Ardor

Джо привычно прикусывает ногтевую пластину большого пальца вдоль и не замечает, как грязный привкус меди тошнотой расползается на языке. Она смотрит на изувеченного Дина с трубкой во рту и не знает, что делать. Джо не чувствует собственного тела, Джо не чувствует собственной души. Джо чувствует лишь вечный страх, её старого приятеля. Вечный страх снова потерять брата навсегда. — Энни! — зовёт её Сэм, в палату торопливо входя. — Сэмми! — Джо оживает и бросается к нему, протягивая руки вверх, аккуратно касаясь его ладонями, разглядывая его в царапинах и лиловых синяках лицо. — Ты как? Ничего не сломано? Порядок? — Я в порядке, Энни, в порядке, — успокаивает Сэм сестру, разглядывая её с такой же тревогой. Он мягко ловит её ладонь и отстраняет от себя. — У тебя кровь. — Не моя, — и Джо сходит с лица, пошевелив бурыми пальцами. Они молча оглядываются на Дина, недвижимого, молчаливого, стоящего на тонкой грани между ними и вечностью. Они нашли отца, они спасли его, но демон в его теле их не пощадил. Разве что Сэма не тронул по своим, особым причинам. Дин истекал кровью и Джо ничего не могла с этим сделать. Дин почти лежал на её нывших рёбрах, на её расцветших боках, лежал своей налитой тяжестью, едва дыша, пока Джо пыталась разодранную грудь его залатать своей рукой. Джо была вся в крови, краснота эта была повсюду — забилась под ногти, въелась в линии на ладони, застыла на рукаве куртки, пятнами покрыла лицо и ржавчиной изъела колосья волос. Джо не боялась крови, Джо всегда знала, как с ней быть. Но кровь эта была чужой — или почти чужой. Эта кровь была братниной и жгла она её кислотой. — Что сказал доктор? — спрашивает Сэм, сестру по лопатке поглаживая. Джо только качает головой, пусто глядя на неподвижного Дина, на эту вспоротую тряпичную куклу вместо него. — С такими травмами обычно умирают сразу, — дрогнув, отвечает Джо, закусив большой палец. Тошнотворный ком в горле никуда не девается, только возвращает её в тяжёлое прошлое, где она дважды чуть не потеряла старшего брата. — Дин борется, но док сказал, нам лучше не питать ложных надежд. — Чушь! — возражает Сэм настойчиво и упрямо. — Я знаю, — кивает Джо, глаза держа на красной трещине у Дина во лбу, — что он понимает в этом, а? Я позвонила Эмили — матери Мэтта, помнишь её? Сэм кивает, тревожно глядя на сестру, что глаз с Дина не сводит, будто загипнотизированная, не уверенный, что кивок этот она заметит. — Она рада мне не была, но всё же выслушала, — продолжает Джо монотонно, забывая о всяких чувствах, — сказала, дело гиблое. Отёк мозга, ушибы печени, почек… В общем, нам ничего не остаётся, кроме… — Веры? — подсказывает Сэм, голову наклоняя, глаза сестры пытаясь отыскать и на себя перетянуть, чтобы не смотрела она на этот медленный, невыносимый для неё ужас. Джо отзывается выдохом и болезненным смешком. Она крутит кольца на пальце и поднимает взгляд. — Вот бы сейчас найти ту книжонку, а? — говорит Джо треснуто, ранено, кровоточа, улыбку блёклую стараясь на губы лопнувшие натянуть. — Карманный жнец бы пригодился. Сэм поджимает губы и тянет сестру к себе. Он не станет говорить ей о морали, он не станет говорить ей, что она бы так не смогла. Самое страшное для Сэма в сестре было именно это — ради Дина она бы смогла. Что угодно, любая кровь, любая жертва, любая чернота — только бы Дин был в порядке. Этому он тоже научился у неё. Это у них обоих было в крови. — Ваш отец очнулся, — слышат они за спиной. Сэм кивает подошедшему доктору, молча благодаря, и тот уходит. — Идём, — зовёт он сестру, — проведаем папу. Джо отстраняется от него и качает головой, всё шагая назад. Она не сможет. Ей не хватит сил появиться перед ним вот такой — в крови, изувеченной, искорёженной грудой металла. Отец увидит её мокрую плоть, отец увидит её раздетые кости, отец увидит её огромную зияющую дыру в груди, но не станет ей помогать. Джо не сможет собрать себя воедино, Джо хватит сил только долго и без остановки на него кричать. И самое страшное в этом всём была для Джо эта неизбежная бессмысленность. Это не поможет. Отца это не расшевелит. Отец всё равно ничего не поймёт и не станет каяться. — Не дури, Джолли Джо, — говорит Дин, из тела своего оказываясь рядом с сестрой. Он бы мягко сжал её плечи, если бы мог, но сейчас он — бесплотный дух в абсолютном вакууме. Он не слышим, невидим, не осязаем. Дин смотрит на сестру сверху вниз, всю запятнанную его кровью, хочет убрать рассыпавшийся локон с её лица, но промахивается, стычку с материей проиграв. Джо на Сэма смотрит загнанно. Джо — разрушенный Карфаген, павшая империя, Помпеи, умершие под натиском вулканического пепла. — Иди один, — говорит она, — потом мы снимем номер, приведём себя в порядок. Я пока позвоню Миссури, спрошу, есть ли у неё кто-нибудь на примете, кто сможет нам помочь. — Энни, — Сэм склоняет голову, смотрит на неё с укором, не ранить стараясь изо всех сил. — Иди, Сэм, — Джо добавляет в голос металла, Джо добавляет в голос остаток своих сил, — я побуду здесь. Иди. Сэм, опустив плечи, разочарованно выходит из палаты. Джо остаётся стоять у постели Дина, зажав рот ладонью, запечатав губы свои застывшей кровью его.

