«Злая индейская натура»

Грязная кровь Он ненавидел это имя — Джо. Оно обжигало, как клеймо, вогнанное в плоть раскалённым железом бледнолицего священника. Оно было символом всего, что он презирал: покорность, ассимиляцию, утраты. Живя в глухой, убогой резервации, огороженной колючей проволокой, похуже любой тюрьмы, он в тишине своего сердца вынашивал иные имена — дикие, гордые, звериные, те, что вселяют ужас и несут смерть. Волчий Клык. Коготь Ягуара. Вой Койота, на крайний случай. Но ему, метису, полукровке, изгою среди своих и посмешищу для чужих, индейское имя не полагалось. Он был просто Джо. Ублюдок Джо. Когда члены племени собирались у костров на свои тайные игрища, с бубнами и плясками, взывая к духам предков, Джо должен был торчать на скучных собраниях местной церкви. Он сидел на жёсткой скамье, вдыхая запах воска и покаяния, и слушал занудные проповеди о бледнолицем Боге, который, казалось, специально создал мир столь несправедливым. Он зубрил стихи из Библии под угрозой розог в воскресной школе, и с каждым ударом трости ненависть в его душе прорастала глубже, становясь твёрдой, как кремень. Ему, Джо, не доверяли ножа, не позволяли натянуть тетиву лука — зато вся грязная работа была его уделом. Чистка выгребных ям, уборка, разделка вонючих тушек мелких зверьков, подстреленных удачливыми охотниками. Индейские мальчишки, чья кровь была чище, дразнили его, тыча пальцами: «Ублюдок! Твой отец — бледнолицый солдат, который трахнул твою мать-шлюху за бутылку огненной воды!» Джо никогда не видел своей матери. Она умерла, подарив ему жизнь и это проклятое клеймо полукровки. Но в его воображении она была прекрасной дикаркой, обесчещенной вооружённым до зубов офицером-захватчиком. И он ненавидел их всех — и бледнолицых за их насилие, и своих — за их презрение. Его единственным спасением были побеги. Ранним утром, когда лагерь ещё спал, или поздним вечером, когда удары шаманского бубна созывали племя для прославлений Великого Духа, Мониту, Джо улизгал за ограду. Он бежал к реке, сбрасывал с себя грязную, пропахшую потом и нищетой одежду и погружался в прохладные, нежные объятия воды. Он плыл, глотая воздух, пытаясь смыть с себя всю грязь и унижение, чувствуя себя на миг свободным и сильным. Диким. Именно там, на реке, он впервые встретил Его. Маркус Робинсон. Бледнолицый мальчик, сын важного доктора, иногда приезжавшего в резервацию. Он был таким же голым и мокрым, загорелым до золотистого оттенка, и смеялся, вздымая брызги. Он был не похож на других — в его глазах не было ни страха, ни отвращения, лишь чистое, безудержное любопытство и озорство. — Эй, индеец! — крикнул он как-то, и Джо уже приготовился к насмешке. — Плаваешь здорово! Научишь? Джо не ответил. Он лишь смотрел на этого мальчика, на его светлые, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на ясные глаза цвета речной воды. Он был прекрасен, как сам молодой бог, как дух реки, явившийся ему в облике бледнолицего юнца. Впервые в жизни Джо не чувствовал ненависти. Лишь щемящий, непонятный восторг и жгучую зависть к этой лёгкости, этой свободе, которой у него самого никогда не было. Они не разговаривали. Они просто плавали вместе, ныряли, молча соревнуясь в скорости и ловкости. Для Джо эти встречи стали самым сокровенным таинством, глотком чистого воздуха в его затхлом существовании. Он ждал их, как манны небесной. И однажды случилось ЭТО. Они плавали наперегонки, оставляя за собой сверкающие борозды на воде, потом играли в догонялки, ныряя друг от друга с визгом и смехом. Маркус поймал его за руку под водой, и они всплыли, лицом к лицу, оба задыхающиеся, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам и лбам. Их смех затих. Они просто смотрели друг на друга, тяжело дыша. И тогда Маркус, всё ещё держа его за запястье, не отпустил. Его пальцы слегка сжались. Взгляд из озорного стал серьёзным, любопытным. Джо замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как под этой кожей, тёплой и скользкой от воды, у него бешено заколотилось сердце. Маркус медленно, будто боясь спугнуть, прикоснулся другой рукой к его плечу, провёл ладонью по мокрой коже. Это прикосновение было подобно удару молнии. По спине Джо пробежала дрожь — не от холода, а от странного, дикого электричества, исходящего от пальцев бледнолицего мальчика. Он