Глава шестая
4 октября 2025 г., 12:00
Ремус
Ремус вернулся в квартиру без промедления и сразу направился в спальню. К счастью, уже давно перевалило за полночь — Марлена и Дина спали, избавив его от неловких объяснений и ненужных расспросов. Кровать по-прежнему стояла посреди дальней стены, зажатая между тумбочкой и стулом, словно в заточении.
Так больше продолжаться не могло.
Отодвинув стул, Ремус с усилием пододвинул кровать в угол, на её прежнее место. Ему было плевать на взъерошенный ковёр и на то, как нелепо разбрелись по комнате тумбочка и стул. Скинув кроссовки, он стащил носки, сбросил брюки и рухнул на матрас. Забившись в угол, он устроился поудобнее, выпрямил спину и прижался лопатками к прохладной стене.
Наконец противное ползающее ощущение на спине исчезло. Теперь он видел и дверь, и оба окна, даже не поворачивая головы. Он был в безопасности.
Но это вовсе не означало, что он уснёт.
Блять. Блять, блять, блять, блять.
Всего полтора месяца назад, до той встречи с Сириусом, когда его познания о том ограничивались киноэкраном и парой нелепых историй от Лили, Ремус спокойно верил, что тот — прекрасная, совершенно недостижимая гетеросексуальная знаменитость. И с работой рядом с ним придётся просто смириться.
Затем ему довелось пообщаться с Сириусом поближе, и он разглядел в нём щедрость, широту души, подлинную эмоциональную глубину, которую не передаст ни один глянцевый журнал — за безупречной оболочкой скрывалась целая вселенная. И это было… Ну, это было терпимо. Да, Сириус стал занимать в его мыслях куда больше места, превратился в нечто большее, чем просто красивый и обаятельный актёр, но Ремус справлялся. Пусть он и перестал видеть в Сириусе неприступную звезду, факт оставался фактом: тот был отчаянно прямолинеен, чертовски красив и находился где-то за гранью досягаемости.
А потом Сириус разбился вдребезги, вся эта показная невозмутимость рухнула вместе с его самообладанием, и Ремус позволил себе задаться вопросом — всего лишь вопросом, ухватившись за самые призрачные, фантазийные намёки, — а так ли уж прямолинеен Сириус, как всем казалось? Он изо всех сил отмахивался от этих сомнений: какая бы правда ни крылась за ними, Сириус не для него, не по зубам он Ремусу, да и не дело это всё.
А потом в тот вечер Сириус появился в баре. Взвинченный, испуганный, словно сама мысль о предстоящем общении с поклонниками вызывала у него физическую тошноту. Затем он опрокинул двойной виски за три секунды, в то время как Ремус растягивал свою полпинты уже почти два часа и не пил ничего крепче вина всю прошлую неделю. И тут до него наконец дошло: дело пахнет керосином, и Ремусу бы держаться от этого подальше.
Так что он извинился и даже позволил себе сигарету — в награду за проявленное самообладание, заглушив внутренний голос, который язвительно твердил, насколько это убогая система поощрений. Не прошло и минуты, как Сириус уже был на улице — с таким видом, будто его только что бросили в клетку к голодному тигру. И Ремус заговорил с ним, не дав себе и секунды на раздумья, не оставив ни крупицы самосохранения. Потому что он знал и боль, и страх. И пусть Сириус был ему почти незнаком, он не мог просто стоять и смотреть, как тот горит заживо, не попытавшись хотя бы плеснуть воды.
Так они и пошли вместе, и почти не думая, Ремус снова вывел их на тот пляж — тот самый, где они гуляли пару недель назад, где Сириус так необъяснимо воспрянул духом, узнав, что Ремус и Элайджа — не пара. Ремус смотрел на Сириуса, чувствуя исходящую от него боль, напряжение и хаос, и ощущал лишь острое сочувствие — и к человеку перед ним, и к тому мальчику, которым сам был лет десять назад. Казалось, прошла вечность, а может, и вовсе нисколько. И в этом сжатии времени, под гнётом памяти, ощущений и острой эмпатии, он почувствовал себя ближе к Сириусу, чем к кому бы то ни было на свете.
Сириус произнёс его имя, он — имя Сириуса, и тогда Сириус поцеловал его. Этот поцелуй был не похож ни на один другой в его жизни: откровенный, сырой и до краёв наполненный чувством. Ремус мог лишь погружаться в его глубины, дивясь, что дна, кажется, и вовсе не было.
Потом послышался шум — Сириус отпрянул, и всё рухнуло. Всё вернулось на круги своя. Кто такой Сириус. Как пристально за ним следят. И как глубоко он всё ещё заперт в своём шкафу. Сколько сил потратил Ремус, чтобы никогда больше не оказываться в такой ситуации: чтобы не вздрагивать от поцелуя, боясь быть обнаруженным, чтобы не хоронить свои желания, опасаясь осуждения. Чтобы ужас и любовь больше никогда не сплетались воедино — как было с ним много лет назад, и как, похоже, происходило сейчас с Сириусом.
И вот он снова здесь: прижался в углу чужой спальни в потрёпанной квартире, за две с лишним тысячи километров от Лондона, вглядывается в дверь и вспоминает дождливые улицы, взволнованные голоса и широко распахнутые испуганные глаза.
Он смотрел на дверь и надеялся, что утром взойдёт солнце.
Сириус
Сириус сидел на пляже, пока не замёрз настолько, что перестал чувствовать собственную задницу.
Слёзы высохли минут через тридцать. Облегчения они не принесли — только разболевшееся горло.
Потом пришли сомнения. Что он сделал не так? Чем спугнул Ремуса? Он перебирал в памяти каждый миг вечера, и любая мелочь казалась возможной причиной. Может, Ремусу не понравился привкус виски. Может, он терпеть не может собак. А может, он раскусил, какой Сириус неопытный, и его передёрнуло от одной мысли пойти дальше.
Но и сомнениям не суждено было задержаться надолго. Им не сиделось в одиночестве.
К ним тут же подобралась ярость — да ещё какая.
Во что это Ремус играет, сбежав без единого слова? Сириус знал наверняка: целуется он отлично, даже Марлин признавала! Значит, Ремус просто ошибается. А ещё эта чёртова Лили! Если уж он в чём и виноват тем вечером, так вся причина в ней. Со своими истериками и этой бессмысленной, упрямой защитой того подонка Снейпа. Теперь ясно: Ремус сбежал лишь потому, что Лили тогда его допекла. Не будь этого — всё могло бы сложиться… ну, может, и не идеально, — какой там план, у него его и в помине не было. Но уж точно не хуже.
Сириус швырял в воду камень за камнем, отчаянно желая, чтобы каждый всплеск обернулся цунами. Чтобы мир наконец почувствовал его боль. И сжалился.
Но вскоре песок вокруг очистился от камней подходящего размера. Ярость сменилась досадой, а затем — пустой, выскобленной до дна усталостью.
Он поднялся на ноги и медленно побрёл к дому.
Лили ждала его в гостиной, дремля на диване. Тушь засохла на её щеках чёрными подтёками.
Она проснулась, когда он распахнул дверь.
— Сириус? — голос её охрип от сна и слёз.
— М-м, — промычал он, намереваясь пройти прямиком в душ — под шум воды можно было бы и утонуть.
— Сириус, подожди, — остановила она.
Он замер, но не обернулся. Ему была не нужна очередная взбучка. Только не сегодня.
— Что, — отрезал он.
В его тоне не звучало вопроса — ему было плевать, что она скажет. Он надеялся, она это почувствует.
— Я хотела… извиниться.
От этих слов Сириус застыл. Он обернулся.
— Что? — выдохнул он.
— Прости, — повторила Лили. — Я была несправедлива. Понимаю, что не следовало до сих пор использовать… Северуса… против тебя. Ты был молод, а он — жестоким человеком. Если ты говоришь, что не хотел заходить так далеко, что у тебя была причина, я должна тебе верить, — голос её дрожал. — Потому что ты снова и снова доказывал, что ты друг — с большей преданностью и любовью, чем тот… тот ублюдок когда-либо мог. Я это знаю.
Сириус остолбенел. Он годами ждал этих слов от Лили. Ждал, кричал, дразнил, тыкал и умолял — и вот, в одну из самых отвратительных ночей в его жизни, она наконец произнесла их. И это почти ничего в нём не отозвалось. Он был слишком опустошён, чтобы чувствовать.
— Ладно, Лили, — наконец выдавил он. — Ладно.
Он снова повернулся и побрёл прямиком в постель. Душ всё равно переоценён.
***
На следующее утро Сириусу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, отчего на душе так паршиво. Затем в сознание хлынул образ Ремуса — его лицо прошлой ночью, — и всё вспомнилось, и пожалел, что вообще проснулся. Он перевернулся на спину и раскинул руки и ноги, как морская звезда. По белому оштукатуренному потолку полз паук. Сириус следил, как тот движется к окну, и думал о Ремусе. Смотрел, как паук бессмысленно бьётся о чистое стекло, и снова думал о Ремусе. Тут в дверь громко постучали. — Сириус! — донёсся голос Джеймса. — Подъём! Я приготовил завтрак! Сириус натянул подушку на голову, притворяясь, что не слышит. Джеймс похоронил эти усилия, распахнув дверь и плюхнувшись на кровать прямо на Сириуса. — У тебя очень милое одеяло, — раздался приглушённый голос Джеймса. — Пожалуй, даже лучше нашего. — Отвали! — взвыл Сириус. — Но твоя кровать такая удобная, — заныл Джеймс. — Может, поменяемся? — Джеймс! — рявкнул Сириус. — Ладно, — сказал Джеймс и поднялся с кровати. — Но спускайся поесть, а то всё остынет. Он направился к двери, вышел и наконец оставил Сириуса в одиночестве — том самом, что было так необходимо, чтобы спокойно умереть. В животе у Сириуса предательски заурчало. Что ж, умирать на голодный желудок — не лучшая идея. — Что ты там приготовил? — крикнул он вдогонку Джеймсу. — Что? — донёсся голос из коридора. — Что на завтрак? — повторил Сириус. — Не слышу! — крикнул в ответ Джеймс. — Спускайся и спроси ещё раз! Сириус перевернулся на живот и простонал в подушку. Потом всё же поднялся, натянул валявшуюся на полу с прошлого вечера мятую футболку и спустился вниз. Джеймс у плиты выглядел довольным собой. На сковороде шкворчали аппетитные сосиски и грибы. — Хочешь? — спросил Джеймс, даже не пытаясь скрыть самодовольную ухмылку. — Мне нельзя сосиски, — проворчал Сириус. — Я на диете. — К чёрту твою диету, — отмахнулся Джеймс. Сириус не нашёлся, что возразить. Он отодвинул стул у кухонной стойки и сел. Сириус молча наблюдал, как Джеймс раскладывает по тарелкам сосиски, грибы, тосты, яйца и запечённые помидоры. — А где Лили? — спросил он. — Разве она не хочет испортить нам завтрак? Джеймс, поворачиваясь со сковородой, проигнорировал ядовитый намёк. — Я дал ей понежиться в постели. Она едва доплелась до кровати прошлой ночью, а теперь, когда Гарри наконец-то спит по утрам… — Хмф, — фыркнул Сириус. — Ну конечно, святая Лили заслужила право поваляться. — Сириус… — предупредительно начал Джеймс. — Не хочу я говорить об этом, Джейми! Боже, я же извинился, ладно? Мне жаль, что я тогда навредил Нюниусу. Мне жаль, что, кажется, я вечно всё порчу! — перед глазами снова всплыло лицо Ремуса — каким оно было прошлой ночью. Что он сделал не так? Он сглотнул подступающий ком. — Мне жаль, что я такое жалкое ничтожество! Ты доволен? Поэтому ты и разбудил меня так рано? Чтобы я почувствовал себя ещё паршивее? — Эй! Эй, Сириус! — Джеймс обогнул стойку и обнял его за плечи. — Я совсем не это имел в виду. Хотел сказать, что Лили, похоже, сожалеет о своих словах. И что я всегда рядом. Что бы ни случилось. Я с тобой. Сириуса вдруг бросило в жар. Он стряхнул руку Джеймса, но легче не стало. — Она… — Сириус запнулся и начал снова. — Вы вчера это обсуждали? — Не совсем, — ответил Джеймс. — Гарри снова проснулся, когда ты… э-э… ушёл, и к тому времени, как мы его укачали, еле на ногах стояли. Но я знаю, она за тебя волновалась. После того как я лёг, она снова спустилась вниз — ждать тебя. Сириус поморщился. Он знал, хлопая дверью, что наверняка разбудил крестника. В тот момент эта мысль доставила ему почти злобное удовлетворение. А Лили… ждала его внизу, хотя могла бы поспать… — Да, я видел её прошлой ночью. Она извинилась. — И? — переспросил Джеймс. — Что ты ответил? — Ничего. А что, по-твоему, я должен был сказать? — Сириус снова почувствовал, как накатывает злость. — Ты же знаешь, я её люблю, Джеймс. И это не изменится! Но, чёрт возьми, сколько лет она защищает этого подлеца! Годы держала меня на крючке, припоминая тот случай при каждом удобном случае! Это чертовски изматывает, понимаешь? И почему сейчас, а? Почему она вдруг сейчас это отпускает? — Я думаю, — медленно начал Джеймс. — Думаю, она уже какое-то время понимала, что ты не… э-э… единственный зачинщик в той истории. Просто ей было трудно в этом признаться. — Единственный зачинщик? — с недоверием повторил Сириус. — Джеймс, ты же знаешь, как он тебя назвал! Ты помнишь, какую чушь он постоянно нёс в школе! Он превратил жизнь Гидеона Пруэтта в ад только из-за его… из-за его ориентации. — А ты помнишь, как она его отчитала за эти слова! И с тех пор, как он тебя так обозвал, они почти не разговаривали. Она вычеркнула его из жизни! Сириус, я никогда не злился на тебя за то, что ты дразнил Снейпа — да, это было по-детски, но что поделать. Он сам напросился. Но ты делал это за счёт Лили, разве не понимаешь? Ей пришлось слушать эту гадость от человека, который когда-то был ей дорог. Видеть эти фотографии. И кем бы Снейп ни стал, он же был её старым другом. Последней ниточкой, связывавшей её с домом. Ей было чертовски тяжело каждый год возвращаться в школу, где все были богатыми и знатными и не имели понятия, каково это — быть стипендиатом! А Снейп, каким бы он ни был, разделял с ней это. Я просто… Сириус, попробуй взглянуть на это её глазами. Конечно, она ненавидит того, кем Снейп стал, конечно, она злилась, когда он оскорблял людей и поступал жестоко. Но я думаю, она никогда до конца не теряла надежду, что он изменится, станет лучше, станет тем человеком, которого, как ей казалось, она знала в детстве. Разве можно её винить? Ты разве не помнишь, каково это? У Сириуса перехватило дыхание — резко и больно, будто ему в грудь воткнули нож. «Неужели он… Неужели Джеймс действительно сравнивает…» Нет, это уже слишком. Джеймс, похоже, понял, что переступил черту. Он тревожно смотрел, как Сириус пытается отдышаться. Снова открыл рот, но Сириус не хотел его слушать. — Джеймс, тебе никогда не приходило в голову, что не твоя это работа — всех постоянно защищать? Она должна была перестать ждать, что он изменится, ещё когда он назвал любовь всей её жизни расистским ругательством. Она должна была перестать ждать его изменений ещё задолго до этого, когда он травил ме… геев и приставал к девушкам, которые не хотели с ним спать. Ну серьёзно, я понимаю — у неё было слепое пятно, но почему ей понадобилось десять лет, чтобы это наконец увидеть? Лили Застыв на полпути по лестнице, Лили слушала, как муж заступается за неё. И снова её накрыла волна стыда — тошнотворная, унизительная. Джеймс что-то говорил в ответ, но она вдруг поняла: не вынесет ни слова больше. Резко развернувшись, она на цыпочках бросилась назад, наверх, и укрылась в детской Гарри, пока её не обнаружили. Малыш как раз просыпался. Увидев маму, он ухватился за прутья кроватки, приподнялся и беззубо улыбнулся. От этой улыбки подступили слёзы. Она подошла, подхватила его и прижала к груди так крепко, будто могла вдохнуть в него всё своё тепло, всю свою защиту. — Прости меня, Гарри, — прошептала она ему в волосы. — Мне так жаль. Почти десять лет она отталкивала от себя очевидное. Но почему? Из-за боли отпускать последнюю связь с той девочкой, которой была когда-то? Пока та не начала требовать большего и не заставила оставить позади всё, что она знала? Или потому что была слишком упряма и смущена, чтобы признать свою неправоту? Джеймс настаивал на первом. И ей так отчаянно хотелось ему верить! Но другая часть её души содрогалась: а вдруг правда во втором? Что в погоне за ростом, независимостью и показным безразличием она разучилась видеть собственную слабость. Какой бы ни была причина, этого оправдания было мало. Муж защищал её — хотя Снейп и ему подобные веками пытались растоптать именно его, его семью, его народ. А на руках у неё сын, вылитый отец, которому предстоит сражаться в тех же битвах. Неужели она позволит ему встретить эти битвы без матери? Без матери, способной слушать, видеть и отбрасывать собственные страхи ради чего-то большего, чем она сама? А ещё был Сириус. Сириус, который изводил себя — это было очевидно. Он не просил о помощи и никого к себе не подпускал. Он запинался всякий раз, когда заходила речь о Гидеоне и гомофобии Снейпа. И она была просто уверена — уверена! — что он вот-вот признается, что и сам стал жертвой той же ненависти. Где-то на пути она заблудилась в собственных страхах: что она недостаточно хороша, что её просто не хватает. В этом вечном движении вперёд, в погоне за призрачным идеалом, она перестала различать других так же ясно, как видела лишь собственное отражение. Но она исправится. Она обязана исправиться.***
В понедельник на съёмочной площадке Лили смотрела на мир вокруг — но уже не глазами режиссёра, а глазами матери, подруги и той самой девочки, которую когда-то в себе похоронила. Увиденное заставило её смириться и наполнило тихой печалью. Перед ней высилась громада механизма, работавшего ради её замысла, — но собственному замыслу она больше не верила. Зато видела теперь другое: Алису, Ремуса, Сириуса — ближайших друзей, людей, которых она клялась любить, защищать и замечать. А в последнее время воспринимала их лишь как винтики своей художественной машины. С субботних событий Сириус обращался с ней с подчёркнутой учтивостью, и это было куда невыносимее любого гнева. Сириус — прирождённый боец, и если он переставал сражаться, это означало лишь одно: либо ты не стоишь усилий, либо он потерял веру в то, что ты способна его услышать. Она видела, как он механически выполняет свои обязанности, напяливает маску доброжелательности — и буквально сжимается, едва выдаётся тихая минута. Его Ахиллес был до боли правдив — настолько, что больно было смотреть. Каждое слово было пронизано стоическим смирением перед неумолимой судьбой. Казалось, Ремус тоже медленно распадался на части. Ремуса всегда было трудно читать — в отличие от Сириуса, он никогда не выставлял чувства напоказ. Но она знала его давно, прошла с ним через самые тёмные времена. И она узнавала эти признаки, когда тени прошлого начинали заглушать голос настоящего. В течение дня он вдруг замирал, глубоко вздыхал, вжимался ступнями в пол — и она ломала голову, какая же тьма на него накатила на этот раз. А милая Алиса, казалось, держалась просто прекрасно. Она никогда не была счастливее, чем с головой уйдя в работу, и чем бы ни оказалась «Песнь Ахиллеса», процесс явно захватил её с головой. И всё же Лили дала себе слово: надо обязательно спросить, как у Алисы дела на самом деле. В последние недели её стандарты дружбы явно хромали. Как оказалось, поговорить с Алисой довелось раньше, чем она ожидала. В конце съёмочного дня Алиса сама зашла к ней в трейлер — обсудить план работ на завтра. — Э-э, Алиса? — Лили запнулась, не зная, как подступиться к главному: «У тебя на этой неделе жизнь случайно не рухнула, а я, поглощённая собой, этого и не заметила?» — М-м? — Алиса не оторвалась от плана съёмок. — У тебя всё… в порядке? — М-м? — она снова промычала. — Да, вроде бы. Слушай, а не перенести нам крупный план Элайджи на конец дня? Чтобы он мог раскачаться как следует. — Да, конечно. Но я вообще-то о… другом. Всё хорошо? Как Фрэнк? Мама в порядке? — Да, Лили, я в полном порядке! — в голосе Алисы прозвучала весёлая нота. — А вот ты — явно нет. Так что выкладывай, — она отложила план и перевела всё внимание на подругу. — Что случилось? — Ничего! — настаивала Лили. Та лишь скептически подняла бровь. — Ну… ладно, кое-что есть. Но это пустая трата твоего времени. Как думаешь, что делать с речью Омара завтра? Думала, стандартный план, но, может, круговое движение камеры будет эффектнее? Алиса закатила глаза. — Разумеется, круговое. И это не пустая трата времени, раз уж ты несчастна. Так что говори. Лили вздохнула. Следовало бы предвидеть. Алиса, во многом как и она сама, не из тех, кто отступает, учуяв добычу. — Мы с Сириусом поссорились. — И? — Алиса пожала плечами с таким видом, будто услышала нечто само собой разумеющееся. Лили и Сириус ещё со школы обладали особым даром выводить друг друга из себя. — На этот раз всё иначе. Потому что я… я действительно причинила ему боль. И, кажется, на этот раз неправа я. Алиса фыркнула. — Лили, ты и раньше бывала неправа в ссорах с Сириусом. И не раз ты делала ему больно. Вы оба — с когтями, потому вы, чёрт возьми, и уживаетесь. — У меня… есть когти? — в голосе Лили прозвучала неуверенность. Она знала, что упряма. Не будь она такой, не оказалась бы там, где сейчас. Но… она всегда считала, что, по крайней мере внешне, добра и участлива. Алиса смотрела на неё с выражением раздражающего сочувствия. — Да, дорогая, когти у тебя есть. И это прекрасно. Ты — самый ярый защитник, о котором можно мечтать. Ты верна, принципиальна и чертовски упряма. И я это обожаю. Уверена, Сириус — тоже. И нам, твоим друзьям, повезло, что большую часть времени мы по правильную сторону от твоего огня. — Но? — Лили видела, что Алисе есть что добавить. — Но, — признала та, — когда кто-то оказывается не на той стороне, ты склонна сначала метать молнии, а уж потом задавать вопросы. Лили обдумала её слова. Этот образ себя не слишком её радовал. — Из-за чего на этот раз поссорились с Сириусом? — спросила