и не поймешь. Антон стушевался, отвел взгляд в сторону и прикусил губу. Пальцы его подрагивали на предплечьях. он провел одной ладонью по лицу, поправил очки и на несколько секунд просто замолчал. — Ладно, — выдавил он. — Хорошо, я понял, — его голос по прежнему был твердым, но уже без надрыва. — Тогда я выслушаю тебя сейчас. Внутри неприятно дернулось. Рома ждал этого, но и не хотел одновременно. Он набрал побольше воздуха в легкие, снова представил их прошлый разговор, и начал: — Мы с Тимофеем давно водились. У нас отношения были… хреновые, скажем так, — Рома поморщился. — Не потому что он мне рожей не нравился. Он сначала вел-то себя адекватно. Помнишь, я про группу говорил? — Антон кивнул, нахмурился. — Он там был. А потом его переклинило, и как стал он дичь творить со своей сестренкой, — Рома сжал губы. — Они оба с приветом. Я поэтому тебе сказал осторожней с ним быть. Он, в общем-то, не врал толком. Ну подумаешь, скрыл кое-какие подробности. Петрову это знать необязательно, а Роме тем более необязательно их вытаскивать наружу. Главное – Антон успокоился. Стоит теперь с задумчивым выражением лица, смотрит куда-то на кроссовки Пятифана и больше не выглядит так, будто сейчас накинется на него. — Угу, — глухо сказал он через несколько секунд. — Допустим. И ты не мог это сразу сказать? — Петров снова уставился на него. — Или тебе что-то мешало? Видимо, этот вопрос его волновал сильнее всего. Он ведь ходил чуть ли не по пятам, выслеживал и выжидал самого Рому. Неловко как-то даже. За ним бегают, как за преступником, а он только пятками сверкает и уматывает через секунду, стоит только Антону появиться в зоне видимости. — Я не знал, что сказать, — решает сказать, как есть. — Не люблю я, когда нужно какое-то дерьмо наружу вытаскивать. Хотел дать тебе время утрясти всё это в башке. Рома почесал затылок, ожидая реакции. Внутри тянуло что-то тонкое и неприятное, похожее на струну из нервов. Антон молчал. Сдирал кожу с губ – Рома давно заметил, что тот постоянно так делает, когда нервничает или думает слишком много. Наверное, сейчас сравнивает услышанное со своими теориями. Решает, врет ли Пятифан или нет. Антон шумно выдохнул, посмотрел уже без злости, а устало и вымотанно. — Это по-детски, Ром, — пробормотал он. — Я же не собирался тебя бить. Рома хмыкнул, озвучил мысль быстрее, чем успел подумать: — Кто тебя знает. Антон помотал головой. Постоял несколько секунд, будто хотел ещё что-то добавить, но в итоге только потер переносицу. Выглядел он вообще немного помятым. Рома даже не заметил этого по началу. Словно эти несколько дней нормально так по нему потоптались. Это потому что он постоянно носился за Ромой по школе? — Слух, — он прочистил горло. — Не принимай это так близко. Сам знаю, что по-дурацки это было. Слов прозвучали так, будто их клешнями из Ромы пришлось вытаскивать. Он вообще не умеет извиняться, тем более вслух. Максимум – сигарету дать или едой поделиться, и всё, считай, что помирились. А тут приходится ртом говорить. Ужас какой-то. — Хорошо, хоть понимаешь, — сказал Антон. Он снова поправил очки, посмотрел на свои ногти и добавил: — Я уже подумал, что ты меня нахрен пошлешь, если я подойду. Рома тут же нахмурился. — Да нет же. — А выглядело именно так, — упрямо стоял на своем Антон. Пятифан раздраженно почесал шею, чувствуя, как снова становится неловко. Да что ж такое. Почему-то любой разговор с Петровым превращается в ковыряние чего-то неприятного внутри. Из спортзала донёсся громкий удар мяча, чей-то тяжелый топот, и дверь резко распахнулась. Из проема высунулся задыхающийся Миша, жадно глотающий воздух, и крикнул: — Пятифан! Ты помер, что ли? Рома закатил глаза. — Да иду я уже. Миша громко сглотнул и скрылся обратно в спортзале. Повисла короткая пауза. Рома немного потоптался на месте, прежде чем сказать: — Ну…я это, пойду, — он кивнул в сторону дверей. Антон выпрямился. — Да. Иди. — Бывай. Пятифан потянул дверь на себя и зашел обратно в спортзал. Внутри больше не скребло так мерзко, как в последние дни. Он машинально нашел взгляд свою бутылку, подошел к лавочкам и, схватив ее, сделал несколько глотков, после чего вытер рот тыльной стороной ладони. — Ну чё, поболтали? — тут же возник рядом Артём, протягивая руку к бутылке. — Куда клешни тянешь? — Рома легонько шлепнул того по пальцам. Он вытер горлышко краем футболки и всучил Артёму. Тот довольно приложился к воде и прищурился. — Так чё хотел-то этот белобрысый от тебя? Сбоку подбежал Миша, забирал у Артёма бутылку. — Тебе не похуй, а? — устало сказал Рома. Артем поднял руки в капитуляции. — Молчу. Больно нервный стал. — А ты больно пиздливый. Миша тихо хмыкнул себе под нос, распустил волосы и заново собрал их в тугой хвостик. — Да ладно тебе, — протянул он. — Артём теперь неделю спать не будет, пока не узнает, что там за драма. — Придумаю, — влез тот, прикусив губу и поглаживая подбородок с видом великого мыслителя. Пятифан тяжело выдохнул. — Делать тебе нечего, — буркнул он, подходя к откатившемуся мячу. — Ага, — довольно кивнул Артём. Рома закатил глаза и с силой швырнул мяч тому в грудь. — На, тренируйся лучше. Артём едва успел поймать. — Да всё-всё, спокуха. Разбушевался как. Пятифан цокнул, но губы всё равно дернулись в ухмылке. *** Антон ещё несколько секунд постоял около спортзала, слушая приглушенный шум за дверью. Ещё полчаса назад его трясло от раздражения, а внутри бурлила вязкая, тяжелая тревога, которая мучила его все эти дни. Она не исчезла полностью, но дышалось легче. Рома всё таки его не послал. Не отмахнулся, хотя пытался, и даже не сделал вид, что разговаривать не о чем. И даже сам тоже думал об этом. Антон же думал, что это его вообще не волнует. В груди больше не было того мерзкого ощущения, будто легкие стянули проволокой. Одна версия событий у него есть. Осталось услышать вторую – от Тимофея. Антон двинулся к гардеробу, забрал свою куртку и вышел на крыльцо. Перепрыгнул через последнюю ступеньку и сунул руки в карманы. Главное, что сейчас Пятифан не будет от него бегать, и между ними теперь не висит та идиотская тишина. Теперь они снова постоянно сталкивались. Полина тоже, кажется, что-то заметила. Во всяком случае, сразу же стала вытаскивать всех на улицу после школы. То просто пройтись, то в магазин за какой-нибудь ерундой, то внезапно решала, что всем жизненно необходимы плюшки именно из соседнего ларька. Рому, похоже, всё более-менее устраивало. Сам здоровался, начинал разговор, шутил, подкалывал – вернулся к своему обычному поведению. Антону это нравилось. Нравилось слышать его привычное ворчание, дурацкие подколы и вечные перепалки с Бяшей. Не давала расслабиться только мысль о Тимофее. Они временами созванивались: Антон спрашивал про самочувствие, а Тимофей про новости в школе. Тема ссоры с Пятифаном больше не поднималась. Антон опасался даже затронуть ее. Он ведь сам сказал, что доверяет Тимофею, а, снова задавая тот же вопрос, будет противоречить своим же словам. Да и в последний раз Тимофей сказал, что уже почти здоров и выйдет в школу. Антон волновался, пока шел утром через лес. Рома не рассказывал подробностей, в его версии виноватыми были Тимофей и его сестра. Не могли же они ни с того ни с сего измениться в поведении. Должна быть причина. Или хотя бы ситуация, после которой Пятифан стал бы смотреть на Тимофея по-другому. По приходе в школу, он пошел сразу в свой класс. К Тимофею подыматься было как-то…боязно. Он только после болезни, а здесь сразу же налетает Антон с вопросами. Поэтому он просто сел за свою парту, собираясь сходить наверх на перемене. Тимофей, в теории, мог бы сам зайти – на это особенно надеялся Антон. Тогда его собственный визит не выглядел бы как допрос. В класс ввалился Бяша, начиная лепетать что-то про продавщицу в магазине. За ним пришла Полина – немного сонная, расчесываясь по пути к парте. Антон иногда кидал взгляды в сторону двери. Когда до звонка оставалось минут десять, в коридоре мелькнула знакомая светлая макушка. Сердце дернулось. Антон вытянул шею, вглядываясь в проем через несколько голов. Тимофей осторожно заглянул внутрь, бегло осмотрел класс и зацепился за Антона в самом конце. Он улыбнулся, вытянул руку и поманил к себе. Антон быстро поднялся с насиженного места, проскользнул между одноклассниками к выходу и оказался в коридоре, напротив Тимофея. Тот выглядел немного бледным, с едва заметными тенями под глазами и всклоченными волосами, но довольным. Они отошли ближе к окнам и Тимофей уселся на подоконник, слегка махая ногой. — Привет, — первым начал Антон. — Ты как? Тимофей пожал плечами. — Жив, здоров, — спокойно ответил он. На секунду повисла пауза. Антон почесал затылок, скользнул взглядом по Тимофею. Он, кажется, немного похудел. — Чего ты так нервничаешь? — заметил тот его состояние. — Это из-за… — он замолчал, прикусил губу. — Из-за того, что я отложил тот разговор? Антон выпрямился. Почувствовал, как к щекам прилила кровь. — Да нет, я просто. Он уставился на школьный двор за окном. На улице дети лениво тащились ко входу, кто-то кидался снегом возле ворот. — Я с Ромой поговорил, — сказал Антон. Тимофей вздернул бровь. Его нога перестала болтаться. — Вот как, — он хмыкнул. — Что рассказал? — Немного. Про то, что вы общались, а потом вы с сестрой стали себя странно вести, — слова вышли тяжело, будто он сам пытался обвинить в чем-то друга. Тимофей медленно опустил взгляд себе на руки, провел большим пальцем по костяшкам и тихо выдохнул через нос. — Умеет Пятифан истории рассказывать, — он усмехнулся. — Всё было немного не так. Поднял взгляд на Антона. Тот напрягся. Сейчас Тимофей наконец расскажет, что произошло. Даже дышать стал тише. — Общаться мы начали с класса десятого, — пробормотал Тимофей. — Пятифан мне казался немного дерзким, но, в целом, обычным человеком, — он снова принялся качать ногой в воздухе. — Потом решили группу создать. У меня сестра хорошо поет, я и предложил ей присоединиться. Несколько недель только выступали на улицах, иногда в кафе. Потом я заметил, что с Ромой что-то не так, — Тимофей притих, словно задумываясь. — Стал постоянно звать меня погулять, просил сестру захватить. Это потом я уже понял, что она ему нравится. Когда я всё ему сказал, то он тогда перестал скрывать это. Сестра на его знаки внимание обращала, даже…не против была. Они несколько раз вдвоем гулять ходили, а потом она мне всё рассказывала: “ Какой Рома интересный! Какой Рома крутой!”. А Пятифан стал каким-то озабоченным со временем. Постоянно на домашний звонил, спрашивал, что она делает. Поджидал у дома, у школы – где угодно. И всегда рядом. Антон даже на секунду забыл, о чем вообще шла речь. Полина, конечно, рассказывала про чрезмерную опеку от Пятифана, но не может же быть всё настолько серьезно? — Сначала это выглядело даже мило, — продолжал Тимофей. — Ну, знаешь, первая влюбленность, все дела. Постоянно рядом крутился, цветочки рвал, конфетки таскал, — он усмехнулся. — А потом Ромы стало слишком много. Почему-то в голове всплыли совсем другие картинки. Не какой-то “озабоченный” Пятифан, а тот, который вечно чешет затылок, когда ему неловко. Который, как ребенок, несколько дней бегал от Антона только потому, что не знал, что говорить. — Сестра сначала внимания не обращала. Потом начала уставать от этого. А потом и бояться. Пятифан становился навязчивым, причем очень, — Тимофей помолчал немного, будто ему самому было неприятно это вспоминать. — Она просила меня что-нибудь сделать с этим. Я с ним пытался поговорить, но он совсем не понимал. Считал, что это я ей на мозги капаю, чтобы она не общалась с ним. Взбесился так, что на меня с кулаками накинулся. Внутри всё неприятно сжалось. Рома – и с кулаками на кого-то из-за девушки? Звучало…правдоподобно. Пятифан вообще сначала бьет, а уже потом думает. — И что потом? — осторожно спросил Антон. — Да ничего хорошего, — пожал плечами Тимофей. — Поссорились. Он ещё несколько раз приходил к нам, просил сестру позвать. Та сказала, чтобы он больше не приходил, и дверь перед носом закрыла. — А сестра? Антону не хотелось верить. Да, Пятифан иногда бывает кретином. Очень часто. Он считает себя в ответственности за тех, кто ему дорог, взваливает на себя их защиту. Но ведь он не такой урод. Антон очень на это надеялся. — Она к этому как сейчас относится? — Мы на этот счет не разговариваем, — сухо ответил Тимофей. — Я не хочу, чтобы она снова это вспоминала. Антон почувствовал, как в голове начинает шуметь. Виски потяжелели, а внутри гудело. Рома говорил о Тимофее как о человеке, от которого нужно держаться подальше. Тимофей говорил о Роме как о парне, который был одержим его сестрой. Он нервно потер переносицу. Тимофей внимательно следил за ним. — Сейчас он, вроде, другой. Я иногда слежу за ним в школе, — признался он. — Но странные замашки остались. После того, как Пятифан в последний раз к нам приходил, то он стал только с одной девчонкой и парнем общаться. Антон промолчал. Должно быть, речь про Полину и Бяшу. Тимофей словно ждал какого-то подвоха от Ромы всё это время, поэтому наблюдал за ним со стороны? От этого стало неуютно. — Но сейчас он тебя не трогает? — вдруг спросил Тимофей. — Нет, — быстро ответил Антон. — Мы…нормально общаемся. Тот медленно кивнул, шумно выдохнул и слабо улыбнулся. — Тогда хорошо, — он промычал и спрыгнул с подоконника. — Ладно, я пойду, скоро звонок. Антон кивнул по инерции. Наблюдал за уходящей спиной Тимофея. В голове крутились слова про навязчивость, драку и сестру. Точно ли этот Рома и тот, которого знает Антон – один и тот же человек?