не оттолкнул его. Он ответил тем же. Его собственная рука, неуверенная и дрожащая, поднялась и коснулась груди Маркуса. Он почувствовал под ладонью частое, отрывистое биение сердца, точь-в-точь как у него самого. Потом их тела, скользкие и гибкие, нечаянно соприкоснулись уже ниже пояса. И оба одновременно вздрогнули, ощутив смущающий, непонятный, но неудержимый жар, вспыхнувший внизу живота. Стыд и восторг перемешались в одно целое. Они не говорили ни слова. Говорили их тела, робкие и неумелые. Маркус первым нарушил неподвижность. Он притянул Джо ближе, и их губы, холодные от воды, но пламенеющие внутри, встретились в первом, неловком поцелуе. Это было неумелое, больше похожее на испуганное, соприкосновение, но для Джо оно стало откровением. Мир перевернулся. Всё, что было дальше, — робкие объятия в воде, поддерживающие друг друга, смутные ласки, прерывистое дыхание, — было слиянием двух одиноких душ, нашедших, наконец, родную теплоту в ледяном потоке равнодушного мира. Для Джо это было не грехом, а священнодействием. Чудом. Единственным лучик света, прорвавшимся сквозь толщу его тёмной, унизительной жизни. В тот миг он отдал Маркусу Робинсону всё — своё доверие, свою преданность, свою дикую, не знающую слов любовь. Джо думал, что Маркус чувствует то же самое. По его счастливым, растерянным глазам, по его горячей коже, по тому, как он смеялся потом, счастливо и смущённо, выбегая на берег. Эта память стала его самой большой тайной и самой большой слабостью. Он лелеял её в самые горькие минуты, как талисман. Пока однажды Маркус не появился на берегу не один. С ним был его отец, доктор Робинсон. Увидев голого метиса, доктор поморщился, словно учуял дурной запах. — Маркус! Немедленно одевайся! — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Я запрещаю тебе общаться с этим... грязным дикарём. В тот миг в душе Джо что-то умерло. Самое светлое, что у него было, было растоптано, оплёвано и выставлено как нечто постыдное и грязное. Любовь превратилась в ненависть. Преданность — в жажду мести. И когда годы спустя он увидел на кладбище взрослого, надменного доктора Маркуса Робинсона, всё это выплеснулось наружу одним ударом заточки. Это был удар не только убийцы. Это был удар преданного любовника, мстящего за растоптанное чувство, за осквернённый единственный светлый миг в своей кромешной тьме. ...Маркус на мгновение замялся, его лицо покраснело от стыда. Тот самый мальчик, чьи губы всего неделю назад жарко прижимались к его губам, чьё тело доверчиво прижималось к его телу, теперь смотрел на него взглядом, полным стыда и страха. И это он позволил назвать своего друга «грязным дикарём». Маркус опустил глаза, а когда отец повторил свой приказ, он лишь бросил на Джо беглый взгляд — растерянный, виноватый — и послушно поплёлся к одежде. Джо стоял по грудь в воде, сжимая кулаки, и смотрел, как уходят те, кто вновь напомнил ему его место. Место в грязи. Место ублюдка. Через много лет ненависть вернулась, стократно усиленная болью предательства. И в сердце его, вместе с ненавистью, поселился образ прекрасного бледнолицего мальчика. Образ, который он теперь жаждал либо уничтожить, либо… обладать им. Заставить быть с ним навсегда, запереть в своем мире, чтобы больше никто не мог его отнять. Прошли годы. Старый доктор Робинсон то ли умер, то ли перебрался в столицу штата, где у него была своя клиника. А Маркус, пойдя по стопам отца, вырос и стал тем самым доктором Робинсоном, что приехал на кладбище в ту роковую ночь — не для молитв, а для грязного дела с расхитителем могил. И когда Джо увидел его взрослое, надменное лицо, освещённое луной, всю накопленная ярость вырвалась наружу. Удар заточки был не только за прошлые унижения. Это было приношение. Уничтожение того, что когда-то казалось прекрасным, но оказалось ложью. Месть за растоптанную дружбу. За ту странную, смутную любовь, в которой Джо боялся себе признаться даже в самых тёмных уголках своей души. А потом на его пути встал другой мальчик. Сойер. С тёмными, озорными глазами, полными того же бесстрашия, что когда-то были у Маркуса. Но в них не было лжи. Был лишь чистый, животный ужас и… что-то ещё, что заставило сердце Джо, ожесточённое и чёрное, дрогнуть. И прошептать его имя, ставшее последним якорем в этом мире, уходящем из-под ног. «Сойер…»