До последнего ярда

В понедельник Заун доползает до школы почти на четвереньках. После работы она принимает душ, ест, хотя еда совсем не лезет, грозясь выйти наружу, а затем, собрав вещи, садится на автобус. И вот перед ней знакомые коридоры родной школы. Шум давит на голову: старшеклассники гудят в предвкушении скорого матча, готовясь к приезду коннектикутской сборной. Черлидеры метаются туда-сюда, развешивая постеры с новой программой и номерами, секция труб настроивает инструменты в музыкальном классе, а остальные просто не могут угомониться, гомоня без конца. Пока Вай добирается до нужной аудитории, она успевает трижды помахать младшим в ответ на их пожелания удачи, обменяться парой слов с сокомандниками, мчащимися по своим делам, и даже словить недобрый взгляд Мел, выходящей из кабинета директора. На ней вся новая программа черлидеров, и Вай понятия не имеет, как та справляется с требованиями старшей Медарды. Зная, с какой тщательностью Амбесса стремится выставить школу на показ, Вай понимает: это задача не из простых. Подходя к кабинету истории, Заун тянется к ручке двери, но та открывается раньше, чем она успевает коснуться. В проёме стоит Кейтлин: заправленная в брюки рубашка цвета тёмного шоколада растёгнута на добрые четыре пуговицы, под ней — кремовый гольф. Кейтлин выглядит строго, но мягко, гармонично; волосы собраны в небрежный высокий хвост. Она смотрит на Вай с секундным удивлением, но быстро возвращает привычное лицо — безразличное. — Привет… — звучит неловко и Вай поправляет лямку рюкзака на плече. Заун устала, не выспалась, её тошнит, и этот день уже сплошное дерьмо, а стоящая перед ней «идеальная» Кирамман — как невидимый толчок в бок, скручивающий внутренности. Это чувство тяжести между ними, взгляд Кейт, полный отстранённости. Почему это так задевает? — Дашь пройти? — Кейтлин не отвечает на приветствие, лишь приподнимает бровь, намекая Вай, что она преграждает путь. Вай делает шаг в сторону и молча провожает взглядом прямую осанку Кирамман. — Поругались? Горячий шепот заставляет Заун дернуться. Она оборачивается — Джейс, одетый словно всратый сутенёр. — Какого хрена, Талис? — возмущённо трёт ухо, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. — Я знаю, что вы близки. Птички нашептали, вы видились после школы, — он суёт руки в карманы леопардовой куртки и прислоняется к стене. — Значит, я могу требовать с Экко сотку баксов: ты очаровала британскую леди? — Твоих птичек нужно придушить — слишком много они свистят лишнего. Вай злобно стреляет глазами. Джейс узнаёт всё первым, и это бесит. Он — как ведущий программы «Горячие сплетни», везде и всюду. — Да ладно тебе, Заун, я не со злости, — улыбается по-кошачьи. — Что случилось? — С чего ты решил, что богатая девчонка будет водиться с грязной лесбиянкой? Брови Талиса на мгновение опускаются, лицо становится серьёзным. Он наклоняет голову набок, всматривается в Вай, пытаясь прочесть скрытые строки в её словах. — Кейт так сказала? Она молчит. — Вай, это она тебе так сказала? — в голосе проскальзывают стальные нотки. Джейс знает, как долго Вай выкарабкивалась из той ямы после Софи. — Джейс, посмотри на меня, — криво улыбается Вай и указывает на себя. — Мы с ней говорим на разных языках. Даже ты ближе к ней, чем я. Да о чём мы вообще? Если бы не её отец, мы бы даже не смогли заплатить взнос за участие в лиге. Талис молчит. Вай не ждёт от него слов. Она пожимает плечами, словно говоря: «Вот так», и заходит в класс. Ей нужно продержаться до конца этого дня. Во что бы то ни стало. Во что бы то… На тренировке Вай не в состоянии пробежать даже разминочный круг. Силко молча свистит, подзывает её к себе и отправляет остальную команду на поле. — Сколько ты спишь? — он не тратит слов понапрасну. Силко не умеет ходить вокруг да около: ему нужен результат, а без предельной отдачи его не достичь. — Только не вздумай нести чушь про экзамены и что у тебя всё в порядке. — А вы, работаете на опережение… — она нервно чешет затылок. Под прожигающим взглядом единственного глаза слова вязнут в горле. Трибуны над ними пустуют, но уже через два дня они будут ломиться от зрителей. Если Вай не возьмётся за дело, команда с позором вылетит в первых же отборочных. Все пашут на износ, готовясь к встрече с «Коннектикутскими Волками», но квотербек — она, и груз ответственности лежит на её согбённых, усталых плечах. — Заун, я гоняю этих парней не для того, чтобы ты вышла и всё испортила, — голос Силко скребёт по нервам, как мел по доске, от которого хочется скривиться. — Если ты решила завалить всё в последний год учёбы — так и скажи. Я найду замену. Но в таком состоянии и с таким настроем ты на поле не выйдешь. — Вы серьёзно?! — Вай запинается. Услышать про «замену» — последнее, чего ей хотелось. — Тренер, дайте мне время. Я вернусь в строй. — Время? Через сорок восемь часов здесь будет десять тысяч человек. Все будут глазеть на твою игру, и поверь, среди них окажется представитель колледжей NFL. Как думаешь, у тебя есть время? — Силко втыкает палец Вай в грудь, потом указывает на пустые ряды трибун. Его умение приводить людей в чувство давно стало искусством. — Слушай внимательно. Сейчас ты идёшь домой, отсыпаешься, а завтра ровно в шесть утра — здесь, на поле. У нас последняя тренировочная игра. Если увижу, что твой талант ещё с тобой — выйдешь на отборочные. Если нет… — Я вас поняла. Повторять не нужно. Вай жертвует многим в жизни, но футбол она отдать не готова. Если судьба даёт шанс — она вцепится в него зубами и будет держать до конца. Заун накидывает рюкзак, даже не переодевшись, уже готовая уйти, но голос Силко останавливает её на полушаге: — У тебя ведь фамилия Заун. Так какого чёрта я должен напоминать тебе, что такое американский футбол?! Его голос режет воздух над полем — громкий, властный, настолько, что даже её сокомандники оборачиваются. Она молчит, прикусывает изнутри щеку, а после быстрым шагом уходит прочь. Заун терпеть не может Силко как человека: придирчивый, язвительный, грубый до зубного скрежета сноб, но как тренер… Вай благодарна ему. Он давит, толкает, выводит из себя, и именно поэтому она двигается вперёд. Ходят слухи, что он знаком с Вандером, но к отцу Вай никогда не полезет с вопросами о футболе. Тот ненавидит даже вспоминать школу, а спорт — тем более. И всё же Силко явно что-то знает. И это бесит. За что предъявить — Вай пока не понимает, но чувство, что он держит козырь в рукаве, разъедает изнутри. Дорога домой пролетает смазанным фоном. Двери, комната, чёрное полотно. Она падает прямо в обуви на кровать и тут же проваливается в сон. Вандера, должно быть, снова заперло в гараже: дом слишком тихий. Это к лучшему. Тишина — меньше вопросов, меньше ответов.

