До последнего ярда

Паудер готова поклясться, её ещё никогда так не брали наркотики, как в этот раз. Последняя партия Севики в прямом смысле размазывает по земле, и она не может подняться, утопая в эйфории. Её это убьет — Паудер знает, но нажать на тормоз, когда тот уже отказал, невозможно. Проще, когда радость приходит регулярно, и ощущение полёта накрывает тогда, когда ты этого пожелаешь. Ведь от жизни вряд ли ты должёшься чего-то хорошего. Тебе нужна помощь. Вай постоянно это твердит, но никогда не помогает. Она слишком занята спасением всех, кроме Паудер. Кроме сестры. Она смотрит на неё не тем взглядом, что раньше, когда мама была жива. Сейчас Вай видит в ней только сумасшедшую девчонку, которая ломает себе жизнь и никого не слышит, но ведь никто и не хочет услышать саму Паудер. Потолок кружится в танце безумца и в пальцах появляется слабое покалывание, будто кто-то щипает её. Паудер смеется, тихо, себе под нос, бормоча, что-то неразборчивое. В комнате пропитанной табаком — тишина. Севика ещё не вернулась, она работает как проклятая на нескольких работах, успевая толкать дурь на право и на лево. Не сказать, что они друзья с Паудер, скорее коллеги. Севика достает таблетки, а младшая разносит закладки школьникам, вызывая меньше подозрений, ведь она обычный подросток. Вот только с недавнего времени, Паудер увлеклась товаром больше кого-либо, буквально испытывая его на себе. Поначалу Севика бесилась, но потом стала просто оставлять таблетки в шкафу, прекрасно зная, что младшая их найдет. — Блять, я готов был прирезать этого мальца прямо на месте. Он не принёс мой соус для гамбургера. Щелчок открывающейся двери заставляет Паудер лениво перевести взгляд на вошедших. Придурки по доставке — она их так называет, слишком лень запоминать имена всех, кто когда-либо работал тут. — Ей ты чего на полу разлеглась? — парень повыше с коротко стриженными волосами проходит в гостиную задевая ногой девушку. Та лишь усмехается, переворачивается на бок и обнимает себя руками. — Чокнутая. Опять наглоталась дряни. Как она вообще до сих пор не откинулась? — Не знаю, но не думаю, что она проживет долго с такими играми, — толстяк в косухе падает на диван, достает из кармана пачку сигарет и закуривает. — Дети сейчас пиздец какие отбитые. — На себя посмотри, ты даже колледж не закончил, а толкаешь дурь, — в ответ толстяк лишь улыбается. — Зато бабки всегда при мне. Деньги. Грязные или чужие, они всё равно оказываются здесь, на столе, где Севика пересчитывает их. Десятки школьников втягиваются в помойную яму под названием – зависимость, не подозревая, что выхода оттудова нет. Один шаг, и ты тонешь, барахтаясь, идешь на дно. Паудер тоже думала, что попробует всего разок, ведь боль душила, вынуждала брать в руки лезвие, а эти белые таблетки, прекратили всё: переживания, злость, разочарование, ненависть. В мгновение эти эмоции заменило ощущение легкости и полного расслабления, и Пау настолько привыкла к этому, что стала зависеть от мимолётной эйфории. Стоит сделать паузу, как тело задыхается, требуя кислорода. И так по кругу. Ей не помогут. Никто не спасёт. Ни Вандер со своими словами поддержки, ни Вай с советами, никто. Паудер вытянула билет в один конец. — Ты знал, что от наркотиков гниет мозг? — короткостриженый усаживается на диван, молча наблюдая как девушка качается из стороны в сторону по полу. — Поэтому ты куришь траву? — смеется толстяк, стряхивая пепел прямо на ковёр. Этот дом отстойник. Пристанище для таких отбросов как они. — В жопу тебя. Трава так не гробит здоровье, как кокос. — Ты это детишкам расскажи. — Придурки… — Паудер выдавливает одно слово и тут же заходится хохотом. Её тело не слушается, его всего прошибает щекотка. Если мозг и впрямь гниет, тогда её уже должен быть похож на кашу. — Вы все придурки. Мы всё равно рано или поздно сдохнем, какая разница как. — Смотри как накрыло, она хоть понимает, что сама несёт? — толстяк склоняется над хихикающей Паудер, вглядывается в её большие черные зрачки и расплывается в ухмылке. — Она ведь даже не вспомнит, что происходило сегодня. Он касается её плеча, но Паудер никак не реагирует, продолжая что-то бормотать себе под нос. Рука ползёт медленно вниз, задевает бедро и как только мужские пальцы притрагиваются к лямке ремня на чужих джинсах, входная дверь с грохотом открывается, заставляя его в панике отпрянуть. — Блятские ворота, кто ни будь их наконец-то починит?! Севика. Она выглядит уставшей, не выспавшейся, разъярённой, ведь потратила почти десять минут, пытаясь попасть в дом. Тяжелый рюкзак за спиной, короткая стрижка взлохмачена и этот колющий холодный взгляд. — С хрена ли вы тут расселись? — не успев даже в гостиную пройти, рявкает девушка. — Я вам говорила заняться расфасовкой, ночью нужно будет ехать на вокзал. А с ней что? Её взгляд падает на Паудер, после поднимается к застывшему парню в косухе, глаза тут же ссужаются и Севика подходит к нему впритык. — Чем вы тут занимались? — Мы только пришли, сели закурить, а эта уже в хлам, — тараторит он, не поднимая головы. — Это правда, мы только зашли, — подхватывает второй, но более спокойно. Севика оглядывает комнату, что-то ей подсказывает, что задержись она подольше на работе и эти придурки сделали бы глупость. Паудер не в себе. Её тело похоже на размякшее желе, а ересь, которую она начитывает как мантру, ещё раз подтверждает, что пора завязывать с этими играми. Севика толкает младшую носком ботинка, та недовольная перекачивается в сторону, но подниматься не собирается. — Валите в комнату сортировать товар, я сама здесь разберусь, — голос металлический. Теперь они одни. — Прекращай вести себя как сумасшедшая, — Севика устало опускается на диван и в блаженстве опрокидывает голову назад. Эти ночные смены сведут её в могилу. — А разве я не являюсь такой? Я ведь больная психичка, которую родня отдала на лечение, — Паудер расплывается в глупой улыбке всё же разворачиваясь к собеседнице. — Уволь эту жирную свинью. — С чего бы? — Если я под кайфом, это не значит, что меня можно трахнуть и я ничего не пойму, — Паудер переходит на шепот. — Урод. — Я разберусь, — Севика отвечает коротко, но по ней видно — эта информация её не радует. — Насчёт твоей родни… Она опускает голову, заглядывает в пепельные глаза, а потом вдруг расплывается в улыбке. — Поздравляю, твоя сестра выиграла матч. Почему-то старшей кажется, что это должно поднять настроение девчонке, но всё выходит совсем наоборот. Лицо Паудер темнеет, становится не разглядеть её привычного глупого озорства. — Я рада… — шипит она, поднимается на вялые ноги, подходит к развалившейся Севике и склоняется над ней, почти дыша в лицо. — Пойду поздравлю эту счастливую семью, им ведь сука так хорошо вместе. — Ты чего? — Севика приподнимает бровь в непонимании. — Я? Я ничего. Сдохну никто не заметит, ведь у них матч, — ноги плетутся к выходу. По пути Паудер хватает ветровку и пакетик с таблетками на столе. — В семье не без урода, так зачем уродам портить картину? Проще от них избавиться. — Ты куда собралась в таком виде? — поднимается Севика, в её глазах проскальзывает секундное волнение. Не хватало потом ещё расхлёбывать проблемы, когда Паудер остановят копы. — Вернись назад! — Идите нахуй со своими указами! Я сама решу, как мне жить! Она в ярости распахивает двери и хлопает ими, как только выходит, оставляя старшую замершую на месте. Порой Севика действительно чувствует себя опекуном дерзкого подростка. Кто бы ей за это платил?

