Ardor

Дин выкручивает громкость на полную, чтобы насладиться одиночеством и дорогой, что стелется впереди хорошо раскатанным, исполосованным отрезом сваляной шерсти. Он барабанит пальцами по рулю в такт, раскачивая головой в ритм, шевелит губами, попадая в слова, и даже поёт. Сумерки за окном нежные, совсем невинные, розоватые с персиковым отливом, как и бывает в январе, когда сама зима будто бы молодеет. Дин поёт, сбрасывая с себя всякие путы, предвкушая эту свободу, что ждёт его впереди, что уже подступила к нему и зазывала за собой. Дин поёт и не слышит шороха за своей спиной, прикрывает глаза от удовольствия и не видит, как тени за ним сгущаются. Джо с кряхтением выбирается из провала между сидений, хватается за переднее, стараясь не грохотать, и тихо тянется к брату, шумно и горячо выдыхая ему прямо в ухо. Дин дёргается, как от удара током, подпрыгивает на месте, едва не ударившись головой о крышу машины, сыплет ругательствами и оборачивается назад, скручивая громкость. — Джо! — вырывается у него ругательством, когда он видит заливающуюся сестру на заднем сиденье. — Чёрт бы тебя побрал! Джо в тот же миг становится серьёзной и подаётся вперёд, назидательно выставив перед собой палец. — Никогда не говори так, Дин, — напускается она, — никогда, слышишь? Разве не знаешь, что в нашем деле это звучит, как настоящее проклятье? — Какого чёрта ты здесь забыла, Джо? — Дин стучит ладонью по рулю, пока сердце его от испуга ломает рёбра. Джо только жмёт плечами в потёртой дублёнке и снова откидывается назад, почти с наслаждением, наконец, выпрямляясь и ощущая собственное тело. Ей хочется затащить ноги за собой, но в обуви это делать строжайше запрещалось, а разуваться было холодно — зима хоть и молодела, но не думала отступать. — Отец хотел побыть с Сэмми, — говорит Джо, глядя на брата в зеркало, и разминает отваливающуюся шею, голову склоняя то к одному плечу, то к другому. — Он тебе сказал? — спрашивает Дин, глазами в зеркало выстреливая, начиная понемногу остывать. — Ему необязательно, — отзывается Джо, растирая себя, пытаясь пробудить в теле будто застывшую от недвижимости кровь, — ты же знаешь, я всегда такое чувствую. Ты чувствуешь всё, Джолли Джо. Абсолютно всё. И это пугает меня до чёрта. — И как долго ты там проторчала? — Дин кивает себе за спину, имея ввиду машинный пол. — Там же пыльно, как ты только вытерпела. — Достаточно долго для того, чтобы ты не смог отвезти меня обратно, — говорит Джо, наконец усаживаясь в статичную позу. — Я всё равно должен позвонить отцу, — возражает Дин, — сказать ему, что ты со мной. Что ты в порядке. — Как будто ему не плевать, — бубнит Джо себе под нос, опустив глаза. — Джо, — укоризненно зовёт её Дин, мгновенно теряя прежний запал, мгновенно возвращаясь в прежние путы. Это была его первая самостоятельная охота, где никто не будет стоять у него над душой и никто не будет его страховать. Первая охота, где он один на один со злом. Первая охота, где он отвечает только за себя и больше ни за кого. — Пожалуйста, Дин, — Джо тянется вперёд, припадая к переднему сиденью, и прижимается щекой к братниному плечу, — не говори ему, что я с тобой, умоляю тебя! — С чего вдруг? — морщится Дин, чувствуя тёплое прикосновение сквозь несколько слоёв одежды, и смотрит сестре в глаза, тускло блестящие, потемневшие в этих сумерках. — Если он правда взбесится, — поясняет Джо, щеки своей от плеча Дина не отнимая, — так пусть побесится как следует. — Джо, — устало протягивает Дин, снова скривясь. — Что? — Джо выпрямляется в недоумении и пока ещё различимый профиль брата с интересом разглядывает. — Давай на переднее, — велит Дин, чтобы не ломать глаза в наступающей темноте. Джо послушно перебирается к брату по правую руку, сдувает давно отросшие волосы с лица и одёргивает скатившуюся к лопаткам расстёгнутую дублёнку, складывая смятую карту себе на колени. — Я позвоню отцу на первой же заправке, — продолжает гнуть свою линию Дин и Джо тут же разочарованно фыркает, — скажу, что ты со мной. Посидишь в мотеле, пока я буду на охоте. Потом придумаю, где разжиться деньгами, чтоб нам с тобой хватило. Дин краем глаза видит, как Джо борется с собой: дуется на него за покорность отцу и одновременно хочет с ним чем-то поделиться. Она шумно дышит, пальцы свои теребит и нарочито прямо смотрит на дорогу впереди, кусая губы. — Ладно, к чёрту! — решает она, когда Дин добивает её