***

— Экко! Проходит всего час после ухода Вай, и на стадионе появляется новое лицо. Лицо, от которого вся команда враз превращается в стадо придурковатых младшеклассников: шушукаются, хихикают, пялятся. Тренировка вроде продолжается, но внимание постоянно рвётся к высокой девушке у трибун. Бобби и Джо, отвлекаясь, умудряются так столкнуться, что тренеру приходится объявлять тайм-аут. — Ты ведь друг Вай, да? Кейтлин держится ровно, сдержанно, а он не торопится: сначала снимает шлем, делает пару глотков воды, и только потом подходит ближе, позволяя себе оглядеть её с головы до ног. Красивая. Что тут скажешь? Как всегда, Вай умудряется сорвать самый лакомый кусок. — Ага. А что? — отвечает Экко с едва заметной едкостью. — Я не могу её найти. Она ведь должна быть на тренировке, — Кирамман стоит с прямой спиной, и парень словно физически ощущает разницу в росте. Да и не только в росте — от неё исходит аура власти, давящая и сильная. — Не знаешь, где она может быть? — Тренер отправил её домой. — Что-то случилось? Экко внутренне хмыкает. Интересно. Он думал, Кейтлин — стерва из высшего общества, но, похоже, Вай зацепила её. Успела вбросить свои ведьмовские чары и заставила мисс идеальную искать встречи. Как ты это делаешь, чёртова колдунья? — Да она тут еле на ногах держалась. Вот её и отправили отдохнуть, — в голосе Экко звучит нарочитая забота. С одной стороны, Кейтлин его раздражает. Эти её идеальное лицо, поза, речь — будто фарфоравая кукла, к которой прикоснуться страшно. А с другой, в её глазах проскальзывает тревога после слов о состоянии Вай и Экко цепляется за это моментально. Он сканирует её движения, ища подвох, но ничего не находит. — Утром она выглядела нормально, — бормочит Кирамман. Кейтлин не дают покоя крутящиеся в голове вопросы, а после встречи с Вай они становятся ностолько назойливыми и громкими, что она не выдерживает, решая отыскать источник из-за которого всё это началось. Если вопрос свободы настолько душит её, почему бы не обратиться к тому, из-за кого он возник? Если в голове всплывает тот самый случайный поцелуй и внутри всё выворачивает, а на повторе слышится чужой голос: Ну подумаешь — дружеский поцелуй. Тогда почему? Почему от этой дружеской дурости грудь сжимается так, словно сердце пытается вырваться наружу? Нет, к друзьям не испытывают чувств. С Кейтлин такое впервые и это не просто трещинка в отполированной маске, это уже целый разлом, который грозит развалить её изнутри. — Смотрю тебе реально срочно, — Экко наблюдает как Кейт уходит в себя, он словно так и видит, что её разьедают вопросы.  — Она, ушла прямо в спортивном, вещи в шкафчике оставила. Отнесёшь? Я скажу её адрес. Он не знает, хреновый ли это поступок по отношению к Вай, но здесь им явно нужно разобраться во всём самим. Как бы сильно ему не хотелось уберечь Заун от всякого дерьма, он не смеет решать за неё кого впускать в свою жизнь. — Да. Кейт не думает долго, точнее не желает прислушиваться к тому своему «я», которое твердит прекратить мчаться за глупыми ответами, оставить назойливую свободу и вернуться в привычное русло, где всё понятно, логично и знакомо. Ведь оно душит: душит дома, в школе, везде. — Это ведь была та самая новенькая? Бобби загораживает Экко дорогу к шкафчику, словно стена из мышц и злости. Здоровяк, похожий на гризли, смотрится реально как угроза, живая преграда. — Что она от тебя хотела? — Колись давай, мелкий! Раздевалка взрывается: Экко появляется — и сразу центр внимания. Старшеклассники лезут чуть ли не на головы друг другу, пытаясь первыми услышать, что Кирамман делала на трибунах. Мечтайте мальчишки, но она пришла из-за Заун. — То, что ей было нужно, на поле не оказалось, — отмахивается Экко, не желая трепаться о подруге. — В смысле? — Бобби, как всегда, ничего не понимает, но умничать здесь особо некому. Зато Джо замирает, бросая на Экко вопросительный взгляд. Экко отвечает коротким кивком. — Может, она черлидеров искала, — Джо перехватывает внимание. — Вы слышали? На матч готовят новую программу. — Серьёзно? — Да ну! — Господи, я ждал этого всю жизнь! Пусть Джессика наконец покажет сиськи. Отвлечь этих олухов оказывается проще простого. Пока парни горят новой темой, Экко спокойно добирается до шкафчика. Джо, ты герой.