Алиса. — Из-за… Северуса, — призналась Лили. Алиса понимающе хмыкнула. — Ты до сих пор с ним общаешься? — Нет! — воскликнула Лили. — Конечно нет! Он был жесток, расист и… в общем, ужасным другом. — Так из-за чего же ссора? — Просто… То, что я не разделяю его взглядов и не хочу с ним общаться, не значит, что он заслуживает страданий или травли. Я не думаю, что кого бы то ни было стоит травить. И, знаешь, со стороны не разглядеть, но и ему никогда не было легко. — Сириус его травит? — удивилась Алиса. — Нет! — голос Лили дрогнул от нарастающего волнения. — Конечно нет. Но он до сих пор оправдывает ту мерзость, что творил в школе! И я не могу поверить, что он не признаёт, как был неправ! — Лилс, — мягко сказала Алиса, — мне кажется, он уже признал, что это было неправильно. Я слышала, как они с Джеймсом говорили, что тогда перегибали палку. Но, знаешь, если честно… Конечно, это не смешно, но они же были детьми! И Снейп давал сдачи не хуже. Мне кажется… Лили, пойми меня правильно — возможно, ты держишься за эту историю со Снейпом крепче, чем кто-либо другой. — Джеймс говорил то же самое, — Лили почувствовала, как подступают слёзы, но сдержала их. Она не заслуживала права плакать. — Вы правы, оба правы! А я вела себя отвратительно — защищала его, хотя он оскорблял Джеймса. Что же я за жена и мать, если допустила такое? Я была так поглощена собой, что не видела, как несчастлив Сириус, пока он не начал срываться на бедном Элайдже. А теперь я смотрю — и у Ремуса не всё в порядке. И я не спрашивала, как у тебя дела, уже несколько недель! А Джеймс взял на себя всю заботу о Гарри, потому что я живу работой! — слёзы, несмотря на все усилия, хлынули ручьём. — Я просто ужасная мать, ужасная жена, ужасная подруга! Я больше не знаю, что делать! — Эй, тише, тише, — Алиса обошла стол и обняла её за плечи. — Ты не ужасная мать, не ужасная жена и не ужасная подруга, поняла? Ты имеешь право иногда уходить с головой в работу. Никто тебя за это не винит. — Но дело не только в этом! — простонала Лили. — Так продолжается годами! Все эти годы меня заботила только я сама, моя карьера и мои переживания. Я, например, злилась на Сириуса, считая, что это он мешал мне общаться с Северусом ещё в школе. Но это же бессмысленно! Потому что это Северус сделал наше общение невозможным, это был его выбор. Но я была так поглощена собственными проблемами, тоской по дому и всей этой историей с Петунией, так не желала признавать, что могу ошибаться… А теперь всё рушится, и это моя вина! Я плохо поддерживала мужа, я ужасная мать, я… я эгоистка, просто эгоистка. — Ладно, Лили, хватит, — в голосе Алисы прозвучала твёрдая доброта. — Ты не эгоистка, но сейчас ты ведёшь себя довольно самовлюблённо. Это не твоя вина, и ты это знаешь. То, что ты заступаешься за людей порой дольше, чем они того заслуживают, не делает тебя плохой. Это просто часть твоей природы — твоей верности и твоей веры в то, что в людях есть добро. И Сириус это знает, ведь в прошлом это шло ему только на пользу. Что касается твоего сосредоточения на карьере в последние годы — не извиняйся за это. Будь ты мужчиной, ты бы даже не задумалась. Ты прекрасный друг, и как бы ты ни была занята, я всегда знала, что могу на тебя положиться. Не твоя обязанность — следить, чтобы все вокруг были счастливы. Если твоим близким трудно, их долг — попросить о помощи ничуть не меньше, чем твой — эту помощь предложить. Не недооценивай тех, кого любишь, не относись к ним как к беспомощным детям. Если бы Сириусу действительно была нужна твоя помощь, он бы тебе сказал. Ты это прекрасно знаешь. А что до ошибок… что ж, все их совершают. Над этим можно работать. И то, что ты стала лучше осознавать, что тебе в себе можно поменять, — уже огромный шаг. Но одно лишь это осознание не делает тебя плохим человеком. Поняла? Так что прекращай. Ты можешь сожалеть и стремиться стать лучше, но не своди всё к своему провалу, потому что его не было. И, если честно, такое отчаяние и правда отдаёт эгоизмом. Ты замечательный человек, и я тебя очень люблю, но ты не можешь винить себя за всё, что идёт не так в жизни окружающих. Алиса смотрела на неё со строгим, почти суровым выражением — так не похожим на её обычно открытое, солнечное лицо. Лили, всё ещё переваривая поток услышанных слов и обрушившихся прозрений, молчала. — Ну? — подтолкнула её Алиса. — Ты понимаешь, о чём я? — Да, — медленно проговорила Лили. — Понимаю. И вижу, что ты в основном права. Но… — Но что? — в голосе Алисы прозвучала ласковая досада. — Но ты всё ещё считаешь, что должна немного пострадать? — Нет! — Лили закатила глаза, но слёзы уже подсохли. — Просто… Ты говоришь, что я не провалилась. И, может, ты права, битва ещё не проиграна. Но я действительно считаю, что не справилась с одной важной вещью. Я белая, а мой муж — нет. И мой сын — тоже. И я должна была ставить это выше защиты Северуса или попыток сохранить к нему хоть какую-то добрую волю. Алиса кивнула. — Справедливо. — Ага, — выдохнула Лили, будто выпуская воздух, который долго сдерживала. — Мы можем теперь вернуться к работе? — спросила Алиса. — Потому что я смертельно хочу снова эгоистично погрузиться в своё искусство. Лили тихо рассмеялась. — Да, конечно. Ремус Ремус отдавал себе отчёт, что дела его шли из рук вон плохо. Дело было не в обычной грусти, страхе или злости. Он просто дрейфовал по течению, будто плотная пелена отделяла его от остального мира. Он двигался и действовал почти как всегда: отзывался на шутки, снабжал съёмочную группу нужными сведениями, внимательно слушал других. Но в любой момент казалось, что один сильный порыв ветра — и этот хрупкий мираж рассыпется. И оттого он стал бояться даже малейшего дуновения. Во время съёмок особенно жестоких сцен он взял за привычку удаляться, находя себе занятия вроде поручений от Марлены и Дины из отделов реквизита и костюмов. Он выключал радио, убирал газету или откладывал телефон при малейшем намёке на новости о насилии или нетерпимости. Когда люди повышали голоса, даже просто от возбуждения, он невольно отстранялся. Он перестал ходить по вечерам в бары с актёрами и съёмочной группой, ссылаясь на усталость и нехватку денег, если кто-то выражал сожаление из-за его отсутствия. Ночью он не мог спать. Удавалось вздремнуть пару часов, но потом он неизменно просыпался от тревожного сна. Стал перебираться в гостиную, когда это случалось. Включал лампу, устраивался на диване и перечитывал Джейн Остин до тех пор, пока утренний свет не начинал пробиваться сквозь льняные занавески. Потом ставил кофе, а когда вставали Марлена и Дина, делал вид, будто сам только что проснулся. Проблема была в том, что Дина, похоже, спала не лучше его. Часто она просыпалась ночью, чтобы сходить в туалет, и Ремус торопливо гасил лампу, заслышав скрип её двери. Он не то чтобы прятался. Просто не выносил этой жалости в глазах других, да и чем они могли помочь? Однако в четверг вечером он не успел вовремя дотянуться до выключателя. Дина вышла в коридор и, заметив свет, направилась прямиком в