***

— Джоан, — протягивает Джон привычным, выкованным из железа голосом, когда Джо появляется на пороге его палаты. — Отец, — спокойно отзывается она, утратившая в себе всякую жизнь, утратившая всю себя. — Вижу, принарядиться для тебя было важнее, чем навестить своего старика, — Джон нападает первым, Джон, в отличие от дочери, выправки своей не теряет, стержня своего стального не гнёт. Даже сейчас с переломом в руке, с изувеченным лицом, лежа на кровати, он оставался таким же огромным, таким же властным, каким всегда для Джо был. — О, Джоанни, — протягивает Дин, стоя напротив неё, прижавшись к стене и скрестив руки на груди. Джо не могла прийти к отцу без короны. Джо не могла прийти к отцу вывернутой наизнанку. Джо пришла к отцу женщиной. Той женщиной, которой он не смог вырастить. Той женщиной, которой он боялся, она однажды станет. Джо спускает отцу удар. Она будто плывёт по полу, стуча каблуками, придвигает кресло ближе к его кровати, опускается в него почти расслабленно и скрещивает ноги в коленях, одергивая длинное, прилипшее к телу красное платье. Дин снова умирает и снова не может отвести от неё глаз. Платье её к телу льнёт, точно любовник, плотно, к каждой черте, к каждому изгибу. Волосы, вымытые, подсохшие, собранным пшеном по плечам у неё рассыпаются. Глаза от слёз и красноты вокруг становятся ярче, глубже и темней. Лопнувшая губа её не портит, лопнувшая бровь — тоже. Но это больно режет Дину взгляд, как и приваренные к пальцу её дуги сверкающих колец. Дин только сейчас вдруг осознаёт, какой лишней в этой жизни была его сестра. В этой жизни, полной крови, убийств, монстров, чудовищ и страха. В этой жизни на колёсах, в этой жизни самых настоящих бродяг без крыши над головой и мало-мальского скарба. Выросшая среди сорняков, на выжженной пустоши, Джо больше не хотела туда возвращаться. Джо больше не хотела жить той жизнью, которую ненавидела, а потому тащила с собой ту жизнь, которую всегда хотела. У неё с собой было много вещей — больше, чем у них с Сэмом вместе взятых, и Дин ворчал, что её пухлые сумки занимают слишком много места в багажнике. У неё с собой всегда была косметика — эти баночки и пузырьки, которыми немедленно обрастали зеркала в ванных мотеля, казались бесконечными и источали запахи ценных масел, роскоши и другой, совершенно другой жизни. Джо подолгу торчала в ванной, а выходила из неё благоухающей, точно Клеопатра после ванны с молоком. Этот запах своего тела и роскошной косметики она оставила тогда у Дина на рубашке. Запах, от которого Дина, согласно всем законам природы, должно было воротить. Но он только и мог, что вдыхать его, закрывать глаза и возвращаться домой. В тот призрачный дом, который он плохо помнит. В тот призрачный дом, которого ему никогда не видать. Кроме прочего, Джо всегда носила бриллианты. Она не вынимала россыпь серёг из ушей, не снимала колец даже когда они шли на дело. У Джо всегда были коротко остриженные ногти и безупречный маникюр, а в сумке рядом с ножами и пистолетом она всегда носила крем для рук и маленький пробник духов. Дин не понимал, не мог разобраться: сестру сделал такой муж, подделывая её под всю свою фальшивую среду, или же она всегда такой была? Мне всегда так хотелось быть принцессой. — Не хотела носить на себе кровь Дина, — Джо лениво ведёт плечами, пытаясь казаться спокойной и безразличной, но Дин видит, как тяжело ей даётся держать свои руки в узде, не теребить свои проклятые кольца и не тянуть пальцы в рот. — Он чуть не умер, пока ты там наряжалась, — Джон бросает дочери упрёк, так, будто это она создала землю и весь мир вокруг. Так, будто это она была матерью для всего человечества. — О, — тянет Джо, наспех обросшая бронёй, спешно сшившая свой грудной разлом, — ясно. Выходит, теперь его жизнь зависит от меня? — Так было всегда, Джоанни, — говорит Дин, отчасти довольный, что его никто не слышит. Пока он здесь, ходит по лезвию, пляшет этот чёртов danse macabre, бояться можно только одного — упасть на лезвие и не выйти из пляски живым. — Тебе вряд ли это понравится, но так было всегда. — Я этого не говорил, — упрямо возражает Джон, привычно переворачивая весь мир с ног на голову себе в угоду. — Ладно, — легко соглашается Джо, делая вид, что готова походить для отца на руках. Дин лишь молча качает головой, устало опуская взгляд. Джо притворяется, Дин видит, как (не)умело она притворяется, и с затаённым ужасом ждёт, что последует за этим обменом любезностями. Сэм с отцом уже полаялся — невовремя, как и всегда. Джо в стороне стоять бы стала вряд ли, тем более сейчас, когда никто не сможет ей помешать. Джон смотрит на дочь, аккуратно, осторожно, оглядывает все её увечья и угасшие глаза. Мэри бы не хотела видеть её такой, совершенно