своим молчанием, и поворачивается к брату полубоком, доставая из кармана сложенную вдвое стопку банкнот. — Деньгами я разжилась, даже Сэмми в заначку добавила. Так что в покер мухлевать не придётся. Лицо Дина болезненно искажается и Джо замечает эту кривую рябь. Она виновато прикусывает губу, тоже поморщась. Джо никогда его в этом не винила. Джо знала, почему так произошло. Джо только злилась на отца. Так злилась, что трясло её всю до глубины и до этих самых пор. — Откуда? — просто спрашивает Дин, в голове начиная прокручивать сотню возможных вариантов, один хуже другого. Мысль, что средствами Джо снабдил отец, даже не брезжила на горизонте. — В этом месяце в нашем мотеле останавливалось очень много старушек, — рассказывает Джо, пряча добычу в карман, — неважно, какими бодрыми и весёлыми они кажутся, в глубине души они всегда очень-очень одиноки. Даже если они решили собраться своей стареющей группис и отправиться в последнюю кругосветку. Одиночество — неизбежный удел стариков. — Короче можешь? — Дин склоняет к сестре голову, взгляда с дороги не сводя. — Извини, не знала, что ты торопишься, — язвит Джо, но продолжает, — в общем, под вечер я стучала в их номера, спрашивала, могу ли я чем-то им помочь, разговаривала их понемногу и всегда сочувственно кивала. Кому-то я помогала с туалетом, кого-то просто слушала — ты не представляешь, как каждому старику важно, чтобы его выслушали. Взамен они благодарили меня — кто десяткой, кто двадцаткой, а одна бабуля вообще расщедрилась на полтинник, когда я предложила постричь её пуделя после того, как полчаса слушала её истории о несчастных романах и загубленной красоте. — Ты умеешь стричь собак? — удивляется Дин, глаза на сестру опуская. — Я же стригу вас с Сэмом, — беспечно отзывается Джо, — особой разницы нет. Дин снимает ладонь с руля и слабо пихает Джо в живот, пока та каркающе хохочет. — И всё-таки, Джо, — говорит Дин, когда сестра замолкает, — зачем ты здесь? Ты ведь знаешь, я еду на охоту, а ты не очень-то любишь это дело. Джо выдыхает и теряет всю свою напускную силу. Она сдувается, опадает, становится пустой и неприятно тонкой, прозрачной, просвечивающейся. Джо сразу становится неуютно — и в теле, и в мире, и в Импале, которую отец разрешил Дину взять. Джо опускает глаза и тянет пальцы в рот, закусывая ногтевую пластину большого вдоль. — Я знаю, это твоя первая охота, Дин, — тихо произносит Джо, будто боится, что за каждым словом неизбежно последует удар, — тебе хочется свободы и отвечать только за себя, а тут я. К тому же, довольно бесполезная, когда речь идёт об охоте. Но я… Я не могла отпустить тебя одного, Дин. Мне страшно. А вдруг с тобой что-нибудь случится? — Я не хотела чувствовать себя третьей лишней, — продолжает Джо после заминки, — а я всегда чувствую себя так, когда отец остаётся с Сэмми. Как будто для отца есть только он и больше никого. Я… Я знаю, Джолли Джо. Иногда я чувствую то же самое. — Я бы могла сбежать к Бобби или к пастору Джиму, — продолжает Джо, — но они далеко, а путешествовать одной мне страшно. Даже с ножом в кармане. Ты — мой самый безопасный путь, Дин. Джо поднимает на брата глаза, чистые и влажные, слишком уж яркие для такой тьмы. — Не злись на меня, ладно? — просит Джо. — Я не буду путаться под ногами, обещаю. А если тебе захочется зависнуть с какой-нибудь девчонкой после охоты, я мешать не буду, правда. Не говори ерунды, Джолли Джо. — Эй, Джо, — мягко зовёт её Дин, опуская на неё взгляд, — порядок. Я присмотрю за тобой. Даже если когда-нибудь мы с тобой разгрызёмся вдрызг, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Договорились? Я знаю, Дин. Я знаю это с тех самых пор, как научилась хоть что-то понимать. — Ты тоже всегда можешь на меня рассчитывать, — говорит Джо в ответ. Их взгляды друг на друга, прямые, глаза в глаза, без движения век и ресниц, выходят скреплением договора, нерушимой печатью, обетом, который, как водится, не сможет разрушить даже смерть. — Чудно, — заключает Дин, моргает, связь незримую прерывая, глаза переводит на дорогу и велит, — поспи, Джолли Джо. Я разбужу тебя, как приедем. — Разбуди, если устанешь, — просит Джо, — я смогу провезти нас по прямой, не вихляя, хотя бы пару часиков. Дин коротко и глубоко в знак согласия прикрывает глаза, а Джо прижимается к его плечу, стараясь особо не наваливаться, запахивает дублёнку и с облегчённым выдохом прикрывает глаза.

