«Злая индейская натура»

С того самого дня, как Том Сойер, побледневший и сжавшийся в комочек на самом видном месте в зале суда, указал дрожащим пальчиком на метиса и произнёс: «Вот он, индеец Джо!» — покой мальчишки был безвозвратно утерян. Судья осудил убийцу, народ возликовал, а Том стал местным героем, но слава эта была горькой, как полынь, и липкой, как смола. Герой-то из него вышел никудышный, вечно вздрагивающий от каждого шороха и вглядывающийся в каждую тень. По ночам его стали посещать кошмары. Не те детские страшилки про бабаек и привидений, а нечто иное, от чего у него холодела спина и на лбу выступал ледяной пот. Ему снилось, будто он снова на кладбище, и туман, словно саван, обволакивает могильные плиты. Он видит спину доктора Роббинса, слышит глухой стук лопаты о гроб, а потом из-за старого вяза возникает *Он*. Высокий, как сосна, гибкий, как ива. Его глаза горят во тьме, словно у лесного кота, а лицо, скуластое и медного оттенка, не выражает ни гнева, ни ярости — лишь холодное, бездонное любопытство. Во сне Том не мог пошевелиться, парализованный страхом. Индеец Джо приближался к нему бесшумно, не касаясь земли. Он не **размахивал** ножом, нет. Он медленно, почти нежно, протягивал руку — руку с длинными, сильными пальцами, испачканную в земле и чём-то тёмном. Том чувствовал, как от этого прикосновения, едва коснувшегося его щеки, по всему телу пробегает противная, леденящая дрожь. Но ужаснее всего было то, что сквозь ледяной ужас пробивалось странное, мучительное тепло. Ему хотелось отшатнуться, закричать, но ноги были ватными, а в горле стоял ком. Он ждал этого прикосновения, этого взгляда, и от ожидания сердце его готово было выпрыгнуть из груди, не зная, чего оно хочет больше — спасения или того, чтобы кошмар длился вечно. Просыпался Том всегда с одним и тем же ощущением: на губах — солёный привкус на губах, словно от чьих-то поцелуев, смесь желания и страха, а под рубашкой — липкий, холодный пот. Но это было ещё не всё. Утром он замечал, что простыня под ним была влажной и липкой не только от пота, а пальцы рук - словно выпачканы канцелярским клеем или патокой. По всему его телу разливалось странное, дикое возбуждение, от которого стыла кровь и трепетало сердце. Он лежал, широко раскинув ноги или, наоборот, сжав и согнув их в колени, раскрыв полусонные глаза, и слушал, как за окном шумит могучий Миссисипи, а внизу живота всё ещё пульсировал стыдливый, непонятный ему самому жар. Его руки с липкими, влажными и дрожащими от предвкушения пальцами, непроизвольно тянулись туда, чтобы снова испытать неземное блаженство от прикосновений. Том снова закрывал глаза и представлял себе, что это Он ласкает его ТАМ. Это было сродни одержимости, о которой он читал когда-то в книгеб инквизиции и ведьмах. Том не мог объяснить, что с ним творится. Он был мальчишкой бойким и отчаянным, но эти новые чувства повергали его в полный смятение. Когда он думал об этом страшном человеке, его воображение, против его воли, вырисовывало каждую черту: пылающие, как угли, глаза, гордую, как у вождя, осанку, чёрные, собранные в упругий хвост на затылке волосы, бронзовую, гладкую кожу и крепкие, сильные руки. Прикосновение этих рук, которое во сне грозило смертью, наяву становилось для него страшным и желанным одновременно. Он ненавидел эти мысли, но они завладевали им с упрямой настойчивостью, смущая и пугая своей противоестественностью.