***

— Я принесла твою одежду, которую ты забыла. Нет, ещё раз… Привет, Вай, Экко сказал ты забыла вещи, вот они… Господи, Кейт, ты идиотка. Она стоит у чужой двери уже минут пять, репетируя придуманную речь, но пальцы никак не решаются коснуться звонка. Кирамман приходиться ехать в самую глубинку бедных районов, чтобы найти дом Вай. И — на удивление — она его находит. Обшарпанные стены, ржавые машины, подозрительные типы, зависающие прямо на улицах. Настоящее гетто. И всё же — пока ни одна пуля не пробила ей грудь. Что ж, сегодня ей везёт. Сумку со спортивной формой она сжимает крепко, аж костяшки белеют. Глубокий вдох. Ещё раз прогоняет заученные слова в голове, и, наконец, поднимает руку к звонку. — Здравствуйте, вы к нам? Голос мужской, за спиной. Кирамман вздрагивает, едва не выронив сумку. Она быстро оборачивается — готовая увидеть всё что угодно: дуло пистолета, жуткого наркомана, очередную угрозу. Но нет. Перед ней — мужчина лет под пятьдесят. Крупный, с густой бородой, проседью на висках, в рабочей рубашке, испачканной в машинном масле. В руках — огромный гаечный ключ. Работяга, но с таким видом, что лучше не спорить. — Здесь живёт Вай? — удивительно, но голос Кейтлин не дрожит, хотя сердце колотится как сумашедшее. — Ты её подруга? — Одноклассница, — быстро поправляет его Кирамман, избегая ненужных вопросов. — Я принесла её вещи… после тренировки. Она их забыла. — Думал, Вай ещё в школе, — бормочет он, а потом всматривается в неё внимательнее. — Так ты ради этого тащилась аж из школы? — Да?.. — ответ звучит неуверенно, словно она и сама удивлена, что добралась так далеко. Мужчина расплывается в широкой улыбке, прячет ключ в карман, вытирает ладонь о штаны и протягивает руку Кейтлин. — Я Вандер, отец Вай. Ей очень повезло с одноклассниками, — его голос смягчается, и Кирамман отвечает на рукопожатие. От него не веет ни опасностью, ни властью — скорее теплом, простотой и силой большого добряка. Вандер отмыкает парадную дверь дома, бросает быстрый взгляд внутрь, будто проверяет что-то, и неловко оборачивается к застывшей гостье. — У нас немного не убрано, надеюсь, это тебя не смутит, — торопливо произносит он и жестом приглашает внутрь. — Вай почти всё время на работе, а я пропадаю в гараже. В общем, чувствуй себя как дома. Я пойду позову её. Гостиная кажется в десять раз меньше, чем у неё дома. Всё скромно: потертый тканевый диван, низкий столик, крупный телевизор у стены и пара стеллажей, в основном с книгами о спорте и механике. В воздухе витают запахи дерева и подгоревших тостов — наверное, именно это Вандер имел в виду, говоря: «Немного не убрано». Кирамман обходит диван, осматривая пространство, и только теперь замечает уголок с семейными фотографиями. На одной — покойная мать Вай: ярко улыбающаяся женщина сжимает на руках маленькую, нахмуренную Заун, а рядом — молодой и удивительно привлекательный Вандер. Чуть в стороне — другое фото: женщина в инвалидном кресле, уже без волос, лицо худое, осунувшееся, но по-прежнему светящееся той же улыбкой. Возле неё… знакомое лицо. Девушка с острым взглядом и мрачными тенями под глазами. За спиной стоят Вай и Вандер. Кейтлин наклоняется ближе, чтобы рассмотреть снимок, но резкий треск лестницы заставляет её отпрянуть. В проёме появляется Вандер. — Будешь кофе? Или чай? Вай сейчас спустится, — он идёт на кухню, и Кирамман, заметив, что двери между комнатами нет, следует за ним, усаживаясь за стол. — Чай. — Чёрный или зелёный? — спрашивает он через плечо, ставя чайник. — Зелёный. Вандер двигается удивительно аккуратно для мужчины с таким внушительным видом. Он засыпает в кружку ароматные листья, а себе ставит на плиту турку. Трудно, наверное, остаться одному — без жены и с детьми на руках. Наверное, поэтому Вай так отчаянно старается помочь ему во всём, взрослея быстрее, чем следовало бы. Они с отцом чем-то похожи. Кейтлин украдкой наблюдает за ним: профиль, горбинка носа, тяжёлые брови и большие пепельные глаза. Те же глаза, что у Вай: суровые и одновременно усталые, с тенью какой-то боли. Кейт улавливает это с первой секунды. — Вай сказала, ты новенькая. Как тебе школа? — Вандер усаживается напротив, его лицо, в морщинах и складках, озаряется доброй улыбкой. — Поначалу было непривычно. Америка очень отличается от Британии. Но я постепенно осваиваюсь, — отвечает она, сама удивляясь, как легко с ним разговаривать. — Я тебя сразу не узнал. А теперь, разглядел поближе и понял, что уже встречал, — он чешет бороду, чуть оттягивая её. — Ты ведь у Бензо в конном клубе? — Да, — Кейтлин щурится, пытаясь выудить из памяти его лицо, но безуспешно. — Простите, но я вас не помню. — Так мельком, я видел как ты мчалась по полю на своём коне. Бензо сказал, что ты, пожалуй, лучший наездник за все его годы. А зная этого старика — это серьёзная похвала. Чайник начинает свистеть, и Вандер встает заварить душистый чай, себе наливает чашку густого кофе. — Прости, я бы угостил тебя чем-то к чаю, но у меня из сладкого только несчастные кубики сахара. Когда у Вай сушка, она выбрасывает все мои запасы — боялась сорваться. Я просто не успеваю пополнять их, — его признание вызывает у Кирамман улыбку. — Всё в порядке. — Ну надо же, вы тут чаепитие устроили? Настолько скучно было без меня? Кейт чувствует чужой голос почти физически. Оборачивается — и все её заготовленные слова тают, сжимаются в одно короткое: — Ты вещи забыла. — И ради этого, ты перлась в самую задницу Далласа? Я и завтра могла их забрать. Вай выглядит словно её только что выдернули из сна: запухшие красные глаза, растрёпанные алые волосы, отпечаток подушки на щеке. Она похожа на взъерошенного, сердитого ребёнка с сиплым голосом. — Вай, не будь хамкой. Она поступила как настоящий друг, — Вандер сверкает на дочь грозным взглядом. Иногда ему стыдно за неё. — Ааа… мы друзья? — Думаю, мне пора, — Кейтлин натягивает свою самую безупречную, натренированную улыбку и поднимается из-за стола. — А как же чай? Глаза мужчины наполняются грустью и Кирамман застывает — воспитание не позволит ей так грубо встать из-за стола, отвечая на гостеприимство уходом. Сто раз отругав себя за этот необдуманный жест, она всё же опускается обратно на стул и берёт в руки кружку. Вай тоже падает рядом. Странно, но этот неожиданный визит застаёт даже её в расплох. — Па, можно и мне чай. — Грубиянам чай не делаю, — фыркает мужчина и Заун приходится подняться. Теперь их троих накрывает тишина. Почти гробовая. Кейтлин смотрит в кружку, не поднимая глаз, Вай молча ставит чайник на плиту, а Вандер готов поклясться — он здесь лишний. Эта сцена возвращает его молодые годы и ссоры с женой, когда игры в молчанку длились до тех пор, пока они не оставались наедине. Похоже, сейчас — не исключение. Посидеть в идиллии Вандер отложит до следующей встречи, а пока… — Кажется, я забыл в гараже достать детали из раствора. Простите, я ненадолго, — Вандер поднимается из-за стола и исчезает из кухни, оставив Кейт с приоткрытым ртом и кружкой в руках. — Он это специально? — Вай смотрит на закрывающуюся дверь и тяжело вздыхает. Тупые отцовские проделки. — Так зачем ты пришла? Грубовато, но прямо: Вай не понимает, чего добивается Кирамман. Она уже дала ей явно понять, что «не такая», а теперь заявляется в её дом, пьёт чай с её отцом, приносит вещи по доброте душевной. Зачем поджигать костер, затаптывать его, а потом вновь доставать спички. Словно издевается. — Давай без этих тупых… Экко послал меня. — Меня действительно Экко попросил, — Кейтлин аккуратно ставит кружку на стол. — Это самая идиотская отговорка, Кейт. Да, отговорка. — Ты ведь не такая, — голос Вай становится жестким, скептическим. Она выдавливает слова сквозь зубы. — Так чего ты хочешь? Всё ведь ясно. Я не вижу в тебе друга, мы не будем плести друг другу косички. Она не оборачивается. Заун застывает с чайником в руках, и Кейтлин видит, как у неё напрягаются скулы. Будто Вай держится, чтобы не выпалить ещё что-то лишнее. Или не сорваться. — Мне нужно разобраться, — ровно говорит Кирамман. Этот тон только сильнее бесит. — Я что, грёбаная вещь, с которой нужно разбираться? — Вай резко поворачивается, и Кейт наконец видит её лицо. Смесь боли, злости и растерянности. — Нет. Но из-за тебя я теперь вообще ничего не понимаю. Я думала, мы друзья, а не… Она осекается, и на лице трескается маска безупречного спокойствия. — Кейт, ты боишься слова лесбиянка. — Не боюсь. — Тогда какого хрена? Я уверена на сто процентов — ты чувствуешь то же, что и я, — раздражённо выплёскивает Вай и с силой ставит кружку с кипятком на стол. Брызги обжигают ей руку. — Чёрт! Она отдёргивает пальцы, суёт руку под холодную воду. Лицо кривится от жжения, но в этом даже есть облегчение: физическая боль заглушает то, что готово вырваться наружу. — Я не понимаю этого чувства. Это неправильно. — Давай на чистоту, — Вай бросает взгляд через плечо. Кейтлин всё так же сидит камнем, с идеально ровной спиной, будто упрямо держит строй перед выстрелом. — Тот поцелуй для тебя был мерзким? Эти слова разрезают воздух, и Кирамман вздрагивает. Осанка на миг ломается, глаза метаются в сторону, ищут опору хоть в чем-то. Ответ есть. Он прост. Но произнести его — значит признать. Даже самой себе она не может. — Молчишь, — Вай пожимает плечами, словно находит подтверждение. — Ну вот тебе и весь разбор. — Это глупость. Я не могу быть такой, — голос Кирамман жесткий. Такое чувство, что она сама держит себя за горло, не позволяя вдохнуть. — Просто скажи, что пошутила. Или… это у вас в Америке игры такие. — Ты всё будешь сводить к тому, что мы, Американцы, другие? — Вай выключает воду, устало выдыхает, и следующая фраза слетает слишком быстро, чтобы сконтролировать это. — Единственная разница между нами в том, что ты — дочь богатого папочки, а я живу в жопе Далласа. Вам, богачам, легко играть в эксперименты, а потом отмахиваться: мол, «мы не такие». Она не хочет этого говорить, но обида, как заноза, сама прорывает кожу и превращается в слова. Кейтлин привычно прячется за маской «идеальной»: без изъянов, без ошибок, без права на слабость. И рядом с ней Вай ощущает себя грязным мазком на безупречном холсте. Словно она касается руками древней статуи в музее — и портит её. Но ведь не одна только Вай виновата в этих чувствах. — Ты понятия не имеешь, что стоит за этим клеймом, — голос Кейтлин опускается. — Думаешь, я купаюсь в деньгах и могу позволить себе всё? — её глаза раздражённо щурятся, губы сжимаются в тонкую полоску. Она изо всех сил пытается удержать хладнокровие, но слова Вай уже пробрались под кожу. Кейт не понимает себя, не понимает, чего хочет. Её сковывают правила и чужие ожидания, а ей нужна простая поддержка, чьё-то плечо. — Но ведь ты поцеловала меня, — Вай резко подаётся вперёд. — А потом говоришь «я не такая». Тебе плевать на чужие чувства, да? — Ты это начала! — срывается Кейтлин, уже шипя в ответ. — Все виноваты, кроме её величества! — Вай вскидывает руки, и речь переходит на крик. — Чёрт, Кейтлин, ты не можешь принять, что в тебе не всё идеально?! Перестань держаться за эту маску приличий и правильности! Спроси себя честно: чего ты боишься? Опозориться? Что, ужас какой — «о боже, Кирамман может оказаться лесбиянкой»?! Терпение Вай рвётся, как тонкая нить. Её самая больная слабость — вспыльчивость, и сейчас она снова превращается в злодейку чьей-то истории. Опять её чувства выставляют чем-то грязным, чужим, навешивают на неё ярлык. Опять делают из неё игрушку, пробник, который легко выбросить, едва насытишь любопытство. — Скажи хоть что-то, — слова вылетают отчаянно, почти с мольбой. Заун смотрит на лицо Кейтлин, и от его холодной тени её пронзает чувство: она сказала много лишнего. — Мел была права, — произносит Кейтлин тихо, но взглядом прожигает насквозь. — Не стоило нам сближаться. — Блядь… Звучит глухо, с кривой, горькой усмешкой. Вай прикусывает губу, удерживая язык, чтобы не выкинуть ещё большего дерьма. Она уже достаточно всё испортила. Её обида победила — и теперь остаётся только смотреть, как Кейтлин молча берёт со стула сумку, разворачивается и выходит, хлопнув дверью. Кейтлин уходит не с ответами — с невидимой пощёчиной. Её горло сдавливает злость. Вместо совета в неё бросают правду, от которой невозможно увернуться. Она бьёт больнее кнута. Она не идеальна. Она ведомая своими страхами. Она боится осуждения, боится взглядов общества. И страшнее всего — она боится самой себя.