гостиную. — Ремус? — тихо окликнула она. — Опять не спишь, милый? — Опять? — попытался он изобразить недоумение, но получился лишь испуг. — Ты же знаешь, что я из-за двери вижу, как гаснет свет? — О, — пробормотал Ремус. — Нет, не знал. — Не спится? — Видимо, да, — признался он. — Мне тоже, — сказала Дина. — Чёртовы приливы. Будят меня в половине четвёртого каждую ночь. — О… Звучит невесело, — выдавил Ремус, сомневаясь, уместен ли такой ответ. — Ещё как невесело, — вздохнула Дина. — Но что поделаешь, такой уж круговорот жизни и прочее дерьмо. Ремус молча кивнул. Он надеялся, что она сейчас вернётся в спальню. Раз гостиная стала недоступным убежищем, нужно было придумать другой способ пережить бесконечные ночи. Но Дина устроилась рядом с ним на диване, явно не собираясь уходить. — Что ж, Ремус, не хочу строить догадки, но вряд ли у тебя менопауза. Так в чём же твоё оправдание? Ремус сделал вид, что полностью поглощён узором на обивке дивана. — О, у меня всегда была бессонница. Я как-то привык. Дина пристально посмотрела на него. — Знаешь, мне было бы легче поверить в твою «привычную бессонницу», если бы я не ловила тебя здесь каждую ночь всю последнюю неделю. Да и тени под глазами стали совсем чёрными. Ремус отвёл взгляд, стараясь подавить раздражение, подступавшее где-то глубоко внутри. Её это не касалось. Как он ненавидел это чувство — будто за ним постоянно наблюдают. Просто ненавидел. Дина не отступала. — Ремус, я говорю это не потому, что считаю тебя беспомощным или думаю, будто ты не способен сам о себе позаботиться. Я вижу, какой ты сильный. Это было заметно с самого первого дня. Но так же очевидно, что тебе сейчас больно. Я вижу это днём в мастерской и каждую ночь — как ты пытаешься скрыть от нас с Марленой, что не спишь. Так что я просто хочу, чтобы ты знал: я вижу. И ты не один. Ремус напряжённо кивнул. — Ладно, — сказала Дина. — Так, мне надо в туалет. Но потом, пожалуй, вернусь и посижу с тобой, если не возражаешь. Тут куда прохладнее, чем в моей душной спальне. Ремус снова кивнул. Дина поднялась и направилась в туалет. Ремус закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Он слушал, как в ванной бежит вода, и пытался разобраться в собственных переполненных мыслях.***
На следующую ночь Дина снова пришла в гостиную. На этот раз он даже не сделал вид, что гасит свет, смирившись с её обществом. А может, даже слегка предвкушая его. — Что читаешь? — спросила она, устраиваясь рядом. — «Доводы рассудка», — сказал он, показывая обложку. — О, какое прекрасное произведение, — заметила она. — Хотя, если честно, у меня самой никогда не хватало терпения на Остин. Ремус тихо усмехнулся. — Да, я её обожаю, но она не всегда то, что мне нужно. Но в такие времена она бывает как раз кстати. Она не слишком… будоражащая, что ли. Хотя, возможно, это несправедливо. Сюжеты у неё увлекательные, но они существуют в такой… предсказуемой, управляемой реальности. — Понимаю, о чём ты, — задумчиво сказала Дина. — Хотя я, пожалуй, уже давно не ищу в литературе именно этого. Может, тебя утешит, что с возрастом жизнь становится размереннее. По крайней мере, у меня так и вышло. — Рад слышать, — в голосе Ремуса прозвучала лёгкая едва заметная насмешка. — А моя жизнь сейчас… не знаю. Я вроде бы понимаю, чего хочу, но понятия не имею, как этого достичь. И возможно ли это вообще. А мой разум тем временем изо всех сил пытается доказать мне, насколько ничтожны шансы найти ответ. — А чего ты хочешь? — спросила Дина. — Любви, — выдохнул Ремус, не дав себе передумать. — Сильной, долгой, всепоглощающей связи. Хочу безраздельно доверять кому-то. Хочу чувствовать себя менее одиноким. Наверное, звучит наивно и глупо. Но это то, чего я хочу. — Ты совсем не наивен, — возразила Дина. — Я тоже этого хотела. И получила. Не вижу причин, по которым ты не можешь надеяться, что однажды и тебе это достанется. Ремус покачал головой. — Однажды я уже думал, что у меня это есть, и жестоко ошибался. — О, Ремус, — вздохнула Дина. — У всех бывают неудачи. Ну, или есть счастливчики, у которых их нет, но таких — единицы. Но это не значит, что ты навеки обречён. — Дело не совсем в этом, — сказал Ремус, чувствуя, как шерсть на загривке встаёт дыбом, и с усилием заставляя её улечься. Дина не обиделась. Она лишь кивнула и снова уткнулась в книгу. В комнате повисла тишина, и вдруг… — Он был моим первым парнем. Я его любил и был уверен, что он любит меня, — начал Ремус, сам не осознавая, что решился на это. Он лишь чувствовал, как прорвалась плотина, и впервые за долгое время ему захотелось выговориться — выплеснуть всё наружу, а не копить в себе. Дина не выказала удивления, лишь загнула уголок страницы и всем телом повернулась к нему. — В нашей деревне геев попросту не водилось. Городок был шахтёрский, народ — старомодный. Никто не распахивал душу. Ходили, конечно, слухи о тех, кто сбежал в город и пустился во все тяжкие, но говорили о них так, будто они либо сгинули, либо в секту попали. В тот год мы заканчивали школу, осенью я уезжал в университет. Я так мечтал, чтобы он перебрался со мной. Любил его, верил, что мы — навсегда. Глупо, конечно. Слишком давил на него. Решил открыться родителям той весной, пока ещё был дома — думал, успеем как-то наладить отношения за лето, перед отъездом. Не ждал, что они сразу примут, но надеялся — со временем смирятся. Тристан умолял меня молчать. Его ужасала мысль, что кто-то может узнать. Я уверял, что не стану рассказывать о нём — только о себе. Но он всё равно боялся. Мы были так близки, и он опасался, что если просочится половина правды, то всплывёт и всё остальное. Возможно, он был прав. В конце концов я заявил, что решать, говорить с родителями или нет, буду только я. Мы были так влюблены — или мне так казалось — что я верил: даже если ему сейчас больно, мы справимся. А потом уедем: я — в университет, он найдёт работу, и мы наконец начнём настоящую жизнь. И я признался. Родители восприняли это плохо. Мама плакала. Отец кричал. Велел убираться из дома. Мама пыталась его остановить — она была не в восторге, но и терять сына не хотела. Надеялась, что мы сможем всё обсудить. Не знаю. В конце концов отец сдался, но я был молод, взбешён и не желал проводить в их доме ни минуты, если меня там не принимают. Я ушёл и побрёл к Тристану. Швырнул камешек в его окно. Мне казалось, это романтично. Я уже видел, как мы сбежим вместе. Но на пороге появился не он, а его старший брат. Мэл потребовал знать, что это я тут швыряюсь камнями и реву под окном его брата, как последний педик. Тут спустился Тристан, и Мэл спросил, знает ли он, зачем я здесь. Тристан ответил, что понятия не имеет. Сказал, что я вечно ему надоедаю. Что не оставляю его в покое. Он боялся, я знал, что боялся. Он твердил, что не готов, а я не слушал. Говорил, что не хочет уезжать из Уэльса, не хочет бежать от всего, что знал. А я не верил. У меня в голове была готовая история, и я был уверен, что реальность послушно повторит её. Я не видел, что, как бы он ни переживал обо мне, его собственная жизнь, его быт и его окружение значат для него куда больше. Я был слеп. Я кричал, что он лжёт, что любит меня — я знаю! Но тут поднялась вся его семья. Все высыпали на порог. Кричали — на меня, на Тристана, пытаясь докопаться до правды. А Тристан всё отрицал. Я выглядел сумасшедшим. В конце концов его отец прогнал меня, приказав не возвращаться. Я не знал, куда идти. Бродил по деревне, но она была крохотной. Вскоре родительский дом показался единственным пристанищем. Я поплёлся назад, надеясь проскользнуть внутрь, не разбудив родителей. Утром придумаю что-нибудь. Но они поджидали меня на дороге. Мэл, двое его друзей. И Тристан, прятавшийся у них за спинами. Я рванул в другую сторону, но на той неделе лили дожди, и дорога превратилась в скользкую грязь. Я поскользнулся и грохнулся. Они настигли меня, не дав опомниться. Я… не помню, что было дальше. Очнулся в больнице только через неделю. Думал, на этом всё и кончится. У моей постели сидела мама. Сказала, что всё ещё любит меня. И что, пожалуй, мне лучше поскорее уехать в университет. Мне удалось въехать в общежитие досрочно, и я укатил в Оксфорд, едва окрепнув настолько, чтобы меня выписали. Всё лето я прожил в общежитии, среди аспирантов. Долгое время не мог заставить себя обратиться за помощью. Не спал — кошмары душили по ночам. Почти не ел — от одной мысли о еде подкатывала тошнота. Так исхудал, что ремни болтались на мне, как на вешалке. С людьми не разговаривал. Меня постоянно накрывало: казалось, будто всё вокруг — сон, что я всё ещё в коме и должен найти способ прорваться обратно, к сознанию. Каждый день накатывало то самое жуткое ощущение дежавю — я был уверен, что всё это уже было. Я чувствовал себя в ловушке. И мне стало по-настоящему страшно. В конце концов я пошёл в университетскую психологическую службу. Там мне объяснили, что у меня ПТСР, а то, что я испытывал, называется дереализацией. Мне выписали таблетки и назначили сеансы у психолога. Той осенью я встретил Лили. С тех пор я научился с этим жить. Теперь я почти не замечаю этого состояния. Ремус оторвал взгляд от своих рук и встретился глазами с Диной. Та по-прежнему внимательно смотрела на него. На её лице не было и тени жалости — лишь вежливая заинтересованность. — А в последнее время стало сложнее? — мягко спросила она. — Да, — голос Ремуса слегка охрип. — В последнее время… давит. Дина задумчиво кивнула. — Есть предположения, почему? Ремус пожал плечами. — Наверное, дал себе поблажку, когда только приехал. Много пил, мало спал. — М-м, — протянула Дина. — И ещё… — Ремус запнулся. Он твёрдо решил не наступать на те же грабли, но, начав говорить, понял — не остановится, пока не выложит всё. — Появился кое-кто… с кем у нас возникла невероятная связь. И кто, кажется, тоже ко мне не равнодушен. Но… он всё ещё в шкафу. И, мне кажется, боится из него выйти. А я… я не могу снова оказаться рядом с этим страхом. Не могу. Это выше моих сил. И он мне слишком дорог, чтобы довольствоваться мимолётным романом в тени. Себе я не настолько доверяю — снова начну строить воздушные замки и наломаю дров. Дина сохраняла невозмутимость, но во взгляде её появилась проницательная искорка. — Ты говорил с ним об этом? Ремус резко мотнул головой. — Конечно нет. Это было бы нечестно — взваливать на него мои проблемы. Получилось бы, будто я давлю, вынуждаю его открыться. Я не могу снова через это пройти. — Ох, детка, — тихо вздохнула Дина. — Можно тебя обнять? Ремус скованно кивнул. Дина придвинулась и заключила его в крепкие объятия. Он прильнул к ней. Это было блаженно. Дина заговорила снова, уткнувшись лицом в его волосы. — Знаешь, тебе стоит поговорить с ним, милый. Ты не давишь — ты просто делишься тем, что у тебя на душе. Он будет благодарен, особенно если ты ему так же дорог, как он тебе — а в этом я ни капли не сомневаюсь. Дай ему самому сделать выбор и рассказать свою историю. Никому не станет легче, если ты будешь решать за него. Поверь другой тревожной квир-душе, которая наступала на эти грабли больше раз, чем может сосчитать. Всё ещё прижавшись головой к плечу Дины, Ремус признался в другом своём страхе, который гложил его изнутри. — Я… я бросил его на прошлой неделе. Сказал, что всё это было ошибкой. Это так… так несправедливо с моей стороны — обойтись с ним подобным образом. Особенно учитывая, что он ещё не раскрылся. Вдруг своим поступком я загнал его ещё глубже в шкаф? Вдруг он решит, что стал мне безразличен? Вдруг я всё разрушил? К удивлению Ремуса, Дина рассмеялась. — Боже, я сама когда-то поступила похоже. Уверена, он тебя простит, если ты этого захочешь. — Конечно, хочу! — вырвалось у Ремуса, и он на мгновение забыл, что на дворе глубокая ночь и что за последние пять дней он почти не произносил ни слова громче шёпота. Дина снова рассмеялась. — Ну, тогда он тебя почти наверняка простит. Просто покажи ему такую же горячность, как сейчас. Ремус против воли почувствовал, как жар разливается по шее. Он выпрямился и наконец снова встретился взглядом с Диной. Та смотрела на него, и в её глазах вновь появилась прежняя строгость. — И поговори с ним поскорее, потому что сейчас он наверняка терзается сомнениями. Я бы точно не хотела услышать от тебя, что была ошибкой, а я ведь даже не в твоём вкусе! Ремус покраснел ещё сильнее, но ком вины и страха в животе сжался туже. — Спасибо, — сказал он Дине. — За то, что выслушала. И за совет. — Ох, Ремус, — ответила Дина с тёплой, усталой улыбкой. — Ты всё это понял сам. Я не сказала тебе ничего, чего ты бы уже не знал. — В каком смысле? — удивился Ремус. — Я был… я совершенно не понимал, что делать, всю эту неделю. — Я не о том, что ты это осознавал. А о том, что если бы в душе ты был с этим не согласен — разве стал бы ты так легко со мной соглашаться? Чаще всего ответ кажется очевидным, когда его произносит кто-то другой, — она снова взяла в руки книгу и уже оттуда, из-за страниц, добавила: — И не думаю, чтобы тебе было так больно, если бы ты действительно считал, что между вами всё кончено. Сириус Для Сириуса ничего не было кончено. Да, он был сбит с толку, расстроен, ему было до боли обидно, и он совершенно не верил в себя, но отступать — такого не было в его правилах. Жизнь на вилле становилась невыносимой. Лили вела себя тихо и покорно, и это пугало куда сильнее её обычной резкости. Сириус не знал, как теперь с ней разговаривать. Так и подмывало встряхнуть её, заставить снова накричать на него, как бывало прежде. Казалось, он должен радоваться: наконец-то она почувствовала вину за всё, что натворила со Снейпом. Но удовлетворения это не приносило. Лили перестала быть собой, утратив свою уверенность, ярость и едковатую насмешливость. В голове звучали слова Джеймса, и Сириус с горечью осознавал, что, возможно, ошибался в причинах, по которым Лили защищала Нюниуса. Джеймс, тот ещё дипломат, проявлял к жене и лучшему другу больше терпения, чем они, пожалуй, заслуживали. Каждый вечер за ужином он оживлённо поддерживал беседу, умудряясь при этом дать каждому понять, что полностью на его стороне. Сириусу это казалось попросту невозможным. Разве что это был очередной случай того, что Джеймс называл «Сириус и Лили в яростном согласии». Вот только Сириус отнюдь не чувствовал, будто Лили с ним согласна. Так что он отбросил эту мысль. На съёмочной площадке было ненамного легче. Лили оставалась собранным и уверенным в себе режиссёром, что хоть как-то радовало — особенно на фоне её молчаливости дома. Но Ремус, казалось, был повсюду, куда бы Сириус ни посмотрел. И этот дискомфорт был настолько сильным, что перекрывал все остальные, светлые чувства. Он перестал ходить на ланч с Элайджей — тот всегда сидел с Ремусом и Женевьевой. Сириус чувствовал себя виноватым: он понимал, как важно молодому актёру его дружеское участие. Но он и правда не доверял себе рядом с Ремусом — боялся сказать или сделать что-то не то. Вместо этого он стал обедать с Омаром. Омар оказался невероятно забавным и проницательным собеседником, делая всё возможное, чтобы отвлечь Сириуса разговорами на самые неожиданные темы. Он любил рассуждать о двойственной природе комедии и драмы. Разбирался в греческом театре лучше любого, кого Сириус встречал, и мог до бесконечности сравнивать Эсхила с Аристофаном. А уж когда Омар сравнил классическую повествовательную структуру с мужским оргазмом, Сириус расхохотался так искренне, как не смеялся давным-давно. Но как бы ни старался Омар, мысли о Ремусе отвлекали Сириуса куда сильнее. И это было совершенно несправедливо — ведь Ремус с ним даже не разговаривал. В последнее время Ремус почти ни с кем не общался. Он и раньше был скромным присутствием на площадке, вступая в разговор лишь изредка — чтобы вставить меткое замечание или убийственно остроумный комментарий. Но на этой неделе он был тих даже по своим меркам. Ничего явно плохого с ним не происходило, и лицо его не выдавало никаких страданий. Свою работу он по-прежнему выполнял безупречно, всегда предоставляя самую актуальную информацию, никого при этом не унижая. Сириус и сам не мог бы объяснить, откуда была эта уверенность, что с Ремусом что-то не так. Он просто чувствовал это. А из-за этого шевелящегося внутри чувства и личной увлечённости в человеком по имени Ремус, Сириус редко мог думать о чём-либо ещё. С тех пор как случился Тот Поцелуй (именно так, с заглавных букв, Сириус мысленно его и обозначал), у него наконец появилась возможность привести мысли в порядок. Обычно он не утруждал себя подобным — предпочитал, чтобы всё оставалось приятно размытым. Но это было Важно, а раз уж что-то становилось Важным, обратного пути не существовало. К тому же, если Сириус принимал решение, он редко в нём сомневался. Решение пришло к нему ещё в ту злую, подвыпившую, испуганную ночь, меньше недели назад: Ремус — теперь его приоритет. Потому что перед ним был человек, который видел то, на что другие закрывали глаза, и смотрел на мир с неизменным состраданием. И Сириус, при всей своей привычке увязать в повседневной суете, обязанностях и разочарованиях, не мог не заметить особенную красоту и мудрую глубину Ремуса Люпина. Теперь, когда он наконец осознал, что годами позволял прекрасным вещам ускользать, Сириус не собирался допустить этого снова. По крайней мере, не без борьбы. Закончив переодеваться и снимать грим в четверг, Сириус первым делом отправился на поиски Кристи. Та знала всё, что происходит на площадке, и уж точно должна была знать, где найти Ремуса. — Кристи! — окликнул он, заметив её у звукового фургона. — Та, на кого я и надеялся! Девушка резко обернулась, и её косы взметнулись от неожиданного движения. — Мистер Блэк! — пропищала она. — Чем могу помочь? — Зови меня Сириус, Кристи. И если бы ты могла сказать, где Ремус, я был бы очень признателен. У меня к нему дело. — Сейчас узнаю, — она сняла с пояса рацию. — Юэн? Это Кристи. Не в курсе, мистер Люпин ещё на площадке? Спустя мгновение в ответ затрещало: — Ремус у режиссёра в трейлере. — Отлично! Спасибо, Юэн, — Кристи повернулась к Сириусу. — Мистер Люпин с миссис Эванс Поттер в её трейлере. — Понял. Спасибо! Сириус ушёл, не дав Кристи снова назвать его по фамилии. Он был уже на полпути к трейлеру Лили, когда вдруг сообразил, что совсем не хочет с ней сталкиваться. И уж тем более не хотел, чтобы Лили узнала, будто ему есть что сказать именно Ремусу. Он замедлил шаг, но всё же продолжил двигаться вперёд. Сириус чувствовал, что взорвётся, если не поговорит с Ремусом в ближайшее время. При этом он отчётливо понимал, что понятия не имеет, что скажет, когда настанет момент. Весь день он прокручивал в голове возможные речи. И все они выходили не те: слишком злые, или жалобные, или уж чересчур откровенные. Он дошёл до трейлера с большой цифрой «2» на боку и замер у подножия ступенек. Изнутри доносились голоса, хотя слов разобрать было невозможно. Там смеялись — казалось бы, хороший знак. Хотя всегда существовал шанс, что Ремус разозлится, если Сириус прервёт его время с Лили. Или что на самом деле смеются над Сириусом. Или что они вообще не смеются, а у Ремуса просто странная манера кричать, когда его раздражают люди по имени Сириус. Да уж. Это казалось весьма вероятным. Сириус уже почти решил уйти и попробовать в другой день — что худшее могло случиться, если он отложит? В сознании мелькнул заголовок: «Сириус Блэк снова устроил истерику на съёмках фильма про Ахиллеса». Что лишний раз доказывало: представление наихудших сценариев никогда не успокаивает так, как хотелось бы. Пока он медлил, дверь распахнулась, и на улицу вышел Ремус, а следом за ним — Лили. Увидев Сириуса, Ремус замер. — Ты чего встал, Ре? — раздался голос Лили, и тут она заметила Сириуса. — Ой. — Привет, — Сириус смущённо переступил с ноги на ногу. — Привет, — кивнул Ремус. — Привет, — Лили вопросительно посмотрела на Сириуса. — Ты… ко мне? — Э… нет. — Нет? — удивилась Лили. — Нет, — подтвердил Сириус. И затем, вопреки каждому инстинкту, что кричал бежать куда подальше, добавил: — Вообще-то мне нужно поговорить с Ремусом. — Ой, — снова вырвалось у Лили, на сей раз с оттенком растерянности. Сириус искоса взглянул на Ремуса. Тот, казалось, не удивился, но насторожился. Сириус сглотнул ком, подступивший к горлу. Лили перевела взгляд на Ремуса, вопросительно приподняв бровь. Ремус ещё мгновение изучал Сириуса, потом повернулся к Лили и легко бросил: — А, точно. Я обещал Сириусу поделиться кое-какими материалами о погребальных обрядах перед завтрашними съёмками. Я тебе ещё сегодня нужен? Лили молча покачала головой, не отводя любопытного взгляда от Сириуса и Ремуса. — Ладно. Тогда до завтра! — Ремус коротко обнял Лили и спустился по ступенькам. Оказавшись рядом с Сириусом, он предложил: — Пойдём в твой трейлер? Сириус оцепенело кивнул. На мгновение он даже забыл, где стоит его трейлер. Потом вспомнил — тот был тут же, по соседству. Само собой. Сделав уже пару шагов, он вдруг вспомнил о Лили и резко обернулся, чтобы попрощаться, едва не задев Ремуса по лицу. Тот инстинктивно протянул руку, словно желая поддержать его, но тут же отдёрнул. Коротко улыбнулся Сириусу, засунул