Четвёртый Дар

В камере было ужасно холодно. Хотя нет, обычное, знакомое с детства и доступное пониманию слово «холод» к этому кошмару совершенно не подходило. Это был не холод, а ледяной ад, в котором не имелось места ничему живому. Гарри почему-то всегда считал, что в волшебной тюрьме, стоящей посреди Северного моря, должно быть сыро. Ошибался. Не было тут никакой сырости. Здесь был только сухой, вымороженный воздух, который царапал горло при каждом вдохе, обжигал ледяным огнем, застревал в лёгких. И стены были сухие, покрытые толстым слоем такой же сухой изморози, и полы… Казалось, что здесь невозможно было ни сидеть, ни лежать, ни стоять, от любого соприкосновения с чем угодно лютая стужа пробиралась внутрь, ползла к самому сердцу. Немного спасали только ботинки из драконьей кожи, они давали хоть какую-то защиту, и стоять всё же было менее мучительно, чем сидеть. Попав сюда, Гарри стоял первые двое суток. Ноги подкашивались, но он упорно отказывался даже от попыток ненадолго обо что-то опереться. Желудок сводило от голода, тонкая мантия не грела, но он упрямо держался. Однако, к началу третьего дня силы покинули его окончательно. Они закончились как-то вдруг, просто все мышцы резко свело судорогой и он, словно под Петрификусом, рухнул на каменный пол, чудом не разбив себе голову. Хотя, наверное, куда лучше было бы, если бы разбил. Следующие несколько часов он провел именно там, на ледяном полу, не имея возможности ни перебраться на лежанку, ни позвать на помощь. Да и звать-то было некого — никто, кроме дементоров, на верхних этажах самой страшной волшебной тюрьмы не появлялся. Даже пища сюда доставлялась каким-то особым способом. Просто раз в сутки на специальном месте возникала миска с какой-то бурдой и кувшин воды. «Бурда» выглядела мерзко и отвратительно воняла, вода была свежей, но очень быстро покрывалась коркой льда. С первой же минуты появления здесь Гарри поклялся себе, что ни к чему не притронется. Ему казалось, что лучше сдохнуть от голода и жажды, чем дожить до того момента, когда самому придётся стать кормом для дементоров. К пище за истекшую неделю он так ни разу и не прикоснулся, а вот вода… Жажда оказалась куда более мучительным испытанием чем голод, и время от времени он уступал искушению сделать несколько глотков. Знал, что сам отдаляет счастливый миг, когда он сможет покинуть этот мир, и всё равно поддавался слабости, теша себя призрачной надеждой, что Смерть сжалится и заберёт своего «Повелителя», прежде чем его отведут на казнь. Но прийти и забрать его Смерть почему-то не спешила, и от этого отчаяние и чувство омерзения перед уготованным ему будущим только усиливались. Гарри знал, что не останется в этой камере навсегда и после казни ему дадут «приличные» апартаменты. Возможно, они даже будут не на нижних этажах, а в больнице Святого Мунго, ведь его тело требовалось беречь. Оно в отличие от души ещё представляло некоторую ценность. Точнее, не само тело, а его статус «живого объекта», был невероятно важен для людей, которых сам Гарри когда-то искренне любил и уважал. Наверное, если бы он хоть иногда давал себе труд задуматься над творящимися вокруг него странностями, то давно почуял бы, что происходит что-то неладное. Но он ни на что не обращал внимания, да и о чём было беспокоиться после победы. Почти все близкие ему люди сумели пережить войну, Джинни была рядом, Волдеморт сгинул окончательно, а его самые ярые сторонники либо погибли, либо отправились на постоянное место жительства в Азкабан — так чего же ещё желать?! Гарри не насторожило ни то, что назначенный временным министром Кингсли Шеклболт предложил отсрочить награждение и не раздувать пока шумихи вокруг его статуса Героя, ни то, что Уизли вдруг принялись активно настаивать на их с Джинни свадьбе. Ему хотелось быть рядом с любимой девушкой, и он не увидел в такой спешке ничего странного. Он даже не задался вопросом, почему его невеста хочет, чтобы известие об их свадьбе не стало достоянием общественности, и почему будущая тёща с ней полностью согласна?! Просто немного удивился, узнав, что заключение брака будет едва ли не тайным, и тут же приписал своей будущей невесте несуществующую добродетель — скромность. О том, что прежде скромностью Джинни никогда не страдала, он тоже не подумал… И то, что Кингсли попросил его в одиночестве камином явиться в министерство прямо с утра пораньше, сразу же после первой брачной ночи, тоже не удивило и не заставило хоть о чём-то задуматься. Думать он начал позже, когда был посажен в камеру по обвинению в попытке убийства министра и захвата власти. Вот когда оказался в одиночестве заперт в самых глухих казематах аврората, тогда мыслительный процесс и активизировался. Вот только изменить что-либо к тому времени было уже невозможно. Кстати, в чём его обвиняют, Гарри узнал не от явившихся с ордером на арест авроров и не от чиновников, а от стерегущих его камеру надзирателей. Да и не было никакого ареста, и ордера тоже не было. Просто он, уступив просьбе Кингсли, отправился в министерство. Поцеловал на прощание молодую жену и, пообещав, что вернётся буквально через несколько минут, шагнул в камин. Он сумел заметить странную злорадную усмешку, искривившую губы Джинни, но спросить, что она означает не успел — каминная сеть уже несла его навстречу погибели. Не сумев сконцентрироваться на путешествии, он выпал из камина в кабинете министра несколько секунд спустя, и, прежде чем успел осмыслить, что видит не только нагло усмехающегося Шеклболта, но и полдюжины авроров с палочками на изготовку, получил Петрификус в спину. В себя Гарри пришёл уже в одиночной камере, где некому было задавать вопросы, зато имелось множество свободного времени на размышления. Поначалу большую часть информации он получал от болтающих за стеной надзирателей, которых не сильно беспокоило слышит заключённый их речи или нет. Они обсуждали кадровые перестановки в министерстве, повышения по службе, результаты квиддичных матчей и его, Гарри, будущее. В большинстве случаев сходились на том, что заключение в Азкабане станет ему достойной платой за все совершённые злодеяния. На мольбы пленника объяснить, что всё это значит, чаще всего не обращали внимания или поливали его отборной бранью и оскорблениями. Для обыска в камеру заходили каждый день и всегда толпой человека по три-четыре. Не пытали и не избивали. Издевались, конечно, но только на словах, да и то не сильно усердствовали. И вовсе не потому, что в них ещё не окончательно умерла совесть. И не из сострадания. Просто боялись. Да и как не бояться, если их поднадзорного объявили не только мерзавцем покусившимся на убийство министра и захват власти, но и ближайшим помощником почившего Тёмного лорда. Так что — да, их осторожность была вполне оправдана, потому что нельзя не бояться человека, который сжил со свету самого могущественного тёмного мага с единственной целью: объявить себя героем и, воспользовавшись всеобщей любовью и доверием, занять его место. Так Гарри и сидел в маленькой душной камере, окружённый глухими стенами, единственными отверстиями в которых была небольшая вентиляционная отдушина у самого потолка и крепко запертая дверь с крошечным, защищённым чарами окошком. Первые дни ему ещё казалось, что всё происходящее не более чем дурной сон, и когда он проснётся… Увы, сном это не было. Многое по своим местам расставил визит неожиданно явившегося к нему посетителя. Когда тюремщики в очередной раз нагрянули в камеру и обшарили её от пола до потолка в два раза тщательнее чем обычно, Гарри догадался, что должно произойти что-то необычное, но даже предположить не мог, что его прямо в узилище навестит чудесным образом воскресший Альбус Дамблдор. Когда живой и, кажется, вполне здоровый директор перешагнул порог его камеры, у Гарри перед глазами всё поплыло. Из разговоров охранников он уже знал, что старик каким-то чудом выжил, но не мог в это поверить. Ведь он же был в ночь его убийства на Астрономической башне и всё видел собственными глазами. И на призрачном вокзале с ним разговаривал, и воспоминания Снейпа смотрел. Да, Снейп из воспоминаний был абсолютно уверен, что убил старика! Да и не могло быть по-другому — Авада в грудь, а потом ещё полёт без парашюта прямо с верхней площадки Астрономической башни… После такого не выживают! И тем не менее Дамблдор стоял перед ним живой и невредимый. Даже его левая рука была совершенно чистой, без малейших признаков сжегшего её проклятия! — Здравствуй, мой мальчик. Я вижу ты удивлён, — заметив его замешательство, Дамблдор лукаво усмехнулся. — А между тем мы живём в волшебном мире, и порою здесь случаются самые настоящие чудеса. С твоего позволения я присяду, — не дожидаясь ответа, взмахом палочки он создал из воздуха уютное, обитое ситцем кресло, в котором с комфортом и расположился. Гарри остался стоять на прежнем месте, для него охранниками был оставлен жёсткий неудобный стул, садиться на который не было ни малейшего желания. Он хотел задать тысячу вопросов, но не знал с чего начать. А главное, не понимал, зачем директор пришёл к нему сюда? Ведь если бы он собирался помочь, оправдать, рассказать всем, что Гарри никакой не Тёмный Лорд и вовсе не собирался убивать министра, то, наверное, уже сделал бы это. Человек обладавший таким колоссальным авторитетом и властью… Да ему же стоило только слово сказать! А уж подбирать правильные слова Дамблдор всегда умел. А может быть, всё-таки… — Гарри, как ты себя чувствуешь? Надеюсь, с тобою хорошо здесь обращаются? — тон, которым были заданы эти вопросы, был полон заботы и участия, но почему-то не вызывал желания поделиться своими горестями. — Что вы ответили, когда я спросил вас, что вы видите в зеркале Еиналеж? — Ты меня проверяешь? Думаешь не пришёл ли к тебе кто-то под Оборотным? Ах, Гарри, если бы ты уделял больше внимания лекциям профессора Снейпа, то знал бы, что для Оборотного зелья нельзя использовать что-либо принадлежащее уже умершему человеку. Оно попросту не сработает. — Что вы ответили? — Я сказал, что держу в руках пару толстых шерстяных носков, — старик тепло улыбнулся, словно ему были приятны эти воспоминания. — Дети так непосредственны в своём любопытстве. Они не понимают, что невежливо задавать столь личные вопросы. И глупо ожидать на них честного ответа. — Значит, это и в самом деле вы! Вы пришли меня освободить? — Гарри было тошно от того, сколько надежды прозвучало в его вопросе. Нет, он не верил, что старик пришёл ему на помощь. Ни секунды не верил, и всё же в голосе было столько жалостливых, просительных ноток, он так дрожал от едва сдерживаемого отчаяния и слабенькой надежды, что слышать самого себя было мерзко! — Освободить? — Дамблдор посмотрел на него с нескрываемым удивлением. — Ах, Гарри, поверь, больше всего на свете мне хотелось бы принести тебе радостную весть о свободе, но… Не всё так просто, мой мальчик… Не всё так просто. Старик опустил голову. Казалось, что вся его фигура выражала скорбь и сожаление. Гарри с трудом подавил отчаянное желание спросить, что же может быть сложного в том, чтобы даровать ему свободу теперь, когда Волдеморт наконец-то окончательно побеждён, Кингсли стал министром Магии, а сам Альбус Дамблдор вернулся из небытия?! Но что-то заставило его промолчать. Возможно, подсознательно боялся услышать честный ответ, а может и наоборот — догадывался, что правды ему в любом случае не скажут. Молчание затягивалось, и Гарри нарушить его не спешил. Дамблдор пришёл к нему сам, и вряд ли сделал это только затем, чтобы выразить ничего не стоящие сожаления. Вероятно, было что-то, о чём он собирался поговорить, но почему-то не торопился перейти к делу. К тому же, Гарри отлично помнил о привычке директора говорить загадками, позволяя собеседникам самим прийти к тем выводам, которые были наиболее близки их мыслям и чувствам, и уверовать в их истинность. А потому, отмолчаться и выждать, предоставив гостю возможность высказаться первым, казалось вдвойне правильным. Сколько длилась эта игра в молчанку, сказать было трудно. И вот, когда начало уже казаться, что директор встанет и уйдёт, так и не объяснив, зачем устроил эту встречу, тот наконец-то заговорил… Речи о том, какой ценой досталась волшебникам победа над злом и как важно сохранить обретённый мир, оказались очень пространными. Дамблдор вещал о потерях и о том, что людям необходим покой и уверенность в том, что все ужасы закончившейся войны канули в Лету. Убеждал Гарри, что его заключение — мера вынужденная и временная. Что это ненадолго, всего лишь до тех пор, пока не найдётся возможности окончательно удостовериться, что ничего от Волдеморта в нём не осталось. На возражения и уверения, что крестраж был уничтожен полностью и остался за Гранью на Призрачном вокзале, старик только с печальной улыбкой твердил, что Том был хитёр и, разумеется, сказал бы то же самое. А рисковать нельзя, ведь от этого может зависеть множество невинных жизней. Самым занятным в этой прочувствованной речи было то, что в своих рассуждениях о спокойствии и счастливой жизни сотен каких-то гипотетических магов, старик упорно обходил вниманием тот факт, что его собеседнику этими благими намерениями ломали жизнь здесь и сейчас. Пламенную речь бывшего наставника Гарри слушал очень внимательно. И чем больше слышал, тем лучше понимал: возможность выйти из этого узилища представится ему ещё очень, очень нескоро. Чувствуя спрятанную за возвышенными словами ложь, взглядом с Дамблдором он старался не встречаться: во-первых, потому что было попросту невыносимо смотреть в глаза тому, кто снова сделал тебя разменной монетой в своих интригах, а во-вторых… Это было странно, но почему-то именно сейчас в памяти неустанно всплывали ненавистные уроки окклюменции, и голос Снейпа твердил, как заевшая пластинка: «Для проникновения в сознание необходим зрительный контакт! Глядя в глаза противнику, вы открываете ему доступ в свой разум!». Может быть Гарри и не считал Дамблдора противником, но и прежнего доверия к нему однозначно не испытывал и пускать в свои мысли не хотел. Видимо, так и не дождавшись желаемой реакции на свои разглагольствования, Дамблдор завздыхал, но когда и это не вызвало в собеседнике эмоционального отклика, перешёл на более деловой тон: — Гарри, я вижу, что ты не понимаешь, к чему все эти разговоры, — он проницательно улыбнулся. — Мне казалось, что тебе станет легче, если ты будешь точно знать, чем вызвана необходимость на время полностью исключить тебя из жизни волшебного сообщества. Сейчас выпустить тебя на волю невозможно, — и повторил ещё раз, но уже куда жёстче: — Невинные не должны пострадать! — Но вы же знаете, что во мне больше нет осколка души Риддла. Все крестражи уничтожены! — Да, Гарри, да. Но нельзя рисковать, оставляя тебя на свободе. Часть души Тома жила в тебе слишком долго и избавиться от его тлетворного влияния навсегда у тебя не получится… ну, по крайней мере, так быстро. Мне жаль, что так вышло, но, как я уже сказал, рисковать нельзя. Но давай всё же перейдём к делу. Что бы ты обо мне ни думал, а я очень привязан к тебе, мой мальчик, и хотел оказать услугу. Видишь ли, в камере крайне одиноко. И, если бы ты имел возможность хоть иногда общаться с близкими людьми… — Джинни позволят свидания со мною?! — Нет-нет, я совсем не то имел ввиду. Воскрешающий камень, Гарри. С его помощью ты мог бы проводить время в обществе родителей, Сириуса и Ремуса. Скажи, где ты его спрятал, и я попрошу Джинни передать его тебе, когда вам позволят увидеться. Озвученная Дамблдором идея показалась настолько дикой, что Гарри неожиданно даже для себя рассмеялся. Подумать только, человек, любящий порассуждать о ценности любви, дружбы, справедливости, милосердии и прочем, предлагал ему вместо свиданий с женой проводить время в обществе вытащенных из небытия покойников! В воображении тут же всплыла совершенно сюрреалистическая картина: вот сидит он в своей маленькой душной камере, а рядом толпится куча народу: мама рассказывает ему что-то о детстве; отец, Сириус, Ремус и примкнувший к ним Фред придумывают, как соорудить взрывчатку из подручных средств и разнести тюрьму к Мордредовой бабушке; Тонкс отращивает себе свиные пятачки, Грозный Глаз колошматит деревянной ногой по запертой двери и страшно матерится. А вокруг них всех скачет Колин Криви и без остановки щёлкает своим фотоаппаратом. Глаза старика блеснули, и на мгновение на его лице мелькнуло что-то очень похожее на злобу. А у Гарри внезапно накатившее веселье сменилось приступом отчаяния. Ведь если Дамблдор предложил такой нетривиальный способ избавления от одиночества, значит точно знает, что его бывший ученик и в самом деле застрял здесь очень надолго и счёт идёт вовсе не на дни. Пройдут недели, а то и месяцы, прежде чем он снова сможет наслаждаться свободой! От таких мыслей Гарри стало больно не только за себя, но и за близких. Его друзья, наверняка, не понимали, что происходит! Гермиона, вероятно, уже обивала пороги кабинетов, писала петиции, жалобы, ходатайства. Не спала ночами, выискивая в книгах по волшебному законодательству законы, поправки и прецеденты, на которые можно было бы сослаться, настаивая на его освобождении. Рон. Ну конечно же он тоже сходил с ума от беспокойства, и подбивал приятелей по ОД взять штурмом министерство, чтобы освободить своего друга. А Джинни… Думать о Джинни было больнее всего. Она так отчаянно была влюблена в своего будущего мужа с самого первого курса или даже немного ранее! И вот теперь, когда её мечта осуществилась и они наконец-то поженились, когда уже казалось, что их ждёт долгая и счастливая семейная жизнь… При мысли о том, как должна была терзаться его юная жена, на глаза навернулись слёзы и Гарри, не удержавшись, всё же выдавил: — Сэр, вы же знаете, что я только что женился. Вы подумали, что теперь будет с Джинни?! Она же от горя с ума сойдёт… — Не преувеличивай. Уверен, что Джинни сумеет пережить эту… кмх… потерю. Гарри показалось, что старик подавил смешок, но решил, что ошибся. Вряд ли Дамблдор и в самом деле находил смешной сложившуюся ситуацию. Как бы там ни было, а если он застрянет здесь на очень долгое время, то получится, что на следующий же день после свадьбы Джинни осталась чуть ли не вдовой при живом муже. — Гарри, ты всё же обдумай моё предложение. Оно вовсе не такое нелепое, каким могло показаться. Уверен, я сумею поскорее устроить тебе встречу с Джинни, она принесёт камень и… — Вы хотите, чтобы со мною случилось то же, что и со вторым братом из сказки? Тем, который жил с мёртвой девушкой и в конце концов сошёл с ума! — Гарри! — в голосе старика послышалось возмущение. — Как ты мог такое подумать?! Я искренне желаю облегчить твоё положение, а ты… Лгал! Директор лгал! Фальшь в его полном наигранного возмущения и сочувствия тоне была слышна так отчётливо, что Гарри затрясло. Как он мог не замечать этих лживых ноток раньше?! Или раньше их не было? Ужасно не хотелось верить, что он разговаривает с человеком, которого знал, безмерно уважал и по-своему любил столько лет. С человеком, которому всецело доверял! Или Дамблдор так изменился после того как «умер»? А, кстати… — Сэр, а как вы выжили? Я своими глазами видел, что Снейп не промахнулся, и Авада в вас попала! — Профессор Снейп, Гарри. А Авада попала не в меня, а в иллюзию. Я успел спрятаться под чарами невидимости. — Да вы едва дышали, и палочки вас Драко Малфой лишил. — Не хочу показаться нескромным, но великие волшебники потому и считаются великими, что способны на большее, чем все остальные. — А Снейп знал во что попал? — Нет, Северус не был в курсе. — Почему вы ему не признались? Я видел его воспоминания, он так переживал из-за вашей смерти. — Я не мог ему рассказать. Том ни в коем случае не должен был догадаться, что его главный противник уцелел, и если бы Северус случайно выдал эту информацию… Гарри видел, что тема разговора Дамблдору совсем не нравится. Тем не менее тот терпеливо отвечал, и каждый его ответ порождал в голове ещё больше вопросов, наводящих на не самые приятные мысли. Кого директор подразумевал под «главным противником»? Себя? Тогда почему сражаться с Волдемортом и побеждать его пришлось самому Гарри? Почему Снейп должен был случайно раскрыть секрет выживания Дамблдора, если столько лет успешно прятал от Лорда всю важную информацию? Или старик предполагал, что это должно было произойти не случайно, и значит, не питал полного доверия к своему шпиону? Странно, ведь он всегда утверждал обратное и даже подстроил всё так, чтобы директором Хогвартса после его смерти именно Снейпа и назначили… — Кхе-кхе… — старик откашлялся, вновь привлекая к себе внимание, — так что, мой мальчик, ты решил? — Что? — Гарри, слишком увлекшийся своими размышлениями, успел позабыть о чём шла речь. — Камень, Гарри. Я предлагал принести тебе Воскрешающий камень! — Н-нет… Не хочу… Он мне не нужен! — на самом деле полной уверенности в том, что этот странный артефакт в камере действительно не пригодится, уже не было. Время в заточении тянулось невыносимо медленно, в голову лезли всякие дурные мысли, невозможность хоть с кем-то посоветоваться или просто перекинуться парой слов, страшно угнетала. Не исключено, что пройдёт ещё несколько дней, и возможность поговорить, пусть даже и с давно умершими людьми, будет восприниматься как величайшее благо. — Это очень неразумно с твоей стороны, мой маль… Ох! Не договорив, директор вдруг громко охнул и схватился за лоб. Взгляд Гарри испуганно метнулся к прижимавшимся к старческой коже пальцам, встретился с ярко-голубыми глазами Дамблдора и… Его куда-то несло, виски будто сжало невидимыми тисками, перед мысленным взором мелькали сцены из прошлого. Вот, наконец, круговерть событий замедлилась. Он снова шёл по ночному Запретному лесу в окружении родителей и Сириуса, прислушивался к их голосам и отчаянно боялся того мига, когда придётся с ними расстаться и выйти один на один против почти бессмертного чудовища. Гарри снова видел, как тают в ночной мгле силуэты его близких. Чувствовал, как на смену страху и отчаянию приходит опустошение, как разжимаются пальцы, роняя в истлевшие прошлогодние листья Воскрешающий камень…