***

— Где Кейтлин? Вандер застаёт дочь на кухне: Вай сидит молча, с остывшим чаем перед собой. Рядом пустует стул, где была Кирамман. Мужчина надеялся, что разговор всё же приведёт их к какому-то миру. — Домой поехала… — Вай даже не поднимает взгляда. Она слишком вымотана для всего этого. — Ты снова нагрубила ей? — он тяжело вздыхает и опускается рядом с Заун. Она — безнадёжна, слишком похожа на него в юности. — Знаешь, когда я был в твоём возрасте, мне казалось, жизнь — чудовищно несправедлива. Бедная семья, жалкое место в обществе, мечты до которых не достать. Я думал: зачем я вообще живу, если ничего не приносит радости? А потом появилась твоя мать. И она была другой. Из семьи, где любят, где есть достаток, уверенность в завтрашнем дне. С ярким будущим. Рука Вай замирает с кружкой на полпути. Она смотрит на отца, как маленькая девочка. Впервые он так открыто говорит о прошлом, и на его лице нет хмурости. Лишь лёгкая, горькая улыбка — Вандер вытаскивает эти воспоминания, как самое дорогое. — Она была как свет, такой яркий, на который мне не позволено было даже смотреть. Мы были слишком разными, но Фелисия так не считала. Она боялась потерять всё, что имела, боялась, что от неё отвернутся, — и всё же сделала шаг ко мне. Даже когда я отталкивал. Ей было страшно, но она снова и снова выбирала бороться, наперекор убеждениям. Я жалею, что не поддержал её сразу в этой борьбе и долгое время, она справлялась с этим в одиночку. Я слишком зациклился на своей жизни, на собственной никчёмности, — его голос постепенно гаснет, становится тише. — Вай, ты сильная. Ты взрослеешь быстрее, чем мне бы хотелось. И всё — из-за моей слабости. Но я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки. Он поворачивается к дочери, его взгляд буквально пронзает её, врезается в душу, увлекая за собой в глубину. — Может, старику и не место в твоих личных делах... но порой человек борется с тем, чего нам не видно. Ему нужно время, а тебе терпения. Вандер улыбается — и Вай вздрагивает. На глазах у отца блестит слеза. Впервые она видит, как тяжело ему подбирать слова. — Она напоминает мне твою мать… — последнее слово выходит шепотом. — Я жалею, что причинил ей столько боли, пока она была жива. Я был слишком вспыльчив. Вай поднимается, обхватывает ладонями его голову и молча прижимает к себе. Этот огромный, сильный мужчина, который до последнего держится, чтобы не дать слабину перед дочерью. Она чувствует, как руки Вандера обвивают её, и в этом крепком объятии прорывается лёгкая дрожь. Мама всегда знала, что ты любишь её до беспамятства. Как и нас с Паудер. Ты отдал всё, чтобы мы могли жить хорошо. — Спасибо, пап, — звучит едва слышно, но он слышит. — Спасибо за всё, что ты нам дал.