точно бы не хотела. Женщина не должна носить таких украшений. Женщина не должна так затравленно смотреть. — Как ты, Джоан? — внезапно спрашивает Джон, а Дин слышит треск в его голосе. Неужели отцу больно видеть Джо такой? Раненой, едва способной сделать полноценный вдох, смертельно уставшей, измученной. Дину больно. Так больно, что он предпочёл бы ослепнуть навсегда. Джо на короткий миг меняется в лице. Джону кажется, он успевает поймать ту девочку, ту куколку, ту крошку, что умещалась в лодочке его локтя, ту маленькую принцессу, целительницу, что бежала к нему после охоты, чтобы все недуги его себе забрать. Но Джон не торопится очароваться. Джон и глазом моргнуть не успел, как эта девочка, его маленькая Джоан, умерла, а на смену ей пришла волчица, одетая в шёлк. — Я польщена твоим интересом, — Джо высоко держит голову и издевательски улыбается собственному отцу. — Перестань, Джолли Джо, — бессильно выдыхает Дин. — Прекрати, Джоан, — просит её отец, — не веди себя так, будто я тебе чужой и мне всегда было на тебя плевать. Я твой отец и хочу знать, в порядке ты или нет. — Правда? — глаза Джо влажно блестят, но Дин видит в них остро заточенное лезвие. — Ну, после нашей стычки с дэвом в Чикаго у меня остались шрамы от когтей на всю шею, до самой груди. Хочешь посмотреть? Джо пальцами тянется к вороту платья, задевая серебряную стрелу на шее. Джон только болезненно морщится, прикрывая глаза. — После того, как мы пытались тебя спасти, я не могу сделать нормальный вдох, — продолжает Джо, — рёбра так болят, будто мне клеймо на них поставили. Я совсем не чувствую правый бок, хоть Дин и смягчил собой удар. А ещё у меня синяки по всему телу, так что мне даже сидеть в этом кресле больно. Остальное ты можешь увидеть сам. Как думаешь, в порядке ли я? — По крайней мере, ты жива, — вставляет Джон, не желая терпеть никаких возражений, но Дин видит, прозорливо успевает заметить — отцу больно. Ему в самом деле больно видеть Джо такой, какой он видеть никогда её не хотел. Но что-то в нём было гораздо сильнее этого человеческого, живого желания любящего отца. Джо усмехается, голову опустив. — Интересно, что бы сказал на это Мэтт, если бы я вернулась домой такой? — говорит Джо, к отцу напрямую не обращаясь, только обходя его кругом, тайной звериной тропой. — Любил бы он меня по-прежнему? Хотел бы он меня такую — избитую, изувеченную? — Джо, — угрожающе, предупреждающе тянет Дин, злой, что кричать ему приходится в пустоту. — Какой мужчина вообще захочет такую искорёженную женщину, как я? — Джо смотрит отцу в глаза, прямо, с вызовом, с бесконечным отчаяньем. Джо больше нечего терять — абсолютно нечего. Её брак приказал долго жить, а её старший брат умирает. Её самый большой страх прямо сейчас обрастает плотью и готовится проглотить её целиком — о чём ещё ей осталось волноваться? Я, Джоанни. Это всегда буду я. — Мы никогда не говорили с тобой о мальчишках, — говорит Джон, скрывая трещины в своём голосе, — но я скажу тебе кое-что, Джоан. Если мужчине нужно лишь твоё тело — он тебе не нужен. Джо только упрямо фыркает. Этого только ей не хватало — говорить с отцом о мужчинах, когда Дин умирает. — А твой муж мне никогда не нравился, — делится Джон экспертной оценкой, которой у него никогда не запрашивали. — Ты его никогда не видел, — возражает Джо. — Я был на твоей свадьбе, — говорит отец, — хотя ты даже не выслала мне приглашение. — Ты что? — Джо подалась бы вперёд от удивления, но она слишком устала хоть как-то шевелиться. Ей было слишком больно снова продолжать жить. — Я видел, как он выносил тебя на руках из церкви, — признаётся Джон, и Дин видит, как бегло озаряются его глаза влажным, тёплым блеском, — ты казалась счастливой. — Я была счастливой, — настойчиво возражает Джо. — Правда, Джоанни? — уточняет Дин. — Даже после моей выходки? — Я рад это слышать, Джоан, — Джон смотрит дочери в глаза, снова сверху вниз, как и всегда, но на этот раз нет во взгляде его никакого снисхождения, никакого желания это буйное дикое женское подавить. — И мне жаль, что это не продлилось долго. Хочешь знать, почему, папочка? Хочешь, я расскажу тебе страшную правду, после которой ты не сможешь спать? — Серьёзно? — Джо насмешливо, недоверчиво вскидывает брови. — Тебе жаль? Дин слышит тонкий звон в её голосе. Дин знает — это предвестник слёз. — Я, кажется, попросил тебя не вести себя так, будто я тебе чужой, — напоминает дочери Джон, то ли с болью, то ли с бессильным повелением. — Но так и есть, — Джо пожимает плечами, пусто, с вынужденным смирением, — в твоем дневнике про меня почти ничего. Монстры, чудовища, ритуалы, скорбь по маме, по абзацу на мальчиков в каждый их день рождения, но не про меня. Так, только пара строчек, где ты