руки в карманы, и они молча двинулись к соседнему трейлеру. Едва металлическая дверь захлопнулась за спиной, оградив их от посторонних, Сириус попытался заговорить: — Я, э-э, хотел… Но Ремус опередил его: — Дай мне сначала извиниться. Нельзя было так убегать той ночью, называть наш поцелуй ошибкой. Ты вправе на меня злиться, но я хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что был неправ. Мне жаль. Я всё объясню, если дашь мне шанс. Сириус уставился на него, разинув рот. — Я не злюсь! — Разве нет? — переспросил Ремус. — Конечно нет! Ну, может, сначала покипел минуту. Или час. Но потом подумал — наверняка у тебя была причина. А потом… мне стало ужасно неловко из-за… э-э… того, что я тебя поцеловал, не спросив. А потом… я испугался, что тебе было противно. А сейчас… я просто надеялся, что мы сможем поговорить. Потому что ты мне нравишься, Ремус. Очень. С этими словами он замолчал и уставился на свои ботинки. Чёрт, чёрт, чёрт! Он говорил как полный псих. Выглядел жалко. Сказал именно то, чего боялся в своих бесчисленных мысленных репетициях. Никогда не думал, что Ремус заговорит первым. — Ты мне тоже нравишься, — тихо проговорил Ремус. Сириус резко поднял голову. — Правда? — его голос предательски сорвался. — Правда, — Ремус улыбнулся. — Уже… давно. Ещё до того, как мы познакомились. — Серьёзно? — не поверил Сириус. — Серьёзно, — кивнул Ремус. Сириус позволил этой мысли прочно осесть в сознании. Он нравился Ремусу! Он нравился Ремусу! Он нравился Ремусу ещё до их встречи! Но тогда почему же он сбежал после того поцелуя? Ремус снова продемонстрировал свой дар — угадывать мысли Сириуса. — Ты мне действительно нравишься, Сириус. Но я до сих пор не уверен, что правильно было отвечать тебе взаимностью. Пузырь надежды, что надувался в груди Сириуса, лопнул. — Почему? — выдохнул он, и голос прозвучал тонко и безнадёжно. — Может, присядем? — Ремус кивнул в сторону дивана. Сириус резко кивнул в ответ. Ремус устроился у самого левого края, Сириус — на противоположном. — Почему это было неправильно? — не отступал он. Ремус посмотрел на него с печальной изучающей пристальностью. Сириус заставил себя встретить этот взгляд, хотя всё в нём рвалось уткнуться лицом в подушки — лишь бы не видеть этой жалости в его глазах. Наконец Ремус заговорил. — Видишь ли, Сириус… У меня в жизни уже был… негативный опыт. Он заставил меня быть предельно осторожным. Пожалуй, во всём. И как бы сильно ты мне ни нравился — а нравишься, поверь, очень — я не уверен, что смогу снова рискнуть… позволить себе всё это. Сириус медленно переварил услышанное. — Всё из-за моей чёртовой известности, да? Ремус помолчал, подбирая слова. — Это… часть причины, да. Мой прошлый опыт научил меня опасаться любых тайн, необходимости постоянно скрывать кого ты есть. Мне было невыносимо тяжело, когда я только совершил каминг-аут. Для меня жизненно важно быть открытым. Я не думаю, что отношения втайне пошли бы мне на пользу. И, Сириус… если быть вместе, то я хочу настоящих отношений. Я не ищу ничего мимолётного. Сириус слушал внимательно, но до конца не понимал, в чём проблема. — Тебе не пришлось бы скрываться со мной, — наконец вырвалось у него. Ремус, к его удивлению, рассмеялся. — Разве? Но о тебе же никто не знает, Сириус. Ты же подпрыгнул на метр, когда тебе почудился шум на пляже той ночью. Ты выглядел смертельно напуганным. — Я просто стал осторожнее с папарацци! В моём положении иначе нельзя! — Сириус услышал, как голос его срывается, и попытался взять себя в руки. — Это не значит, что я никогда не захочу рассказать людям! На лице Ремуса вновь появилось это жалостливое выражение. Невыносимое. — Сириус, — тихо произнёс он, — ты… ты сам-то смог произнести эти слова? Хотя бы самому себе? — Какие слова? — спросил Сириус, хотя в груди уже шевельнулось тягостное предчувствие: он точно знал, о чём говорит Ремус. — Я гей, — произнёс Ремус так просто, будто говорил о погоде. Словно эти слова не заставляли сердце Сириуса выскакивать из груди. — Какая разница? — сорвался Сириус. — Какая разница, могу я сказать это или нет? Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься. — Это важно, потому что ты ещё не готов. Не готов открыться. И в этом нет ничего плохого. Совсем. Каждый — слышишь, каждый — имеет право сделать этот шаг, когда почувствует себя готовым. Я бы никогда не стал торопить тебя или давить на тебя. Но, Сириус… я больше не могу жить в тени. Не могу. Я уже прошёл через это. Это едва не убило меня. — Но я буду готов! — голос Сириуса сорвался на крик. — Дай мне лишь причину, и я смогу подготовиться. Я смогу это сделать. Смогу — ради тебя. — Ты почти не знаешь меня, Сириус, — проговорил Ремус мягко, словно объяснял что-то ребёнку. — Не стоит идти на такое ради другого человека. И уж точно — ради того, с кем ты едва знаком. Сириус чувствовал, что сейчас разобьётся на осколки от отчаяния. Ремус не понимал! Не понимал самого главного. Но для Сириуса решение уже было принято. Раз сделав выбор, он никогда не отступал. Это не было минутной прихотью или порывом. Это было чем-то, к чему он шёл долгие годы, осознавал он это или нет. А встреча с Ремусом стала лишь последним толчком — тем катализатором, которого он бессознательно ждал все это время. — Послушай, Сириус, — голос Ремуса прозвучал мягко, но твёрдо. Сириус заставил себя поднять взгляд. — Я не стану встречаться с тем, кто не раскрылся, и не позволю тебе принимать это решение ради меня. Но это не значит, что мы не можем быть друзьями. Мы можем лучше узнать друг друга. Можем научиться чему-то друг у друга. И тогда, возможно, если мы оба будем свободны и ты почувствуешь себя готовым, мы попробуем. — Я не хочу быть просто друзьями, — отрезал Сириус. — Я хочу большего. Ремус глубоко вздохнул. — Дружба… дружба — это всё, что я могу сейчас предложить. Большего у меня нет. Сириус откинулся на спинку дивана. Он поводил головой из стороны в сторону, глубже утопая в щели между подушками. Ремус, насколько можно было разглядеть, сидел неподвижно и очень прямо, прислонившись к спинке дивана. Казалось, он ждал ответа. — Ладно, — Сириус с досадой поймал себя на том, что звучит как капризный ребёнок. — Давай будем друзьями. Ремус рассмеялся. — Не надо так говорить, будто я тебя отравой пытаюсь угостить! Сириус снова выпрямился и бросил на Ремуса взгляд, который так и норовил перейти в улыбку. — Я буду твоим другом, но счастлив я от этого быть не обязан. Ремус пожал плечами. — Редко кто бывает. Только потом не говори, что не предупреждал. — Что? — Сириус повернулся и уставился на Ремуса, всем видом показывая, что оскорблён до глубины души. — Быть твоим другом — это, наверное, вторая по крутости вещь на свете! — Да? А какая тогда первая? — Ремус улыбнулся, но улыбка тут же соскользнула с его лица. — А, ну да. — Ну да, — Сириус закатил глаза и отвернулся. Ремус наклонился и толкнул его локтем, заставляя снова поднять взгляд. — Вот и выясним, да? — Пожалуй, да, — согласился Сириус. — Но я-то знаю, что прав. — Надеюсь, что так, — сказал Ремус.