***

Трибуны ревут, как океанский шторм, и этот гул катится по стадиону, ударяясь о стены и возвращаясь новой волной. Сотни глоток срываются в крик, школьники визжат и поют, перемигиваются с друзьями через толпу, а взрослые — родители, фанаты, случайные зрители — держат в руках плакаты. Воздух дрожит от ожидания. Солнце уже не греет, но разливает закатный свет, золотя верхушки трибун. Ведущий рвёт голос, подначивая толпу, и когда на поле выбегают приглашённые из Бостона черлидеры, стадион взрывается. Под электронный бит девушки двигаются слаженно, будто дышат музыкой, их волосы сверкают под софитами, а блёстки с костюмов осыпаются искрами. Парни исполняют перевороты, пирамиды рушатся и тут же собираются вновь. Маскот в костюме оборотня скачет по кромке поля, вырывая визг фанаток. Кто-то бросает вверх попкорн, кто-то — бумажные стаканчики, и этот хаос сливается в единый рёв. — Готова порвать задницы этим самодовольным сучкам? Вай жарко до дурноты. В узком тоннеле воздух густой, пахнет потом, резиной и металлическим маслом от креплений шлемов. Она стоит в полной экипировке: туго перетянутые ленты на голенях давят, нагрудник с наплечниками сжимает грудь в тисках, громоздкий шлем, зажатый под мышкой, тяжелеет с каждой секундой. Пот струится по шее липкими ручьями, щекочет кожу, и Вай то и дело стирает его, но он всё равно возвращается. Впервые в жизни дрожит всё её тело. Усталость от тренировок, глухой стресс и ярость, которой она не даёт вырваться наружу, перемешались — превратившись в чистый, обжигающий адреналин. Целая канистра внутри. Чиркни спичкой — и рванёт так, что стены разнесёт. — Спрашиваешь? — она бросает короткий взгляд на Экко позади и усмехается уголком губ. — Жаль только, что первыми противниками у Волков оказались мы. Пора старичкам на покой. — Слыхали?! — Экко резко оборачивается к парням. — Вай сказала: пора этим бостонским псам на пенсию! Выдадим им пособие? — Я лучше покажу им свою задницу, чем проиграю! — рычит здоровяк Бобби, высовываясь из толпы. Команда взрывается смехом, напряжение на секунду спадает. — После такого они не на пенсию уйдут, а сразу к Христу! Прибереги свою жопу для девушки! — Кто это сказал, гандон?! Смех, хлопки по шлемам, подначки. Боевой настрой держится на пределе, и Заун благодарит парней за это — хоть на миг хаос внутри стихает, но глубоко внутри сидит холодный шёпот: Волки слишком сильные. Один сбой — и ты потянешь всех за собой. Ты не готова. Ты слаба для квотербека. Заткнитесь нахуй. Мысли не исчезают — наоборот, толпа снаружи лишь множит их, делает громче. Таймер на стене загорается алыми цифрами, отсчитывая последние секунды. Включается музыкальная тема Вилстонских котов — низкие басы проходят сквозь стены, пробирают до костей. У Вай холодеет в груди, кровь густеет в жилах. Каждая нота знакома наизусть, слова сами ложатся на губы. Команда подтягивает ремни, натягивает капы, кто-то бьёт себя по шлему для разогрева.

Дым над полем, кровь на моих руках, Я бегу от прошлого, что не вынести никак…

Дыхание замирает, сердце замирает вместе с ним, и она слышит, как за воротами разрываются фейерверки, шипящие и трещащие. По телу проходит электрический разряд, заставляя мурашки бежать по спине. Зеленый свет коридора, наконец, впускает сияние стадиона, а уши утопают в одном сплошном реве трибун. Они скандируют: «Вилсонские коты!» — голоса сливаются в лавину, давя на Вай, как снежная масса, катящаяся с горы. Пахнет палёной петардой, жаром и страхом, смешанным с восторгом. Экко толкает её в спину, и Вай пробуждаясь ото сна, рвётся вперёд, вылетая на поле, где каждая травинка светится под прожекторами. Адреналин гудит в грудную клетку, тысячи глаз наблюдают за ней, и она поднимает руки вверх. Если это не её путь — то какой тогда? Если это не свобода — то почему внутри разгорается огонь, и ноги сами несут её вперёд? — Вилсонские коти! — голос ведущего сносит колонки, рвёт ушные перепонки. — И их соперники — Бостонские Волки! С противоположной стороны на поле вырывается команда серых парней, их движения резкие, почти звериные, зубы стиснуты, мускулы напряжены. Золотые фейерверки поднимаются к небу, а болельщики раскрывают за ними огромный плакат с волчьей пастью — угрожающе, словно предупреждая кошек: «Мы здесь, чтобы сожрать вас». Внутри Вай горит мандражом. Она делает шаги к центру поля, где её взгляд встречается с Кевином, квотербеком Волков. Он почти ростом с Бобби, шириной вдвое её самой, заслоняет половину трибун. Его лицо скрыто тенью, но ухмылка растянута до ушей — она ощущается, как вызов. Этот парень славится своей агрессией, таранит соперников, выбивая их за пределы поля. Вай пожимает ему руку так, будто хочет почувствовать силу врага, и мгновенно понимает: сегодня он не даст ей прохода. Вес не в её пользу — придётся играть скоростью и интуицией. Жеребьёвка. Один бросок — и карта падает на Вилсон. Заун мгновенно выбирает атаку. Нужно опередить этих парней, прочувствовать их игру и силы, измотать их прежде, чем сделают ход. Кевин не теряет самообладания. Команды быстро занимают позиции для 35-ярдового удара. Волки бьют с яростью, и мяч свистит в воздухе, оставляя за собой тонкий след от пролетевшего ветра. — Не дайте им пройти центр! — её крик становится приказом. Команда выстраивается стеной, плечо к плечу, как единый живой щит. Мяч ловит Экко. Он прижимает его к груди и с нечеловеческой скоростью пролетает тридцать ярдов, сталкиваясь с Волками. Серые сносят защитников, Бобби валится на землю, а Вай сцепляется с Кевином в неравной схватке. Холодный пот стекает по вискам. Экко принимает решение: пас может стоить мяча и позиции, но пробиваться самому кажется почти невозможным. Люди гудят, как пчёлы, их взгляды прожигают спину. И он решается — попытаться. Заун всегда говорит: удачу нужно ловить своими руками. — Беги! — Джо отбрасывает противника в сторону, открывая путь и Экко рвётся вперёд, оставляя позади сорок ярдов. Пятьдесят. Почти чужая территория… но сзади хватают за руку и валят на землю. Сила соперника давит. Свисток — трибуны взрываются. Игра начнётся с центра. Коты вырвали себе половину поля. Чёртова удача на их стороне. — Молодец, — Вай толкает друга в плечо, задыхаясь, но не скрывая рвущейся наружу улыбки. Мелкий, а уже показал, на что способен.