снова видишь во мне маму или жалуешься, как я разбиваю тебе сердце своими вечными побегами. Мы видели маму, папочка. Мы с Сэмом впервые увидели маму, представляешь? Я совсем не похожа на неё. Она лучше, красивее, чище. Во мне все этого совсем нет. Зачем ты мне врал, папочка? Зачем? — У меня к тебе столько вопросов, отец, — продолжает Джо, уже стоя на плахе, уже примеряя гильотину на себя, — и все они начинаются с одного единственного слова: почему? Джо поднимается с кресла, Джо нужно быть выше своего палача. Дин беспокойным, болезненным взглядом по спине её гладит и бесится, что ничем и никак не может сестре помочь, что вынуждена она стоять одна против отца, защищая его, защищая Сэма, защищая себя. — Почему тебя никогда не было рядом? Почему в твоём дневнике ничего про меня нет? Почему твоя мёртвая жена была важнее твоих живых детей? Почему ты разрушил наши жизни и даже не хочешь этого признать? — перечисляет Джо, накаляясь почти добела. — Почему, отец? Почему?! Джо повышает голос, Джо выпускает из горла крик. Она вцепляется пальцами в спинку кресла и почти наваливается на него, мелко дрожа. — Но самый главный вопрос, который я хочу тебе задать, — продолжает Джо, — а самое главное — получить на него ответ, — Джо замолкает, глубоко, сбито дышит, морщится, губы облизнув, и продолжает, — почему ты не приехал, когда Дин умирал? Я хочу знать, почему. После всего того, что он для тебя сделал, ты даже не перезвонил, не спросил, в чём дело. Почему? Джо на отца смотрит побитой собакой, и нет в ней никакой грации, и корона на голове её оказалась бумажной. Джо смотрит на отца, больше ни на что не надеясь, зная, что ответов ей не видать. Дин видит, глаза её блестят, удерживая в себе слёзы. И Дин тоже хочет знать ответ. Разве не заслужил он этого тогда? Разве не имел он на это права? Разве не достоин он этого был? Джон молчит. Смотрит на дочь и молчит, не зная, что ей сказать. — Молчишь? — спрашивает Дин, прикрывая сестру своим призрачным плечом. Он ищет в лице отца хоть какие-нибудь признаки раскаяния и так хочет, отчаянно хочет их найти, что почти готов самого себя обмануть. — Молчишь? — подаёт голос Джо. — Нечего сказать? — Я был на охоте, Джоан, — пускается в объяснения Джон, такие избитые, такие ненавистные для Джо, — когда появилась связь, Сэм уже написал мне, что с Дином порядок. Зачем было дёргаться зря? У Джо из груди вырывается поражённый смешок, горький, вымоченный в слезах. Дин усмехается так же, голову разочарованно опустив. — Зря? — уточняет Джо, молчит, смотрит на отца, а затем продолжает. — Я ненавижу тебя, ты в курсе? Я тебя ненавижу! — Джоанни, — Дин смотрит на неё из-за плеча, но умолять её уже поздно. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с Дином, — продолжает Джо, не замечая мольбу в глазах у отца, — я ненавижу тебя за то, как ты с ним обращаешься. Я ненавижу тебя за то, что ты бросил гнить его в тюрьме, когда он пытался украсть для нас еду. — Нужно было следить, с кем садишься за стол, — привычно отбивается Джон. — Заткнись, — велит отцу Джо, воздев руку, — не смей открывать рот, пока я не закончу. Даже не вздумай. Прямо сейчас у нас есть уникальная возможность поговорить: ты не станешь смотреть на меня сверху, а я не собираюсь бежать. Так что слушай. Хотя бы раз в жизни послушай, что я тебе скажу. Джо обходит стул, обходит Дина, которого не видит, и приближается к отцу, что сверлит её глазами. — Знаешь, за что я ненавижу тебя больше всего? — спрашивает Джо, над отцом почти нависая. — Ты убил его. Ты убил того мальчика, того светлого ангела, который доверял тебе, верил в тебя, бесконечно прикрывал твой зад перед нами. Ты убил моего брата. И я никогда тебе этого не прощу. — Не говори ерунды, Джоан, — приказывает Джон, пытаясь вернуть себе утерянную власть. Он бы никогда делать этого не стал, разве был он на это способен? — Ты смылся тогда на охоту, — продолжает Джо, забывая моргать, — хотя в этом не было никакой необходимости. Ты оставил десятилетнему мальчику ружьё, велев приглядывать за нами. А когда он впервые в своей жизни увидел эту тварь и не смог выстрелить, потому что испугался, ты уничтожил его. Ты не сказал ни слова, но ты убил его своими глазами. Я помню это, будто это случилось вчера. Мне было восемь, а мой брат умер и больше никогда не вернулся. Ты вынудил его стать тобой. — У него была одна-единственная работа, Джоан, — непоколебимо твердит Джон, будто вовсе он не имеет сердца, а душа его давно сгнила. — Он был ребёнком, одержимый ты ублюдок! — Джо срывается с цепи, Джо срывается на крик. Глаза её сверкают наточенной сталью, мокрые, дикие, отлитые из бесконечной боли. — Ребёнком, чёрт тебя подери! Он не должен был видеть того, что видел! Он не должен был растить