***

— Значит так, Джо, — Дин плавно в темноте подвозит их к церкви, глушит урчащий мотор и склоняется к сестре, — ты сидишь здесь и не высовываешься. Я залезаю в комнату этих монахинь, обыскиваю её, сжигаю всё, что могло после них остаться, и готово. — Ты хотя бы знаешь, что искать? — гнёт брови Джо, в темноте становясь синей, сделанной из переливчатого крашеного агата. — Мы с отцом прикинули, — Дин покачивает головой, — Библия, молитвенные чётки, какая-нибудь девчачья дребедень. Плёвое дело — зайти и выйти. — Дин, они были влюблены, — говорит Джо, на сиденье крутясь, — это было под запретом. Они предпочли смерть вместо жизни в разлуке. Это должно быть что-то особенное, что-то очень важное. Явно важнее, чем дряхлая Библия. — Смотри пастору Джиму такого не ляпни, — парирует Дин. Джо только бессильно закатывает глаза. — Слушай, Джо, новое правило, — Дин не желает ничего слушать. Это его охота и его правила. — Я иду на охоту, а ты ждёшь меня здесь и помалкиваешь. Джо шумно выдыхает, рык задавив в горле, и щиплет Дина за предплечье со всей силы, так, чтобы он наверняка почувствовал. — Кончай, Джо! — шипит Дин, руку инстинктивно одёргивая. — Пора взрослеть, маленькая индюшка! Джо не успевает ответить — Дин торопится из машины удрать, чтобы снова не получить по заслугам. Он закрывает дверь, наклоняется, смотрит на Джо в мутной, зимней, синеватой темноте и залихватски подмигивает ей. Джо обиженно на него сверкает глазами, дуется, сползает по сиденью и скрещивает руки на груди. Дин ныряет в багажник, прихватывает всё необходимое и как вор, пригибаясь к земле, направляется к белому, опоясанному разноцветным геометричным орнаментом, зданию. Джо предлагала притвориться беглой девчонкой, попросить убежища и всё хорошенько узнать, но Дин отказался — слишком долго и муторно, а ему хотелось разделаться с двумя вшивыми призраками как можно скорей. Кроме того, это была его охота. Значит и боссом здесь был он. Дин поддевает хлипкий ставень ножом, почти нежно толкает створки внутрь и пробирается в комнатку, где жили погибшие монахини. В ней после их самоубийства никто не хотел жить из-за суеверий и мыслей о соседстве с мёртвым, поэтому она пустовала. Небогатое убранство имело для Дина шкурный интерес, поэтому он быстро принимается обыскивать шкаф, пару тумбочек, шарить под кроватями и матрацами, но ничего не находит. Дин думает недолго — покидает комнату тем же незаконным путём и направляется в саму церковь, прикидывая, что Библия, если это она, наверняка вернулась на своё законное место, в карман позади скамей. Если весь их прочий скарб могли сжечь или попросту выбросить, то предметы веры вряд ли бы подверглись такому варварству. Двери в церковь оказываются хлипенькими, не такими массивными, как в больших храмах, и Дин проникает внутрь без всякого труда. Он помогает себе фонариком — витражные окна ещё были слепы — и принимается споро обыскивать все скамьи, вытаскивая из них Библии одну за одной и складывая в сумку на плече. Не успевает он дойти и до середины ряда, как чувствует рядом с собой холод, который оказывается слишком быстрым и слишком сильным. Призрак щуплой монахини играючи хватает его за шкирку и отшвыривает прямо к распятому на алтаре Христу. Дин о деревянное тело Спасителя бьётся так больно, что спина немеет, а в глазах становится темно. Фонарик из пальцев выскальзывает и единственный луч света непружинисто скачет у его ног, мигая. Темнота наступает на него, когда он мешком валится на пол, едва не теряя сознание, а огромное распятие над его головой угрожающе раскачивается. Дину хватает сил, чтобы сделать рывок в сторону и спастись от ноши, что могла бы его намертво придавить — и Спаситель с грохотом падает рядом вместе с крестом. Дин с кряхтеньем и тяжёлыми вздохами силится подняться, чтобы сориентироваться, но темнота в глазах стелется мутной пеленой, а тело от боли так пульсирует, что на ногах стоять становится едва ли возможным — кажется, что пол под ногами ходит палубой в шторм и вот-вот начнётся приступ морской болезни. Дину не приходится думать долго — гневный холод снова подхватывает его и отбрасывает на место Христа, на оголившиеся голодные из стены крючья. Джо вваливается в церковь и первым же выстрелом соли щуплую монахиню из темноты изгоняет. Она со всех ног бежит к брату, рухнувшему на упавший крест, и тянет к нему свободную руку, всю в дрожи. — Дин! — с ужасом зовёт она, ощупывая его тело судорогой. — Дин! — Я же сказал тебе, Джо, — кряхтит Дин, закрывая и открывая глаза, пытаясь сфокусироваться и избавиться от мокрой, жгучей боли в правой лопатке, — сидеть в машине и ждать меня! — Повезло тебе, что я не слушала! — огрызается Джо и ощущает за спиной резкий холод. Она зверем на охоте оборачивается и выпускает заряд соли в подругу щуплой монахини, растворяя её. Джо не теряя времени снова кормит обрез солевыми патронами, щёлкает им, закрывая, и помогает Дину подняться. — Ты как? — спрашивает она, жадно и с прежним ужасом измятое лицо Дина разглядывая. И пальцы её на спине брата нащупывают тёплую кровь. Джо смотрит на почти чёрную в темноте ладонь и переводит взгляд на Дина. — Только в обморок не падай, — сквозь зубы хохмит он, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Это была его первая самостоятельная охота — и такой провал. — Дурак, — только бросает Джо, оставляя кровь его застывать у себя в руке, — нашёл что-нибудь? — В их комнате ничего, — с трудом отзывается Дин, поддерживая себя левой рукой, — я подумал, если это Библия, значит, её вернули сюда. А раз они так взбесились, когда я