***

— Внимание! Мел поднимает руку, и черлидеры затихают. Две четверти уже позади, воздух на поле дрожит от громких аплодисментов. Совсем скоро будет перерыв, а вместе с ним — их новый номер, тщательно подготовленный, но ещё не до конца отточенный. Девушки сверкают в ярких синих костюмах с белыми юбками, парни — в облегающих комбинезонах. Каждый мускул напряжён, в глазах ребят мелькает смесь волнения и решимости: мало времени на отработку, а трюки опасны и сложны, промах может стоить падения. Медарда знает: сейчас их команда проигрывает. Если они не зажгут трибуны, Коты не выдержат давления агрессивных Волков. Черлидеры — это не просто шоу. Это голос школы, живое сердце трибун, которые могут дать команде невероятную энергию. — Ребята, программа сложная, времени на чистку было мало, — Мел поправляет прическу, покрытую блестками, и улыбается. — Но сегодня выложимся на сто! Будьте осторожны в трюках и поддержках. Парни, вы особенно, девочки могут упасть. А теперь покажите мне класс! Кирамман сжимает челюсти почти до скрипа. Тело как оголённый провод. Она не видит игры — они в гримёрке — но слышит от школьников, что Вилсон проигрывает. Волки атакуют безжалостно, каждый их рывок сбивает Котов с позиций. Мел проходит мимо и легко касается её плеча. Кейтлин никогда не боялась публики: её раздражали толпы людей и высшее общество, но на сцене — она всегда была лучшей. Мандраж гаснет под техникой дыхания, которой она обучилась в Британии. На сцене не нужно общаться с людьми или заискивать. Ты показываешь результат, улыбаешься, и взгляд зрителей полон восхищения. Здесь маска становится стальной: нет места страху, нет места сомнениям. Есть только умение и упорство. — Будь аккуратна, у тебя одна из самых сложных связок, — тихо говорит Медарда. — Удачи. — И тебе, — Кейт поправляет выбившуюся прядь из хвоста. Звук свистка сливается с ревом толпы, энергичная музыка вырывается из колонок. На лице Кейтлин сияет улыбка, такую можно увидеть только на лучших шоу. Дыхание сливается с ритмом, движения становятся продолжением песни, каждый шаг, каждый прыжок — идеально выверен. Парни подбрасывают черлидерш в воздух; те исполняют перевороты в полёте, будто паря, и исчезают в толпе. Свет прожекторов мелькает, отражаясь в блестках костюмов, создавая иллюзию синей волны. Кейтлин подхватывают с земли одним мощным движением, и она, как струна, взмывает вверх, занимая вершину построенной башни из тел и рук. Горло пересыхает, кислород царапает глотку. В глазах — пламя трибун, крики школьников, мерцающий свет. Сальто — и она снова в надёжных руках поддержки. Толпа ревёт. Плакаты с эмблемой Вилсонских Котов мелькают как вспышки молний. Сердце Кирамман рвёт грудную клетку, адреналин заставляет кровь закипать. Последние движения, кульминация музыки — и они завершают всё эффектной позой кошек. Кажется, время замирает. Секунды растягиваются, и весь стадион погружается в тишину, наблюдая за финальными движениями. И только потом раздаётся взрыв аплодисментов, визг трибун. — Вилсонские Коты! — ведущий рвёт голос. Кейт готова поклясться, что не помнит, что творится на поле: тело движется само, управляемое другой силой. Только когда они оказываются в раздевалке, Мел набрасывается на неё, сжимая в объятиях так, что дышать становится трудно. — Вы это видели!? Сумасшествие, мы сделали это! — она почти визжит, а девушки вокруг с истерическим смехом вытирают пот и пьют воду, пытаясь прийти в себя. Они сделали это. — Новая программа была великолепна. Сомневаюсь, что кто-то сможет повторить такое, — гордо взмахивает шевелюрой Джессика. Во время выступления одна пуговица, держащая её бюст, отрывается, и мужская часть трибун взрывается криком. — В следующий раз я попрошу пришить тебе армейские заклёпки на костюм, — хмурится Мел шутливо, и сжимает Кейтлин ещё крепче. — Кейт, твоё сальто… Оно было безумным. — Спасибо, — кивает Кирамман, пульс все ещё учащённый. Она знала — этот элемент должен был быть безупречным: каждый день она оттачивала его до мельчайших деталей. — А теперь собирайтесь! — Мел энергично указывает пальцем на толпу. — Впереди ещё половина игры, мы должны это увидеть! Девушки в спешке хватают вещи и гурьбой вылетают в коридор, несясь к полю. Кейтлин остаётся позади. Медарда замечает это мгновенно. — Ты не идёшь? — в голосе слышится тревога, когда она застывает у дверей. — Я догоню, — тихо отвечает Кейтлин, стараясь улыбнуться. — Что-то случилось? — Нет, просто немного устала. Дай мне пару минут. Мел кивает и выходит, оставляя Кирамман одну в пустой раздевалке. Тишина вокруг гудит от её собственного дыхания и отдалённого шума трибун, словно весь мир на мгновение уходит под толщу воды. Родители не пришли. Опять. Сколько бы она ни делала, сколько бы сил ни вкладывала, её достижения волнуют всех, кроме самых важных людей в её жизни. Отец даже не удосужился позвонить. А Кассандра назвала американский футбол «животным видом спорта», на который не стоит тратить ни минуты. И не важно, сколько ночей Кейтлин провела, готовясь к выступлению, сколько усилий стоило влиться в эту школу — это не то, чего от неё ждут. Какой смысл ждать одобрения, если его никогда не будет? Их «идеальная» семья… Но что скрывается за этой картинкой? Кейтлин рисует её для себя, создавая иллюзию счастья, которую никто не замечает. Достаточно одного звонка. Одного слова «прости». Пяти минут, чтобы она почувствовала: всё, что она делает, не зря. Но, видимо, это слишком много. На экране телефона — журнал звонков и ни одного от отца. Он занят. Или её детские просьбы никогда не стоили внимания. Может, пора перестать ждать невозможного. — Скоро начнётся игра, ты не пойдёшь? В дверях появляется пожилая уборщица. Её взгляд останавливается на Кейтлин, полон лёгкого недоумения. — Да, простите, уже иду, — Кейтлин хватает рюкзак и выбегает в коридор. — Ты плакала? И словно по закону подлости, когда кто-то спрашивает это, слёзы щиплют глаза, а горло сжимается стальными тисками. Кирамман улыбается, прозрачной, почти стеклянной улыбкой, и качает головой. — Нет… просто забыла одну вещь, искала. — Ну тогда будь внимательнее в следующий раз, — старушка хлопает её по плечу и уходит. Третья четверть уже началась — свисток, рёв толпы, гул трибун. Пора домой. Зачем ей стараться стать частью этого мира, если её судьбу уже решили без неё? Ноги несут к выходу. Остается только переступить порог — и голос ведущего разносится по коридорам, как удар молнии: — Огненная Вай! Квотербек Котов вырывается с мячом и пересекает тридцать ярдов! Безумие! Кто сможет её остановить?! Вы тоже это видите? Скажите, что мои глаза меня не подводят! Волки откусят коту хвост, если она не поднажмёт! Возможно, Кейт так и не станет частью этого мира, так и не постигнет смысла свободы. Но разве нельзя хотя бы заглянуть в него? Посмотреть украдкой, понаблюдать со стороны, ощутить его дыхание. Побродить в тени, быть невидимой.