Сэмми и защищать меня! Он не должен был вытаскивать нас из этого треклятого пожара! Это должен был быть ты! Джо выпрямляется, пытаясь заглотить как можно больше воздуха ртом. Её душат слёзы, а Дин за её спиной бережно заглядывает ей за плечо. Она запускает пальцы в волосы, протягивает их назад, а рёбра её болезненно сходятся и расходятся, как бока загнанной лошади. — Я вынес тебя из пожара, — замечает Джон тихо, едва различимо, будто было это всегда страшной тайной его. — Что? — спрашивает Джо, не расслышав, ладони свои протянув под челюсть. — Ты была ещё совсем крохой, — вспоминает Джон, не поднимая глаз, — только научилась спускаться по лестнице. Ты хваталась за столбики перил и переставляла свои ножки по ступеням, так сосредоточенно. Мы с Мэри ждали тебя внизу, а Дин всегда шагал рядом на всякий случай. Ты отправляла его к нам, капризничала, говорила, что справишься сама, но он продолжал идти рядом. Старался держаться подальше, но всё равно достаточно близко, чтобы успеть тебя поймать. — Я доверил ему Сэма, Джоан, — Джон, наконец, поднимает глаза, — я знал, с ним он справится. Дин уже умел держать его на руках. Но я не мог доверить ему тебя. Ему бы не хватило сил держать одной рукой Сэмми, а второй вести тебя. Поэтому я отправил его с Сэмми на улицу, а сам бросился за тобой. Уже потом я подхватил и его и унес вас всех подальше от дома. Джо прикрывает глаза, как от удара, и всё пытается протолкнуть ком слёз в горле. — Так вот, почему я не помню тебя, Джоанни, — говорит Дин, взглядом её выглаживая, — ты была с отцом. — Это должно было выбить тебе пару очков? — спрашивает Джо целую вечность спустя, открывая глаза. — Джо, — устало тянет Дин, изнывая от невозможности коснуться её. — Не знаю, взбесишься ты или нет, но он справился, — произносит Джо непоколебимо, — этот мальчик, этот светлый ангел справился. Одной рукой он держал Сэма, а второй вёл меня. И он справился. Я знаю, он так не думает. Я знаю, ему кажется, он облажался. Джесс умерла, я развелась, и мы с Сэмом оба не живём той жизнью, которой хотели бы жить. Я знаю, он думает, его жизнь ничего не стоит. Я знаю, он думает, что недостоин спасения. Но… — Джо запинается, опускает глаза, чтобы сделать вдох, чтобы собрать в себе остаток сил, и снова поднимает глаза, — я верю в него. И я всегда выберу его. Я сделаю всё, чтобы он был жив и счастлив. Я буду драться за него — мне наплевать, с кем. Я буду биться за него даже с тобой. Джо больше не может здесь находиться. Джо хочет уйти и никогда больше сюда не возвращаться. Джо хочет исчезнуть, лишь бы не слышать треск собственных ломающихся костей. Джо больше ничего не говорит отцу. Джо просто разворачивается и планирует маршрут к двери. Дин выдыхает — буря, наконец, миновала, и теперь они должны заняться им, должны вытащить его с того света. Но всё снова идёт не по плану. — Ты всегда это делала, Джоан, — вспоминает Джон, будто не желая дочь отпускать, — всегда. Как будто я был каким-то чудовищем и мог сожрать Дина в любую минуту. Джо оборачивается, хватается за спинку кресла и молча смотрит на отца. Молча, стыло, печально. Разве не был он чудовищем? Разве не был он так же страшен в гневе, как те твари, которых он учил убивать? — После того случая со штриггой, — рассказывает Джон, — когда я забрал вас от пастора Джима, ты подошла ко мне уже после отбоя, забралась на колени, обняла за шею и сказала: «Знаешь, папочка, с нашим Дином что-то не так». Когда я спросил, что именно, ты ответила: «Он стал мало смеяться». А потом ты отчитала меня. Сказала, что так нельзя, что так неправильно. Вы оба — старшие, значит, обязанности должны делить пополам. И если так, то и наказание тоже должно делиться на вас обоих. Ты помнишь? — О, Джоанни, — Дин качает головой, смотрит на сестру так, будто видит её впервые, будто по контурам у неё — золотой божественный свет. Знаешь, папочка, с нашим Дином что-то не так. Он не хочет жить и всегда готов пожертвовать собой ради других. Когда тот целитель выбрал его, чтобы помочь, он сопротивлялся. Он не хотел идти. Он говорил, та девушка с раком заслуживает жизни больше, чем он. Что это значит, папочка? Почему он так говорит? Неужели ты сделал с ним это? А что, если он и сейчас не захочет жить, папочка? Что тогда? Джо молчит, только глаза её снова наполняются слезами, но она не торопится их ронять. — Потом, когда Дину стукнуло четырнадцать и я велел ему обрезать волосы, чтобы не случилось никаких неприятностей на охоте, — Джон продолжает плыть по волнам памяти, полагая, что сейчас самое время, — ты обрезала волосы вслед за ним. Да ещё где-то достала чёрную краску и неумело перекрасилась. А когда я забрал его из участка в его шестнадцать, ты бросилась на меня с кулаками. Я впервые возвращался с охоты, а ты не ждала меня, чтобы обнять. Ты принялась линчевать меня, так что Дину пришлось тебя оттаскивать. Ты помнишь? Я помню всё, папочка. Всё-всё. И очень хочу забыть. — Дину нравились его волосы, — роняет Джо невпопад, — а мне нравились мои. И я знала, тебе они тоже нравятся. И я их отрезала. Я хотела забрать у тебя маму, чтобы ты больше никогда не видел её. Но ты ведь видел, а? Что бы я ни делала, ты всё равно её видел? — Не смей отвечать, — предупреждает Дин отца, — не смей говорить ей правды. Хотя бы раз в жизни скажи, что видел её. Джон молчит, а Джо затаивает дыхание, ожидая услышать ответ. Но какой? Какой ответ ей действительно нужен? Тот, в котором отец соврёт, и она его уличит? Или тот, в котором он скажет правду, и у неё будет повод причинить ему новую боль? — Ты развелась из-за охоты, Джоан? — спрашивает Джон вместо ответа. — Тебе обязательно было спрашивать? — Дин смотрит на отца. О Джо они никогда не говорили. Она сбежала и они молчанием будто бы почитали её память. Даже свадьбу её не обсудили, хотя оба были там — по разным сторонам, но оба за бортом. Дин боится, что Джо расскажет отцу правду. Дин боится, что Джо захочется отца убить. — Я развелась из-за тебя, — говорит Джо без всяких раздумий. — Перестань, Джоан, — просит Джон, — ты винишь меня во всех грехах. Это даже не смешно. — О, — тянет Джо холодно, отстранённо и мстительно, — ты даже представить себе не можешь, насколько. — Джо, не смей, — Дин пытается предупредить сестру, но она, конечно же, его не слышит. — Охота здесь не при чём, — беспечно заявляет Джо, вновь обходя кресло, уже передумывая куда-либо уходить, — Мэтт просто узнал правду о нас с Дином. — Джо! — Дин отливает голос из металла, но и это не помогает, и страх его становится сильней. — Какую правду? О чём ты? — Джон недоумевает, Джон осматривает лицо дочери и пытается её разгадать. — Ты в самом деле не знаешь? — спрашивает Джо, склонив голову. — Неужели ты никогда не замечал? Тебе бы хватило одного взгляда, чтобы понять. — Понять что? — Джон начинает злиться, Джон начинает кипеть. — Не дури, Джо! Слышишь? Не дури! — Дин пытается дёрнуть её за запястье, чтобы остановить конец света, но снова проигрывает. Если она сейчас произнесёт хоть слово, всё пропало. Пара слов — и мира не станет. Пара слов — и Джо уничтожит его в своём бесконечном порыве причинить боль отцу, заставить его почувствовать, заставить его увидеть, заставить его понять. — Помнишь, как я сбежала за Дином на его первую охоту? Думаешь, это было из-за тебя? — Джо только качает головой и совершенно дьявольски, издевательски и в снисхождении растягивает губы. — Меня трясло от одной только мысли, что с ним может что-то произойти. А ещё — что он найдёт себе какую-нибудь девчонку. Я знала, девчонки у него уже были и ему это нравилось. Но не мне. — Что за чушь ты несёшь, Джоан? — Джон оступается и опоры не может найти. Он знал, куда она сбежала тогда. Во всём мире была лишь пара мест, куда его дочь могла податься, но Дин всегда был ближайшим. Дин был самым надёжным из всех. И Джон был спокоен. Зол на её побеги, но спокоен, потому что знал — она в порядке. С Дином она всегда в безопасности. — Это чистая правда, сэр, — отзывается Джо, — мы никогда не были прежними после той охоты. Вспомни. Мы стали другими. Мы больше не были просто братом и сестрой. — Прекрати, Джо! Хватит! — кричит Дин, на Джо разозлясь. Какое право она имела? Это была не только её тайна. Она не смела раскрывать её, тем более отцу! — Перестань, Джоан, — просит Джон, не в силах продышаться. О чём она говорит? Что за грязь она пытается со дна достать? Дин был для неё образцовым старшим братом, с ней он ни разу не проваливался, а она, в свою очередь, была ему надоедливой младшей сестрой, которая дулась на него за кражу имени. Зачем Джо пытается это разрушить? Зачем Джо пытается всё это до пыли низвести? — Не бойся, — Джо делает вид, что смилостивилась, — ничего такого мы друг с другом не делали. Ничего серьёзного. Мы даже поругались потом, когда я предложила Дину сбежать. Он не хотел оставлять тебя и Сэмми, а я предлагала забрать Сэмми с нами. Какая нам была разница? Жизнь с тобой и жизнь без тебя ничем особо не отличалась. Но Дин был тебе верен до конца. Дин выбрал тебя. Надеюсь, ты доволен? Джон как-то потеряно на дочь смотрит и не хочет в это верить. Зачем она всё это ему рассказала? Чего она хотела этим добиться? Джо всегда знала, где и когда отца можно укусить, особенно, если дело касалось мальчиков. Джон поражался порой её совершенно взрослой и зрелой свирепости, особенно, когда она начинала подрастать. Она отстаивала себя, отстаивала Сэма, но защита Дина была самой рьяной — всегда, что бы ни происходило. Джо было всё равно, что Дин старше и должно быть наоборот. Джо было всё равно, что Дин этого не просил и открыто заявлял ей, как она не права. Джо было всё равно — если только речь не шла о Дине. Джон пытается вспомнить — хоть что-нибудь, что могло бы слова дочери подтвердить, но боится. Он и в самом деле боится — вдруг это окажется правдой? Джон хорошо помнит реакцию Дина на свадебное приглашение. Джон помнит, как Дин едва ли не надломился тогда, едва ли не рухнул на пол, будто ему перерезали хребет. Но откуда ему было знать, как положено принимать утрату сестры? Джон был единственным ребёнком в семье, Джон не знал, каково это, вечно с кем-то свою жизнь делить. — Если бы Дин был здесь, — Джо шероховато нарушает тишину, неудобную, связывающую, и мысленно благодарит Дина, что его здесь, всё-таки нет. Ни глаз его, ни зеркал. — Он бы сказал что-нибудь про «Голубую… — «Голубую лагуну», да, — подхватывает Дин автоматически, по-прежнему злясь. — Но мы были цветами на чердаке, — продолжает Джо, злобы своей вдруг лишаясь. Ей становится трудно стоять и держать спину прямо, но она продолжает смотреть на отца, в глазах его отыскивая хотя бы намёк на желаемый результат. — Тебя не было рядом, а мы должны были расти, узнавать себя, узнавать этот мир. Если бы ты был, мы бы не были так зависимы друг от друга. Мы бы могли нормально жить, созваниваться раз в неделю и видеться раз в две. Но мы не можем. Сэм и Дин… У меня нет никого ближе них, понимаешь? — Но ты бросила их, Джоан, — напоминает ей Джон хладнокровно, бесчувственно, — ты сбежала. Джо отчаянно выдыхает и закрывает глаза. Этот разговор немого с глухим убивал её, каждый раз с новой силой. Это было невыносимо — держать всё в себе, скрывать всё и от всех, но ещё хуже было то, что разрешение от этого бремени облегчения не приносило. Отец её мук не принимал. Отец возвращал все дары волхвам. — Ты так ничего и не понял, — тянет Джо, открывая глаза. — Хватит! — Дин больше не может этого выносить, Дин, злостью дух свой питая, переворачивает кресло у сестры за спиной. — Хватит, Джо! Прекрати! Это бесполезно, разве ты не знаешь? Джо крупно вздрагивает и от нахлынувшего ужаса зажимает рот ладонью. Её глаза округляются, она смотрит на проскрежетавшее по полу кресло, а потом переводит взгляд на непоколебимого отца. — Если Дин умрёт, — произносит Джо постскриптумом, — я сделаю всё, чтобы превратить твою жизнь в ад. — Ты читала мой дневник, Джоан, — отвечает Джон затянуто, надломано, — было похоже, чтоб я жил в раю?

***

Джо бессильно опускается на кровать Дина, стаскивает с гудящих ног сапоги и, согнувшись, устраивается в изножье. — Эй, Дин, — тихо зовёт она, — я сделала ужасную глупость, пока ты был здесь. Но ты наверняка слышал. Ты можешь… я не знаю, подать мне какой-нибудь знак, что ты меня слышишь? Как Патрик Суэйзи в «Привидении» или типа того? — Ты не имела на это никакого права, Джоанни, — отвечает ей Дин, следуя за ней по пятам даже здесь, — ты не должна была рассказывать об этом отцу. Что, если он поверит? И тогда мне больше никогда не заслужить его любви. Джо молчит, оглядывается вокруг себя в ожидании и разочарованно вздыхает, когда ничего не обнаруживает. — Я не хотела этого говорить, — Джо решает продолжать свою исповедь под писк аппаратов, что пытаются удержать Дин здесь, по эту сторону жизни, — но я больше не могла этого выносить. Ты умираешь — снова, а я… Знаешь, в третий раз — это уж слишком, тебе не кажется? — Третий? — уточняет Дин подаваясь вперёд. — Почему третий, откуда ты… Сэм рассказал? — Я просто разозлилась на него, — говорит Джо, — хотя, я всегда на него злюсь, ты же знаешь. Я хотела, чтобы ему было больно. Я хотела, чтобы он пожалел обо всём, что с нами сделал. Самое гадкое, что мне не стало легче. И ничего не изменилось. Ты по-прежнему здесь и мы всё так же не знаем, как тебе помочь. Миссури сказала, найти хорошего целителя не так-то просто. Если она не поможет, я и в самом деле собираюсь прикарманить себе одного жнеца. — Не вздумай, Джо, — предупреждает её Дин. Она и без того достаточно отрезала от себя, чтобы спасти их от голода, спасти их от гибели. Ещё одного куска Дин не перенесёт. — Даже не думай. — Ты должен жить, Дин, — Джо его умоляет, касается его застывшей руки и умоляет, глазами в слезах сверкнув, — умоляю тебя. Но не потому, что мы с Сэмом без тебя осиротеем, нет. Ты должен жить, потому что ты никогда не жил так, как хотел. Монстры, чудовища, мы на твоем хребте — вряд ли ты мечтал о таком, Дин. Ты хотел быть рок-звездой, помнишь? Дин улыбается, блёкло и с выдохом. Он помнит, прекрасно помнит, хотя всё это время предпочитал забыть. Этого никогда не существовало, всех желаний его и мечт. Он был солдатом, а солдат должен хотел лишь двух