***

— Могу вас успокоить: сотрясение лёгкое. Ночь под наблюдением — и завтра мы её выпишем. В больнице стоит запах хлорки и лекарств, но даже в этой стерильной вони Вай ощущает себя почти в раю. Впервые за два месяца она лежит в постели не потому, что рухнула без сил после работы или тренировки, а потому что ей приказали. Не вставать. Не бегать. Просто лежать и позволять миловидным медсёстрам метаться вокруг. Да, Заун любит больницы. — Спасибо. Вандер разговаривает с доктором в дверном проёме. После победного матча команде приходится доигрывать без квотербека Вилсона: Вай увозят на носилках, опасаясь тяжёлой травмы. Их столкновение с Кевином выглядит ужасающе: Заун буквально сносят с бешеной скоростью и припечатывают к земле. Чудо, что всё обходится лишь сотрясением — без переломов и внутреннего кровоизлияния. Рассечённая бровь и здоровенная гематома на затылке не украшение, но, пожалуй, лучше так. Неофициальные выходные. — Как ты, малыш? — Вандер садится на край койки, тревога скользит в его взгляде. — Голова болит? — Всё нормально, Па. Я не умираю, — отшучивается Вай, хотя в ушах всё ещё стоит гул, словно там работает трансформатор. Когда Заун уносили с поля, казалось, весь стадион застыл и смотрит только на неё. Сейчас ей безумно хочется вмазать козлу Кевину за грязный приём, но Бобби сделал это за неё. Появился как из воздуха — и пока медики поднимали Вай на носилки, Кевин уже лежал рядом, размазывая по своему лицу кровь хлыстающуюся из разбитого носа. Команды Конектикута и Техаса сцепились, началась заварушка. Жаль, она не видела этого лично. — Что сказал док? — интересуется она, но глаза нахально следят за девушкой, ставящей капельницу. — Ты останешься на ночь под наблюдением, а утром мы поедем домой. — Отлично. — Не отлично, — Вандер хмурится. — Знаешь, как я переживал? Преподать бы урок этим мальчишкам за такие грязные игры. Я останусь здесь. Если станет хуже, рядом кто-то должен быть. — Пап, нет, — Вай переводит на него тяжёлый взгляд. Он едва не рухнул с очередным инфарктом, когда выбежал на поле. Руки Вандера тогда дрожали так, что медики всерьёз обсуждали — не оказать ли помощь и ему. — Тебе нельзя перенапрягаться. Прошу, езжай домой… В дверь палаты стучат и их диалог обрывается. Мужчина медленно поднимается посмотреть кто же это. — Вай здесь? На пороге Кейтлин. Она выглядит запыхавшейся и встревоженной: волосы выбились из аккуратного хвоста, с плеча сползает рюкзак — довольно необычно для идеальной Кирамман. Завидев Вандера, Кейт торопливо поправляет челку, выпрямляется и уже спокойнее произносит: — Вандер, рада вас видеть. Вай тут? — Дитя, ты словно бежала от самой школы, — он делает шаг в сторону, позволяя ей войти и Кейтлин заминается на секунду, а потом всё-таки переступает порог. — Кто там, Па? — Вай вытягивает шею, как гусь, пытаясь разглядеть гостя за широкой спиной отца, но не получается. Только когда Вандер отступает, и в палату входит Кирамман, