«Злая индейская натура»

Том не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Он стоял, завороженный, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки, а внизу живота закипает тот самый, знакомый, запретный жар. А Джо… Джо медленно, с невероятным, хищным достоинством поднялся из-за стола. Его тень, огромная и зловещая, легла на грязный пол и поползла по направлению к Тому. Он не сделал ни шага вперёд. Он просто стоял и смотрел. Но в его молчании, в его позе, в каждом мускуле его тела читался немой вопрос, обжигающий, как удар тока: "Ну что, Сойер? Ты звал меня все эти годы. Я пришёл." И в этот миг Том почувствовал на себе тяжёлые, пьяные взгляды других посетителей. Они отвлеклись от своих кружек и карточных игр, почуяв необычное зрелище. Десятки глаз — тусклых, любопытных, циничных — уставились на них. На него, **самовлюблённого франта в нелепо нарядном костюме**, и на этого **молчаливого громилу в поношенной солдатской форме**. Ему почудилось, что все они видят его насквозь. Видят его ночные грёзы, его влажные простыни, его постыдную, жгучую дрожь. Он ощутил себя абсолютно голым и беззащитным, будто его вытолкнули на всеобщее обозрение, на потеху толпе, которая вот-вот начнёт тычать в него пальцами и улюлюкать, предвкушая кровавое зрелище. Перед ним была открытая клетка, и из неё выпустили голодного, свирепого зверя. И этот зверь сейчас прыгнет, вонзит клыки в его горло, растерзает его на куски на глазах у всех этих подлых зрителей. А они будут спокойно допивать своё пиво, заедая недожаренным мясом и протухшей рыбой, и наблюдать за экзекуцией. Этот образ, жуткий и отчётливый, сломал чары. Инстинкт самосохранения пересилил всё — и влечение, и любопытство, и тот странный магнит, что тянул его к этому человеку. Сдавленный, почти женский крик вырвался из его груди. Том рванулся с места, опрокинув соседний табурет, и, не разбирая дороги, помчался к выходу. Он влетел в дверь, оттолкнув какого-то входящего бродягу, и выскочил на улицу, в глотнувшую его прохладную темноту. — Эй! А за пиво и разбитый стакан кто платить будет, щеголёнок? — донёсся вдогонку сердитый, хриплый возглас бармена Сэма. Но Том уже не слышал. Он бежал по пыльной, плохо освещённой улице, задыхаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не оглядывался, парализованный страхом, что вот сейчас из двери паба появится *Он*. Он и появился. Джо выскочил на улицу несколькими мощными, бесшумными прыжками, точно горный лев. Его глаза, привыкшие к ночным рейдам, мгновенно пронзили сумрак, выискивая убегающую фигуру. Но на улице было пусто. Лишь пение сверчков да ленивый перезвон где-то вдалеке. Проклятый мальчишка словно сквозь землю провалился, растворился в ночи. Джо замер, прислушиваясь к тишине, его грудь высоко вздымалась. Гнев, ярость, разочарование и какое-то странное, щемящее чувство потери боролись в нём. Что он сделал бы, поймай он сейчас Сойера? Придушил бы его за испорченный вечер? Прижал бы к грубой стене и заставил бы смотреть на себя, пока тот не признает его своим кошмаром и своей судьбой? Или… Или что-то ещё, о чём он даже самому себе боялся думать? Он так и не знал ответа. Лишь сжал кулаки до хруста в костяшках и, плюнув в пыль, медленно, как призрак, растворился в тени ближайшего переулка. *** Том бежал, не разбирая дороги, пока лёгкие не стали рваться на части, а в висках не застучало молотом. Он рухнул, едва не врезавшись в ржавый фонарный столб, и стоял, опираясь на холодный металл, судорожно глотая воздух. Ему чудилось, что из каждой тени на него смотрят пылающие глаза, а в шелесте листвы слышится тяжёлое дыхание и топот кованых сапог. Джо… Мысли путались. Он боялся оказаться с ним один на один до потери пульса и в то же время жаждал этого больше всего на свете. Он хотел, чтобы эти крепкие руки в поношенном солдатском мундире схватили его, прижали к этому же столбу, чтобы запах пота, кожи и пыли, исходящий от этого человека, стал частью его собственного дыхания. Он жаждал услышать то хриплое, хищное рычание, шепчущее его фамилию: «Сойер…». Как тогда, у входа в пещеру. Внезапно его мысли прервал знакомый, маслянисто-назидательный голос, доносившийся из открытого окна ближайшего домика в колониальном стиле. — «…Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает… Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец?..» «Послание к Евреям, глава 12», — автоматически вспомнил Том. Любопытство, всегда бывшее его сильной и слабой стороной, мгновенно пересилило страх. Крадучись, он пробрался сквозь невысокие кусты, подкатил к окну пустую бочку из-под дождевой воды и, встав на неё, заглянул внутрь. Картина, представшая его глазам, вызвала у него шок и едкий, почти истерический сарказм одновременно. Преподобный Салливан, местный проповедник, стоял у большой кровати в своём чёрном, как смоль, костюме, но со спущенными до колен штанами. В его правой руке болталась тонкая семихвостая плеть, которой он с усердием, достойным иного применения, стегал по заалевшим ягодицам молодого парня, привязанного верёвками к спинкам кровати лицом в подушку. Парень лишь глухо мычал — рот его был заткнут. Левой же рукой «слуга Божий», не прерывая цитирования Писания, совершал вполне узнаваемые и неприличные манипуляции у себя между ног. Том едва сдержал прыскающий смех, особенно когда взгляд его скользнул по округлой, по-женски пухлой заднице преподобного. Но вот Салливан отшвырнул плеть и тяжко взгромоздился на свою «жертву», прильнув к её телу. Раздался стон, и в этот момент проповедник, видимо, сорвал кляп. И Том услышал голос, знакомый до боли, с самого детства. Тонкий, ябедливый, а теперь ещё и прерывисто-страстный. — Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… — последовал стон, и тело на кровати дёрнулось. — Он покоит меня-я на злачных пажитях… ой!.. и водит меня-а-а-а-а к водам тихим… — Теперь застонал уже Салливан, ускоряя движения. — Подкрепляет душу мою… ах… направляет меня на стези правды ради имени Своего… — Парень на кровати извивался в такт. — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня…. Сцена выглядела одновременно комично и кощунственно. И Том, наконец, с абсолютной ясностью узнал молодого человека под преподобным. Это был его младший братец Сид. «В тихом омуте, действительно, черти водятся…», — пронеслось в голове у Тома. Лишь только он подумал о чёрте, как чьи-то невероятно крепкие руки схватили его сзади под мышки и буквально оторвали от бочки. Та с грохотом покатилась по мостовой. — Нехорошо подглядывать за чужими грехами, мальчишка, — прошипел знакомый, перехватывающий дыхание голос у самого его уха. И тут же, резко сменив интонацию на деловую и стремительную, добавил: — А теперь смываемся, если не хочешь объяснять всё это полисменам. И прежде чем Том успел что-либо понять или испугаться, индеец Джо, не выпуская его руки, рванул с места, потащив за собой в спасительную, плотную темноту соседнего переулка, подальше от освещённого позором дома преподобного Салливана.