вещей — сражаться и победить. — Я клянусь тебе, когда ты очнёшься, я подарю тебе гитару, — говорит Джо, — начнёшь с каверов на Зэппов, потом найдём тебе сонграйтера и протолкнём на сцену — я использую все свои связи, которые смогла построить за эти восемь лет с Мэттом. А потом я напишу про тебя статью, какую-нибудь дрянь из разряда «Секрет успеха Дина Винчестера: обычный талант или сделка с Дьяволом?». Люди такое любят, они тебе так рейтинги поднимут — у-у-у… Ну или это может сделать твоя Кэсси. Ты можешь назначить её своим биографом и таскать с собой на концерты. Если она достаточно остра на язык, то сможет увеличить твою популярность через свои заметки. Прямо как Джон Уотсон. — Остра, Джоанни, — отзывается Дин, — ты даже представить себе не можешь, как. Давай начистоту, Джолли Джо — ты ведь соврала мне, а? Кэсс ведь тебе не понравилась, верно? — Знаешь, Дин, — Джо опускает глаза на свои нервные пальцы, царапаясь о кольца на безымянном, — когда я увидела её, увидела это облегчение в её глазах, когда она встретила тебя, я… Я поняла её, где-то в глубине души. Ты видел такое же облегчение в моих глазах, а? Я очень хорошо знаю, каково это — иметь тебя за своей спиной. Или стоять за твоей спиной. Это сродни благословению, Дин. Знаешь, когда я увидела Импалу через месяц после свадьбы, я подумала, что брежу. Когда поняла, что это не галлюцинации, разозлилась. Но в глубине души я была рада, что ты присматриваешь за мной. Отец делал так с Сэмми, я читала в его дневнике. Я чувствовала себя в безопасности, будто под крылом у Бога. Я очень люблю это чувство, Дин. Я люблю знать, что ты на меня смотришь. — Я смотрю, Джоанни, — говорит Дин. — Я не свожу с тебя глаз. И я вижу тебя. И отсюда пошли все их беды. Разве нет? — Ты знаешь, — Дин обходит постель с телом своим в центре и присаживается на корточки, на сестру глядя снизу вверх, — ты ведь ей тоже не понравилась. Я о Кэсс. Она старалась ничего не говорить, но я видел, она хотела спросить про тебя. Спросить, почему я тогда о тебе ничего не сказал. И когда я звонил тебе проверить, в порядке ты или нет рядом с этим мудаком, Кэсс сказала, тебе не стоит заниматься нашим делом. Оно не твоё, ты совсем не подходишь для такой жизни. Сказала вскользь, как бы между прочим, но было в этом что-то такое… Странное дело, Джоанни, но я подумал, она ревнует. Дин смотрит на сестру со штрихами света по контуру. Печальную, без кожи совсем и без брони, согбенную и раскрытую со всех сторон, и так страшно, так невыносимо, в неистовом голоде хочет её коснуться, что зубы его сжимаются сами собой от невозможности. Джо устало протягивается в теле и аккуратно, почти невесомо опускает голову брату на грудь, и Дин снизу видит слёзы в её глазах. — Пожалуйста, Дин, — тихо шепчет Джо, губы солёные облизывая, — пожалуйста, я прошу тебя — живи. Я сделаю для тебя, что угодно. Если попросишь помириться с отцом — я помирюсь. Если позовёшь меня с собой на охоту — я поеду. Что угодно, мой милый ангел. Только не умирай. — Эй, Джоанни, — Дин выпрямляется, действительным Господом смотрит на неё сверху и тянется провести ладонью по её щеке, — клятва на мизинчиках, помнишь? Никаких соплей, пока я жив. Я сделаю всё возможное, чтобы не умереть. Ты ничего не будешь мне за это должна. — Энни, — Сэм неслышно входит в палату с бумажным пакетом наперевес. — Сэмми, — Джо тянет губы в улыбке и выпрямляется, слёзы с лица стерев, — обещай не говорить Дину, что я развела сырость раньше времени. — Брось, Джолли Джо, — успокаивает её Дин, сторонясь, — торжественно клянусь не отрубать тебе мизинца. — Что там у тебя? — спрашивает Джо, кивая на пакет. — Когда мы спорили с отцом, — говорит Сэм, а Джо его как-то серо усмехается: — Знаешь, иногда мне и вправду его жаль: трое детей и лишь один не пытается свернуть ему кровь. Сэм поджимает губы. Чего ещё она от него ожидала? Дин умирал, а он рос, глядя на неё. — В общем, в какой-то момент со стола слетел стакан и разбился вдребезги, — продолжает Сэм. — За моей спиной перевернулось кресло, — делится Джо. — Ты что, решила высказать отцу всё? — Сэм удивлённо вскидывает брови. — Неважно, — Джо только взмахивает рукой, — думаешь, это Дин? — Думаю, да, — Сэм из пакета достаёт доску Уиджа. — Боже, — тянет Дин, — ты это не серьёзно, Сэм. — Боже, — тянет Джо, — ты ведь в курсе, Дин нас засмеёт. — Ага, — соглашается Сэм. — Скажет, как в сумас… — Как в сумасшедшем доме, Джоанни, — подтверждает Дин, — это точно. — Именно, — подтверждает Сэм каждое слово сестры. Джо стянутыми губами шевелит по сторонам и спускает ноги с кровати, натягивая сапоги. — Эд и Лорейн Уорренны на выезде, — говорит она, ступая на пол и с готовностью оправляя собравшееся платье. — Расчехляй. И Дину ни слова.