***

Пещера Мак-Дугала Когда Том с Бекки выбрались на волю, когда солнце ударило им в глаза, а счастливый судья Тэтчер, обняв дочь, уже занёс тяжёлый засов, чтобы навеки запереть вход в каменную гробницу, из груди Тома вырвалось нечто, чего он сам от себя не ожидал. — Там же индеец Джо! Почему он сказал это? Сердце его сжалось от внезапной, острой жалости. Он ведь на своей шкуре испытал весь ужас этой каменной темницы, холод, голод, беспросветную тьму. Он представил этого сильного, гордого зверя в ловушке, и ему стало невыносимо жаль его. Но была в этом крике и другая нота — отчаянное, безумное нежелание **отпускать**. Запереть дверь — значит навсегда похоронить свой кошмар. И свою навязчивую идею. Свою дрожь. Свою тайну. Значит, оставить в прошлом того, кто стал частью его самого, пусть и самой тёмной. Индеец Джо был *его* демоном, *его* искушением, и Том не был готов с ним расстаться. А потом дверь отперли. И Том, глядя на мёртвого Джо, припавшего к щели в последней надежде увидеть солнце, действительно почувствовал облегчение. Гора страха с плеч свалилась. Он был свободен. Он мог дышать. Но судьба, эта весёлая проказница, решила сыграть с ним последнюю, самую злую шутку. Когда народ столпился вокруг бездыханного тела, кто-то злорадствовал, кто-то сокрушался. Том стоял поодаль, чувствуя странную пустоту. И в этот миг индеец Джо открыл свои карие глаза. Взгляд их, мутный от близкой смерти, нашёл Тома, зацепился за него. От этого взгляда у мальчишки по коже побежали мурашки, и перехватило дыхание. Пересохшие, потрескавшиеся губы метиса дрогнули и прошептали одно-единственное слово, полное какой-то страшной, последней тайны: — Сойер... И затем он провалился в забытье, оставив Тома в полном смятении, наедине с новым, ещё более жутким кошмаром. Что это было? Проклятие? Признание? Или что-то иное, от чего кровь стынет в жилах, а разум отказывается понимать? Теперь Том был одержим им по-настоящему. И это было только начало. А тем временем в городе разворачивались события, и вовсе повергшие всех в изумление. История с «воскресшим» индейцем Джо стала главной темой для пересудов. И очень скоро нашлось множество голосов, готовых не просто посочувствовать, но и вступиться за горемыку. Некая миссис Уотербери, дама пламенного и великодушного нрава, организовала целый комитет слезливых дам, которые облачились в траур и отправились плакать к губернатору, умоляя его «забыть свой долг и показать себя милосердным ослом». К ним присоединились активисты из Общества борьбы за равноправие всех рас (только что созданного и жаждавшего громких дел). Они засыпали газеты письмами, где индеец Джо рисовался не кровожадным убийцей, а «жертвой расовых предубеждений и социальной несправедливости». В статьях живописались ужасы резерваций, жалкое существование коренного населения, попранные права и вековые обиды. Устраивались митинги, где речи лились рекой, а глаза у слушателей были на мокром месте. Петиция о помиловании собрала невероятное количество подписей. Губернатор, человек не столько твёрдых убеждений, сколько подверженный веяниям моды, поддался давлению общественности и, в конце концов, таки подмахнул указ о помиловании, признав, что «стечение обстоятельств и тяжёлая доля метиса смягчают его вину». Судье Тэтчер, хмуря брови и скрипя сердцем, ничего не оставалось, как вынести оправдательный приговор, ибо вышестоящая власть была непреклонна. Лишь только известие об указе и решении суда были опубликованы в газетах, произошло невероятное. Индеец Джо, чьё тело ещё недавно лежало бездыханным на больничной койке в лечебнице для бедняков, куда его определили на попечение казны в виду крайнего истощения, — исчез. Словно испарился. Никто не видел, как он ушёл, никто не слышал скрипа двери. Он просто взял и растворился в воздухе, оставив после себя лишь смятую простыню и лёгкий, едва уловимый запах дикой прерии. Тома эта новость сперва обескуражила, а затем несказанно огорчила. Теперь его кошмар снова бродил на свободе, и Том не знал, чего ждать. Гекльберри Финн, узнав об этом, лишь хмуро сплюнул и прошипел с мрачным предчувствием: «Не иначе, как это сам Сатана вернул его к жизни. Чтоб нам, грешным, покою не было». И Том, к своему ужасу, чувствовал, что его друг, возможно, прав. И что его собственные, тайные и постыдные мысли как-то связаны с этим дьявольским воскрешением.