пришёл, значит, это точно оно. Джо задумчиво закусывает губу и опускает глаза, шаря ими по темноте. — Как о них узнали? — спрашивает она. — Понятия не имею, — Дин бы пожал плечами, да боль с немотой слишком уж сильны. — Должно быть что-то, — настаивает Джо и поднимает глаза, — думай, Дин. Не так, как учил тебя отец. Думай по-другому, по своему! — Джо в нетерпении встряхивает рукой с обрезом наготове. — Это запретная любовь. Должно быть что-то, что помогало им это проживать. Давай, Дин, прошу тебя. Почему ты думаешь, я должен об этом знать, Джолли Джо? Дин смотрит на Джо в сизой, дымчатой темноте. Дин не сводит с сестры глаз, ловит эту надежду, уверенность в глазах её, непоколебимую, ужасающую в нём уверенность. Призраки монахинь появляются с обеих сторон сразу, аккуратно, почтительно обходят круглый стол вместо алтаря и приближаются к ним неумолимой бедой. Дин ждёт очередного точного выстрела — одного, второго, но его оглушает эта напряжённая тишина. — Я не стану стрелять, если вы не тронете нас, — говорит Джо спокойно и ровно, но Дин телом чувствует её тонкую бисерную дрожь. Он инстинктивно делает шаг вперёд, сестру загоняя себе за плечо, и только потом бросает на неё взгляд, полный недоумения, будто она сбежала из психушки. — Мы можем вам помочь. — Какого чёрта ты творишь, Джо? — цедит Дин сквозь зубы, глазами попеременно обеих монахинь перед собой держа. — Они ведь ещё никому не причинили зла, верно? — обращается Джо то ли к брату, то ли к призракам. — Вы ведь только бродите по округе, а люди вас шугаются. Я права? Монахини настороженно переглядываются, и щуплая утвердительно кивает. Джо поднимает руку с обрезом в пальцах, будто держит белый флаг, и медленно присаживается на корточки, кладя оружие на пол. — Не дури, Джо! — шипит Дин, так и не разжав зубов. — Всё в порядке, Дин, — успокаивает его сестра, одну ладонь невесомо опуская ему между лопаток, а вторую кладёт ему на кожаное запястье, — вы можете говорить? — обращается она к монахиням. Те синхронно качают головой, а та, что покрупнее и повыше, показывает ладонью на шею. — Они повесились, — рассказывает сестре Дин, глаз с призраков не сводя, — похоже, что-то повредили. — Ясно, — кивает Джо, — тогда скажу я, ладно? Монахини осматривают их, пристально, внимательно, с тоской и невыразимой болью. Они снова переглядываются и снова синхронно кивают. — Это должно быть очень мучительно, — произносит Джо, аккуратно подбирая слова, — знать, что ты никогда не сможешь быть с тем, кого любишь. Но ещё страшнее, когда всё время ждёшь наказания за это. Никто ведь не обрадовался за вас, когда всё открылось, верно? Щуплая монахиня кивает, а Дин опускает на сестру тяжёлый, неизвестный ей до этого времени взгляд. — Вам ведь наверняка сказали, что всё это — против Бога, что это оскорбляет его и всё такое, а? — продолжает Джо, сжимая пальцы у Дина на запястье. Щуплая монахиня снова кивает, а её компаньонка по-прежнему остаётся недвижимой. — За нами с братьями в детстве присматривал один священник, — продолжает Джо, — он часто говорил, что если Господь что-то допускает на Земле, значит, на то есть его воля. Значит, он считает это правильным и мы не можем спорить с этим. Люди церкви часто об этом забывают и пытаются заставить нас полюбить Бога через страх, ведь иначе он нас не примет. Дин видит, как слова сестры медленно, но верно находят отклик в душах монахинь, видит, как глаза их отзываются стылым блеском. — Ещё он говорил, что Бог никогда не отворачивается от нас, — дрогнув, произносит Дин, — мы сами отворачиваемся от него. Считаем, что недостойны, что нечисты. Считаем, что с нами что-то не так, что это наказание за что-то, что мы сделали неправильно. — Он говорил, что Господь всегда смотрит на нас с любовью, — подхватывает Джо, — всегда, что бы ни делали. Если Господь позволяет нам сделать что-то — значит, на то есть его воля. Если Господь позволил вам полюбить — значит, он посчитал это правильным. Он примет вас. Он простит вас за то, что вы сделали. Я имею ввиду, — и Джо ладонью режет воздух у своего горла. — Если вы верите, что Бог справедлив, — говорит Дин, — считайте нас его посланниками. Мы поможем вам отправиться к нему, чтобы вы не скитались здесь вечность. Просто покажите нам, где вы спрятали свои письма. Это же были письма? — Дин вопросительно смотрит на монахинь исподлобья. — Вас ведь как-то раскрыли. Нашли ваши письма, верно? Монахини молчат и не подают никаких сигналов, не шевелятся. Только смотрят на Джо за спиной у Дина, сверкающую глазами из-за его плеча, и на Дина, что оберегающе продолжает держать свою руку у Джо поперёк живота, не позволяя ей двинуться вперёд, навстречу опасности. — Я знаю, это паршиво, — снова подаёт голос Дин, — когда кто-то лезет в душу. Особенно так. Но у нас мало времени. Сюда сейчас кто только не слетится на грохот. Нас вытурят, а про вас насочиняют такой дряни — отмываться замучаетесь. Я не Господь и понятия не имею, что вас ждёт дальше и примет ли он вас в своё царство, но, — Дин обрывается, облизывает губы, делает вдох, отзывающийся болью в теле, опускает глаза и поднимает их вновь, — мы — ваш единственный шанс обрести покой, который вы заслужили иметь при жизни. Монахини молчат. Смотрят друг на друга и мучительно долго молчат. — Хотите, зуб дам, что письма мы ваши читать не будем? — подначивает их Дин, чтобы хоть как-то затянувшееся время разогнать. Джо щиплет брата за руку, но едва-едва, без боли, чтобы только он перестал хохмить. Монахини выдыхают, покорно опускают головы, берутся за руки и жестом просят идти за ними.