***

Ещё никогда Заун не жаждала победы так отчаянно, как сейчас. Лёгкие горят, ноги сводит от бега, перед глазами — сплошная каша из мельтешащих фигур. В перерыве команда уходит в раздевалку, где Силко буквально вытряхивает из них душу, меняя тактику на лету. Их атаки рушатся одна за другой, Волки перехватывают мячи, забивают тачдаун, затем добирают экстра-поинт и филд-гол. Коты вырывают лишь семь очков, но всё равно остаются позади на три. На поле ребят буквально разрывают в клочья, валят с ног, топчут, сминают толпой. Вай бьётся изо всех сил, но какую бы расстановку ни выбрала — Кевинн читает её мгновенно, реагируя резкими, убийственно точными решениями. — Ты пойдёшь на тачдаун! — Силко хватает её за решётку шлема и рычит прямо в лицо. — Возьмёшь этот грёбаный мяч и докажешь, почему стоишь на своей позиции! — У них слишком мощный центр, я не смогу прорваться, — голос Вай срывается в хрип, но грубая встряска мгновенно ставит её на место. — Сука, мне плевать, кто у них там стоит! Хоть бегемоты! Мне нужен твой спринт. В раздевалке — тишина, вязкая. Никто не смеет выдавить лишнего звука, пока тренер рвёт и мечет. Вай привычно принимает удар на себя, хотя ненавидит это больше всех. — Вы его получите, — сквозь зубы цедит она и встряхивает головой. Силко вынужден разжать пальцы и отпустить шлем. Он хочет, чтобы она взобралась на стену — она взберётся. Прикажет прыгнуть в пекло — прыгнет. Нужен результат? Она его даст.

Тридцать ярдов.

Волки дышат в спину, тянут руки, пытаясь схватить её, но Вай быстрее. — Огненная Вай! Квотербек Котов вырывается с мячом и проходит тридцать ярдов! Безумие! Кто сможет её остановить?! Вы это видите?! Или мои глаза меня обманывают?! Волки откусят коту хвост, если она не прибавит!

Двадцать ярдов.

Краем глаза Вай замечает соперника, мчащегося прямо на таран. Мысли мечутся: обойти, обмануть, сделать то, чего никто не ждёт. Он летит, чтобы снести её с ног, размазать по земле. Но не сегодня. В одно мгновение Заун взмывает вверх — резкий прыжок, и тело противника пролетает под её ногами. Приземление — и она ускоряется, срываясь к последним десяти ярдам. — Это тачдаун! Дамы и господа, это тачдаун! Трибуны наполняются рёвом. Им её не догнать. Последние шаги — и Вай падает на красную зону, хватая ртом воздух, как тонущий хватает поверхность воды. Капа вылетает изо рта, она распластывается по траве, не веря, что ей удалось. Волки глотают пыль. Команда Котов с криками подхватывает Вай, и в охватившем всех восторге кто-то гулко стучит ей кулаком по шлему. — Ты это сделала! — Чёрт, я думал, он тебя размажет, когда летел прямо на тебя, — Бобби морщится, придерживая локоть с содранной кожей — видимо, досталось, пока он прикрывал мяч. — Мы всё ещё позади, но если рванём в последней четверти — победа за нами, — тараторит Экко, то и дело сплёвывая на землю. В прошлом розыгрыше двое приложили его так, что голова до сих пор звенит. — Давайте же надерём их вшивые задницы! Вай бросает эти слова не потому, что уверена в победе, а потому что убеждена — удачу нужно хватать за горло, пока не вырвалась.