***

— Дин, — Джо скребётся в запертую дверь ванной, пока Дин по ту сторону пытается разобраться со своей распоротой на лопатке кожей. — Я могу помочь. — Справлюсь, — глухо отзывается Дин из кафельной глубины, но Джо не отступает. — Но это невозможно, — возражает Джо, — сам ты даже не дотянешься. И вообще, с каких это пор ты стал запираться в ванной? Особенно, если тебя зацепило на охоте? С тех пор, как мы оба стали меняться, Джолли Джо. С тех самых пор. У них не было личных границ и разделительных полос. У них почти никогда не было ничего своего, за исключением каких-то вещей и предметов личной гигиены. Они почти никогда не оставались с собой наедине, они жили друг с другом в связке: Дин, Джо и Сэм. Отец дополнял их ячейку лишь изредка — они молча, тайно и согласно друг с другом считали его приходящим, едва ли обязательным элементом. Особенно в это верила Джо. — Брось, Дин, — Джо продолжает стоять за дверью и скрести полотно мышкой, — я всё сделаю быстро и аккуратно, как всегда. Не думаю, что получится «как всегда», Джолли Джо. Не в этот раз. Но что изменилось? Почему этот раз особенный? Шорохи в ванной затихают, а какое-то мгновение спустя Дин открывает дверь, показываясь в щели полуголый и в разводах крови. Джо смотрит ему в глаза, будто спрашивает позволения, и Дин, сделав вдох и заперев воздух в лёгких, пропускает её внутрь. Джо входит, шлёпая босыми ногами по полу, стягивает с себя огромный отцовский свитер, чтобы не мешались мешковатые рукава, вешает его на дверной крючок и остаётся в одной майке. Волосы её, чёрные, только что выкрашенные вместе с бровями, небрежно заколоты двумя длинными шпильками. Отец подарил ей их, как только она начала носить длинные волосы — одна была серебряной, а вторая — из чистого железа. — Боже, — выдыхает Джо, ладонью рот прикрывая, разглядывая брата по все глаза. — Я похож на Франкенштейна? — хохмит Дин, едва ли не впервые испытывая неловкость за свою частичную наготу. Потому что сейчас в мире никого, кроме них двоих, нет. Границ у тел их тоже никогда не было. Детьми они никогда не стеснялись друг друга — рядом просто не было того, кто мог бы их за это пристыдить. Детьми они постоянно дрались, щипали друг друга, толкали, кусали, обнимали и гладили. Им нужно было познавать мир, им нужно было познавать людей. Им нужно было познавать себя. Всё это было естественным, это их размытое общинное сосуществование, пока Дин не начал вытягиваться, а Джо не начала наливаться и круглеть. — Иногда, — отзывается Джо и походит к раковине, чтобы тщательно вымыть руки. Она тайком поднимает глаза в зеркало, чтобы проследить за Дином, но Дин выходит за границы отражающего кругляшка, подходя ближе к ней. Джо смачивает полотенце, даёт Дину, чтобы тот отжал его хорошенько, оставляет воду бежать из крана и заходит брату за спину. Она тщательно разглядывает разлом на коже и принимается аккуратно влажным полотенцем кровь смывать, вторую ладонь опуская Дину на плечо, будто пытается удержать его на месте. Дин сжимает зубы, и Джо замечает в зеркале, как дёргают желваки на его скульптурном лице. — Можешь кричать, если больно, — разрешает Джо, смывая с полотенца кровь, пальцы свои от братниного плеча отрывая и снова передавая ему полотенце, чтобы отжать. Дин опускает на неё глаза, странные, тяжёлые, тугие. Дело совсем не в этом, Джолли Джо. Не в такой боли. Джо всегда была тактильной. Джо всегда любила прикосновения и никогда не держала их при себе. Она любила гладить Сэма по волосам, когда они отрастали и начинали виться на концах. Она любила касаться ладони Дина, когда стояла с ним рядом, любила прижиматься щекой к его плечу и заглядывать в глаза. Джо была тактильной даже с отцом, пока не начала меняться. Она часто бежала к нему навстречу, когда он возвращался с охоты, обнимала за шею и целовала в щёку, почти всегда небритую, и прижималась к ней щекой своей. — Что я тебе, хлюпик? — Дин отзывается пренебрежительно и выпрямляется, плечи расправляя. Но Джо снова вбивает в них гвозди своих тонких пальцев, придерживая брата на земле, и Дин снова сжимает зубы, но так, чтобы Джо не заметила. Они больше не дети. И в касаниях Джо теперь живёт что-то совсем другое, что-то, что искрами таится в кончиках её пальцев. Джо смывает с брата кровь, глазами скользит от плеч его, что давно начали расширяться, по дуге спины вниз, к ямочкам на копчике. Вся спина у Дина цветёт лиловым, и Джо старается держаться подальше, чтобы его не задеть, старается не дышать, чтобы даже дыханием его не