***

— Почему ты не на трибунах? Вид тут — хуже некуда. Кейтлин стоит у самой ограды, где почти ничего не видно, зато нет давящей толпы, и рев стадиона звучит приглушённо. Поле открывается лишь наполовину — но этого хватает, чтобы увидеть победный рывок Заун. Как Вай прорывается через ярды, уходит от столкновения, скользит между телами соперников. Поразительно, но на поле она другая: агрессивная, собранная, решительная, больше похожа на профессионального игрока, чем на привычную хамоватую девчонку. Её выдержка, сила воли и бешеный драйв заставляют сердце замирать, когда мяч пересекает красную зону. Но досмотреть момент Кираман не успевает — прямо у уха звучит чужой голос: — Талис? — Кейтлин, — Джейс выглядит так, будто вернулся с уличной драки: взлохмаченные волосы, лицо измазано красной краской, бомбер с эмблемой «Вилсона» и улыбка во все тридцать два зуба. Похоже, он веселится на полную. — Что ты тут делаешь? Всё самое интересное пропускаешь. — Я думала уйти домой… но задержалась, — Кейтлин машинально отдёргивает себя, будто не понимает, зачем вообще пришла сюда. — Но игра ещё не закончилась, — Джейс хмурит брови. — Что-то случилось? — Пустяки, просто я не создана для этой суматохи, — она пожимает плечами и снова натягивает на лицо раздражающую даже её саму улыбку. — Давай без фальши. Я знаю, у вас с Вай какие-то тёрки, — он резко становится серьёзным. Это даже сбивает с толку — Талис редко показывает такую сторону себя, но сейчас его лицо хмурое, взгляд цепкий, и шум стадиона от того уходит на второй план. Она не хочет этого разговора, даже с самой собой. Внутри неё сидит ненависть, злость и тихая, горькая грусть за то, что ей проще убегать от проблем, чем встречать их лицом к лицу. Кейт привыкла оставлять всё позади, словно оно никогда и не существовало. Но сейчас это не работает. Её жизнь кажется фальшивой, и с каждым днём эта фальшь давит на неё всё сильнее, как невидимая петля. Безупречно сияющий, искусственный образ её семьи вызывает отвращение: идеальные улыбки, аккуратные жесты, к чему они, если в них нет любви? Эти правила — прутья в клетке, а картонный статус — что он даёт? — Я знаю Вай достаточно, — Талис скрещивает руки на груди и тяжело вздыхает. — Она упрямая, грубая, слова подбирает топором, но знаешь, она очень ранимая. Её порок в том, что она не умеет доверять. Боится показать слабость и потому выбирает одиночество, хотя ненавидит его. Вай боится, что ей причинят боль, если она доверится, поэтому, когда такое происходит, она заперается в себе —прячется за кулаками и колкими словами. Кейтлин молчит, внутри всё требует сказать Талису, чтобы он замолчал. — Вай — ребёнок, на которого свалили взрослую жизнь, — продолжает он мягче, но от этого его слова режут сильнее. — Футбол — единственное, чем она дышит. Там она настоящая. Зачем он говорит это? — Ты спрашивала о свободе, — Джейс поднимает голову к небу, словно ищет там ответ. — Ты хочешь остаться на вершине и при этом понять тех, кто живёт внизу. Хочешь ощутить, каково это — ходить по земле и идти туда, куда тянет душа. Но пока не спустишься — не поймёшь. Если боишься, даже не давай людям надежды. Это подло. Он криво усмехается, понимая, как странно звучат эти «лекции о жизни». Джейс не собирался говорить всё это вслух — слова вырвались случайно. — Не думай, что кто-то уже всё решил за тебя, — Талис разворачивается, словно закрывая разговор. — Решай сама — стоять тут или подняться на трибуны. Впереди финальная четверть. Он уходит. Перед Кейтлин развилка, две дороги, и от её выбора может зависеть всё. Сделает ли она шаг — не слушая совесть, не прячась за страхом, а наконец-то обратив внимание на ребенка внутри себя, дав ему волю. Стоит сидеть в золотой клетке, мечтая о свободе, когда достаточно распахнуть двери и вылететь? Разве стоит цепляться за то, что делает каждый вдох мучительным? Выбор за ней. Кирамман бросается вперёд, догоняя удаляющуюся спину Джейса. — Стой! Она не останется здесь. Она задыхается в своей клетке. И если выйти из тени — выход, если столкнуться с правдой, проблеммой — решение. Тогда пора учится бороться. — Ты передумала, — Талис мягко приобнимает её за плечи, когда она сравнивается с ним. От него пахнет попкорном и свежим одеколоном — странное сочетание, но почему-то оно успокаивает. — Да, — выдыхает она. — Я рад, — Джейс усмехается. — Пора строить собственный мир? — Похоже. Впервые за долгое время, ей подставлют плечо. Кто-то понимает её. Кто-то вытаскивает из вязкого болота мыслей и даёт вдохнуть полной грудью. Джейс не входит в число её друзей — в школе они едва перекидываются словами, — но проницательный взгляд Талиса и его тихое желание помочь доказывают: он действительно хороший человек. И главное — не притворяется им. Он просто такой, какой есть. Глупо и до ужаса неловко признаться самой себе, но если бы не Вай, поселившаяся в голове Кирамман, это определённо был бы Джейс. В чём-то мать оказалась права. Четвёртая четверть начинается с громких криков трибун и выхода игроков на поле. Кейт сидит рядом с Талисом и Мел, и почему-то кажется, она здесь лишняя, словно мешает чему-то важному, что происходит между этими двумя. С трибун поле видно совсем иначе. Яркие софиты заливают светом сверкающие шлемы — команда «Вилсон» и их противники как герои фильма. Игроки вымотаны до предела, но приближение финального раунда выжимает из них остатки сил. Глаза Кейтлин мгновенно находят спину под номером «1». Она смотрит, прожигает её насквозь. Может, это всего лишь совпадение, но Вай оборачивается — взгляд скользит по сектору, где сидят фанаты их школы. Кейт замирает, дыхание сбивается. Заметила ли она её? Или просто ищет кого-то в толпе? Время будто замедляется, а мир сжимается до одной тонкой линии их взгляда. Но момент обрывается. Резкий свисток судьи рассекает воздух, и обе команды собираются в плотные кучки. — Последний раунд. Счёт 24:17, — Заун склоняется ближе, чтобы парни услышали её сквозь шум трибун. — Если мы не возьмём тачдаун, нам крышка. Обещайте мне одно: сравняйте их с землёй. — Мяч у них. Как мы это сделаем? — голос Джо с трудом пробивается сквозь рев толпы. — Именно на это они рассчитывают. Думают: мы в защите, значит, атаковать не сможем. Решили, что игра уже кончена. А я так не думаю. Встаём на позицию «иглы». Они пойдут по краям — центр покажется слишком крепким. Как только подача пойдёт, — рассыпайтесь. — Ты хочешь отдать им центр? — Экко смотрит на неё, будто она сошла с ума. — А если они пойдут не по краям? — Пойдут, — Вай метает взгляд в его сторону. — Ведь по углам их встретит всего по одному человеку. — Это самоубийство, — даже Бобби встревает в разговор. — Мы не успеем перекрыть поле. — Центр беру на себя. Бобби, Джо — рвётесь в стороны, забираете как можно больше пространства. А ты, Экко... — она делает паузу, упирая взгляд в парня. — Мелкий, на тебе мяч. Как только ребята сорвут их атаку — подбираешь и бежишь. — Думаю, нас раздавят, — Бобби вставляет капу и зло усмехается. — К чёрту, давайте попробуем. Свисток. Судья возвращает команды на поле. Кевин должен клюнуть на приманку. Вай идёт ва-банк. Если он прочитает их план до подачи — всё кончено. Игроки выстраиваются. Центр превращается в стену. Заун видит, как Волки на противоположной стороне смещаются к бровкам. Кевин ухмыляется — он чувствует запах победы. Трибуны ревут, игра вот-вот начнётся. — Почему они не прикрывают фланги? — Кейтлин смотрит на расстановку и на мгновение замирает. — Странно… — Джейс хмурится, не понимая. Свист. Как Вай и ожидала, подача уходит вправо — и сразу же начинается движение. Центр Котов рассыпается, рвётся в стороны, а Заун бьётся лбом в стену из чужих туш. Давление чудовищное. На плечи ложится тяжесть, два сейфтера сзади подхватывают её, чтобы она не рухнула, но силы не равны. Джо принимает атаку, мгновенно выбивая бедного Волка из игры и отбирая мяч. Подача на Экко — и вот Вилсон вырывается на чужую сторону, стремясь к тачдауну. Трибуны взрываются воплями, когда игра обретает сумасшедший оборот, смена атакующих превращает поле в арену хаоса. — Беги! — рвёт глотку Джо, но Экко уже не слышит, несётся как рысь, проскальзывая мимо растерянных соперников. Секунды тянутся как пытка. Вай падает на землю под тяжестью противников, дыхание срывается, лёгкие сжаты стальными объятиями. И всё же свисток, возвещающий победу, заставляет сквозь боль вырваться улыбке — хрупкой, но настоящей. Четверть продолжается борьбой до изнеможения. Волки понимают: сдаваться нельзя, и превращаются в зверей. Они давят, топчут, ломают каждую попытку снова завладеть мячом. — Это нарушение правил! — почти кричит Кейтлин, указывая руками на поле, когда трое заваливают Бобби, не давая ему подняться даже после свистка. Кассандра бы не выдержала такого насилия в одной игре. — Судьи что, слепые? Куда они смотрят?! — мечется Кирамман, получая пару замечаний от рядом стоящей женщины. — Думаю, у них там свои люди, — хмуро замечает Джейс. — Вправить бы мозги «ихним людям», — не сдерживается Мел, и в её голосе сквозит раздражение. Последний раунд. Счёт — 30:24. Подача. Мяч снова оказывается у бокового раннинбека, но на этот раз Вай успевает сама изменить ход игры — одним точным ударом. Теперь она — цель для Волков. Ноги мчат по полю, сердце рвётся вместе с ними, ей нужно забрать этот тачдаун любой ценой. Трибуны гудят, земля дрожит под ногами от их энергии. Несколько отчаянных попыток Волков выбить мяч проваливаются, и она уже видит красную черту, готовая переступить её… но удар сбоку выбивает мяч из рук, а из груди вырывается крик боли. Мяч ловит Джо. Он растерян, не верит, что это происходит. — Беги! Сука, беги! — её голос хрипит, ломается, она едва слышит себя через звон в голове, и Джо срывается вперёд, мчась к тачдауну. Такое ощущение, что голова раскалывается пополам. Заун сжимается комком на земле, хватаясь за шлем, понимая, что он слетел, а руки касаются липкой, тёплой крови на затылке. Мутный взгляд пытается разглядеть, кто сбил её с ног, но всё растворяется в боли и хаосе. Игра заканчивается. Счёт — 30:31. — Скорее, зовите медиков! Голос Экко режет слух, пробиваясь через шум трибун. Картинка понемногу темнеет, тянет в свою черноту. Они победили… они ведь победили? Она сделала всё, всё, что могла.