коснуться. Только держит пальцы свои с коротко стриженными ногтями у Дина на плече — так по-хозяйски, так ей свойственно. — Похоже, спать тебе придётся на животе, — заключает Джо после непрофессионального осмотра, откладывая кровавое полотенце в сторону и принимаясь искать антисептик для обработки и широкий бактерицидный пластырь, чтобы порез, который оказался не таким уж глубоким, заклеить. Это не самое страшное, Джолли Джо. Не самое страшное. Самое страшное — то, как его глаза против собственной воли его скользят сестре по оголённой шее с нежными завитками волос на затылке. Страшно то, как они стекают по её молочным плечам, утекают по жерди ключиц прямо в ярёмную впадину, застревая там, не смея спуститься ниже, остановленные липким, жгучим чувством стыда. — Ерунда, — Дин жмёт плечами, Джо поднимает голову, сдувает волнистые пряди с лица и возвращается к брату за спину с комком мокрой, резко пахнущей ваты. — Эй, Джо, — зовёт Дин, глядя на сестру за плечом своим в зеркало. Джо мычанием отзывается и попадает своими глазами в его глаза. На чёрном фоне, под чёрными бровями и ресницами, они стали совсем другими, почти каменными, но по-прежнему драгоценными, блестящими, яркими. — То, что ты говорила тем монахиням, — неловко начинает Дин, соскальзывая в сломанный хрип, всё держась за её зеркальные глаза, — будто ты знаешь, что такое запретная любовь и всё такое. Ты просто вешала им лапшу на уши, а? В этом холодном свете глаза Дина в зеркале блестят мокрой, свежей травой, так ярко, так сочно, что Джо на мгновение останавливается, застревая в них, как в капкане, перестаёт рану обрабатывать и просто опускает пальцы свои Дину на плечо. — Я только представила, — жмёт своими плечами Джо, но Дин этого к собственному счастью не видит, — каково это. Если они решились на самоубийство, значит, им правда было чего опасаться. Вполне логично, что они боялись наказания за свою любовь. Что они мучались от этого. — Серьёзно? — Дин вскидывает брови, не сводя с неё глаз. Пальцы её продолжают лежать у него на плече, расслабленно, тепло и мягко, а глаза в зеркале сияют нездешней синевой. Глаза, которые стали теперь капканами для обоих. Глаза, в которые теперь опасно было глядеть. Они росли, они менялись, они чувствовали, как пробуждаются их низы, волнами прокатывая энергию выше, к самой макушке. К глазам. Глаза их предавали. Глаза выдавали позорную, страшную правду. Как и зеркала. Что-то сломалось во мне, когда я увидела тебя с той девчонкой, Дин. Что-то сломалось во мне, когда я сжала ноги так сильно, что получила оргазм, представляя на её месте себя. — Брось, Дин, — улыбается Джо, — я просто люблю читать книжки. Все эти сопли, бесконечные метания, запретная любовь — прелесть. Что ещё надо девчонкам в пятнадцать лет? Что-то сломалось во мне, Дин. Что-то, что я никогда не смогу исправить. — А ты, — говорит в свою очередь Джо, — ты правда считаешь себя недостойным? Нечистым? — Не говори ерунды, Джолли Джо, — отмахивается Дин, показательно дёргая раненым плечом, — я вешал им лапшу на уши. С чего бы мне так думать, Джолли Джо? Разве у меня есть для этого какие-то причины? — Звучало правдоподобно, — замечает Джо как-то потерянно, будто утратив что-то важное. Что-то сломалось во мне, но я не должна хотеть для тебя того же. Ты должен быть целым, Дин. Ты должен быть нормальным. Ты ведь мой старший брат. — В этом вся соль, Джолли Джо, — Дин растягивает губы, алые, по-юношески пылкие, пухловатые, филигранно вырезанные из живого мрамора. Джо не улыбается. Джо остаётся серьёзной и смотрит из-за плеча его как-то до странного ранено. У Дина начал ломаться голос, а Джо смело попросила у отца свой первый бюстгальтер, не желая дожидаться неудобных для них обоих разговоров. Джон этого ждал, Джон это выдержал, но внутри всё равно осел от осознания, что дочь его, что совсем ещё недавно целиком умещалась в лодочке его локтя, скоро станет женщиной. И с того дня всё изменилось — не только для Джо, но и для всех. Джо подступала к порогу, это было ясно. Джо ожидала кровь. Джо предстояло стать женщиной среди мужчин, на которых она не могла опереться в этом росте. Джо нужна была мягкость, Джо нужна была поддержка, Джо была нужна подсказка. Но где она всё это могла взять? Джон пытался помочь. С великим трудом он вылезал из шкуры морпеха и воина, с которой сросся так давно, и пытался найти в себе отцовскую ласку и понимание. Выходило плохо, ему часто приходилось прибегать к помощи на стороне — к женщинам, которые были ему близки, но Джо сопротивлялась. Они не были мамой, чем они могли ей помочь? Джо царапалась сама. Джо начала много плакать и ненавидеть своё изгибающееся тело. Бёдра становились крупными, раздавались, грудь росла, появлялась талия. Всё это было слишком рано, как казалось Джо, слишком невовремя, слишком мучительно. Она начала придираться к себе, подолгу глядя в зеркало, хотела спрятаться в мешковатой футболке Дина и тут же из неё вылезти, обернув себя тонким шёлком, чтобы увидеть, насколько похожей она стала на Бриджит Бардо или Джейн Фонду. — Ты красивая, Джо, — однажды сказал ей Дин, застукав её перед зеркалом, придирчиво осматриващей себя, — правда. Джо стушевалась, почти залилась краской, но тут же пришла в себя, отыскав вполне логичный аргумент. — Ты говоришь так, потому что ты мой брат, — отрезала она, подавив все импульсы в своём цветущем теле, спрятав его обратно в скорлупу. — Я говорю так, потому что я мужчина, — ответил Дин серьёзно и так внушительно, что Джо с удивлением посмотрела в его зеркальные, потемневшие вдруг глаза. — Готово, — говорит, наконец, Джо, пластырем закрывая Дину зияющую рану и приглаживая его белые края пальцами, нежно, трепетно, лишь бы только боли брату больше не причинить. Она делает шаг назад, снова оглядывая братнину спину, широкую, всю в синеве, и задумчиво закусывает губу. — Но вот что делать с этим? Хочешь, можем попробовать обложить тебя холодными полотенцами, чтобы как-то облегчить боль. У меня просто больше нет идей, как тебе помочь. Помнишь, когда отец возвращался с охоты, раненый какой-нибудь тварью, он всегда просил тебя обнять его и поцеловать в щёку, чтобы ему стало легче? Ты всегда касалась того места, где его ранили, и гладила его, будто и в самом деле забирала боль. Отец улыбался, говорил, что он теперь здоров, как бык, что всё ему по плечу, но я думал, он просто ломает комедию перед тобой. Сейчас я так не думаю, Джолли Джо. Сейчас я бы не отказался проверить. Наверное, что-то пошло не так, когда отец стал уезжать, оставляя на них Сэмми. Наверное, что-то сломалось, когда Сэм в каком-то смысле стал их ребёнком. Они и сами ещё были детьми, но что-то определённо сломалось в тот момент. Иначе как ещё можно было объяснить эту его тягу, эту злость его от одной только мысли, что Джо когда-нибудь выйдет замуж, когда-нибудь оставит его? Это была его первая охота, это были его правила, его глоток свободы — но как же рад он был, когда на заднем сиденье обнаружил Джо. Разделить это с ней было не самым плохим вариантом. Вдохнуть свободы вместе с ней было правильным, почти заслуженным. Джо смотрит Дину в глаза и ищет в них хоть какой-нибудь ответ. Дин молчит. Дин только смотрит, смотрит, смотрит на неё и молчит, всё пытаясь выбраться из её глаз, пытаясь предотвратить это зеркальное предательство. Конечно, у него уже были девчонки — всего парочка, но этого хватило, чтобы секс познать. Неловкий, неуклюжий, без всякого фейерверка внутри, но Дин уже не был мальчиком. Дин по сути своей прошёл все возможные обряды посвящения. И Дину хотелось ещё. — Хотя, — Джо склоняет голову набок, прищуривается, будто придумала что-то, снова подходит к Дину ближе, опускает пальцы дрогнувшие ему на плечи и заглядывает в глаза. Если ты остановишь меня, Дин, всё будет кончено навсегда. Дин смотрит на неё в немом ожидании, только брови сводит в лёгком удивлении. Пожалуйста, останови меня, Дин. Иначе мы никогда больше не сможем быть рядом. — Помнишь, как в детстве, — тихо говорит Джо, будто поёт колыбельную, и Дин чувствует близкий жар её тела, горячий шёпот её на своём плече, — отец возвращался с охоты и я обнимала его… И Джо прижимается губами своими к братниному плечу, трепетно касается его кожи. Дин выдыхает, слишком поспешно, слишком шумно, слишком уж обличающе, прикрыв на мгновение глаза. — Целовала в щёку, — продолжает Джо, губы свои отнимая, а затем снова опуская их на лиловую кожу, целуя Дина сухо, плотно, тепло, — и он говорил, что всё прошло. Джо не смотрит в зеркало, Джо смотрит на плечи Дина перед собой. Она не сможет увидеть себя такой там, в этом обличителе, в этом предателе, в этом оракуле, что мгновенно расскажет ей, что после такого ужаса её ждёт. Эти монахини покончили с собой, они предали Бога и покончили с собой — неужели Джо придётся поступить так же? — Думаешь, он врал? — спрашивает Джо тихо, виновато и чисто, губами прижимаясь к братниному затылку. — Не надо, Джоанни, — просит Дин уязвимо и дрогнув, — так нельзя. Её пальцы гладят его плечи и она выглядывает из-за спины, пристыжённая, пойманная на месте преступления. Джо отнимает руки свои от брата, тянет большой палец в рот и закусывает его, глядя на Дина исподлобья — обиженно? Зло? А чего ты хотела, Джоан? Чего ты ждала? Он не обязан быть таким же, как и ты. Нечистым. Джоанни? Но ведь сегодня в церкви он был таким искренним. Ведь слова его были такими живыми, такими настоящими, будто он и правда всё это знал. Будто он и правда всё это чувствовал. И ты поверила, Джоан? Это ведь Дин. Разве ты не знаешь? Это ведь твой старший брат. Джо срывается с места и порывается сбежать. У неё сердце по рёбрам бьётся со страхом, с ужасом, сожалением. Но Дин не даёт ей уйти. Дин ловко ловит её за руку, обернувшись, и не выпускает ладонь её из своих горячих пальцев. — Не убегай, Джо, — просит он, будто покинутое дитя, — не надо. Джо глубоко дышит, её грудь высоко вздымается, и Дин глазами обводит её лицо, застывает на её губах, что он чувствует на коже своей до сих пор, соскальзывает на тонкую шею, ключицы, оглядывает грудь, спускаясь всё ниже, и стыд его обжигает. Стыд стегает его по глазам, обжигает ему кожу, выжирает его изнутри. Это ведь его младшая сестра, как он только может о таком думать? Как может он смотреть на неё так? Но что ещё ему остаётся? — Прости, — запинаясь, произносит Джо, на брата стараясь не глядеть. Не в его странные, глубокие глаза, не на его алые губы и юное, скульптурное лицо, не на его оголённый торс, тонкий и гибкий, как вьюнок. — Я просто хотела тебе помочь, — Джо запускает дрожащие пальцы себе в волосы и нервно прочёсывает их, не зная, куда себя деть, — я… — Джо выдыхает, протяжно и отчаянно, совершает над собой усилие и всё-таки поднимает глаза, — пожалуйста, давай забудем про это. Давай никогда про это не вспоминать, умоляю тебя. Ни за что на свете, Джоанни. Я не забуду этого никогда. Джо держит Дина за руку, оголённый провод, ягодная мякоть, персик без кожуры. Такая уязвимая, такая разочарованная, хрупкая, но нашедшая в себе силы заглянуть брату в глаза, ожидавшая найти там отвержение, клеймо позора. — Эй, Джолли Джо, — тихо зовёт её Дин, нежно, невесомо, неощутимо за руку притягивая её к себе, — порядок. Я никому про это не скажу, обещаю. Джо по-прежнему тяжело дышит, Джо мучительно краснеет, а Дин не сводит с неё глаз. — Ты очень красивая, Джо, — невпопад говорит он, не сдержавшись, убирает локоны с её лица, телом начиная ощущать её ближе, горячее. Они почти соприкасаются животами, когда делают вдох, одновременный, глубокий и жадный. — Как мама? — спрашивает Джо, широко распахнув глаза, глядя на него снизу. — Как ты, — выдыхает Дин и руку её протягивает себе на плечо, коротко трётся щекой об её пальцы и опускает их туда, где им положено быть. Всё, что он говорил этим монахиням, было чистой правдой. Он не достоин и Господь, в которого так верит пастор Джим, никогда не примет его в своё царство и не простит. Дин был обязан защищать Джо, присматривать за ней, но никак не разрушать её, никак не пачкать её своей грязью, не отмечать её своим уродством. Дин медлит, жадно, с затаённой болью смотрит сестре на губы и медлит. Как потом он будет смотреть ей в глаза? Как он станет смотреть в глаза отцу, Сэму? Что бы на это сказала их мать? Джо пальцами пробегает Дину по затылку, нежно, шёлково, приподнимается на носки и сама касается его губ. Бесстрашная, безрассудная, безбашенная. Неужели она совсем не боится гнева небесного? Неужели не боится, что ангелы, смотрящие за ними сверху, её накажут? Джо одними губами клеймит Дина снова. Не боится. Ни гнева Божьего, ни небес. Джо боится только одного — вечной разлуки с братом и отвержения. Дин приоткрывает рот, прихватывает губы Джо, притягивая её к себе ближе, так, чтобы ощущать её плотно прижатой к себе, чувствовать, как шевелится её тело в его руках. Дин не решается коснуться её языком, абсурдно пытаясь уцепиться за какую бы то ни было невинность, но Джо задевает его языком сама. Она никогда не целовалась, только видела это в кино. Только видела, как это делает Дин. Он обхватывает одной ладонью её лицо, придерживая его с сатиновой нежностью, которой от него не ожидаешь, а второй рукой держит сестру за талию, так крепко, что сделать шаг назад просто нельзя. Язык у Джо горячий, подвижный, Дин едва держится, чувствуя нарастающий жар во всём теле, чувствуя гул низов. Они прокляты. Они совершенно точно прокляты. Им больше никогда не видать небес и все ангелы от них в тот же миг отвернулись. Они прокляты и осталась им только дорога в ад.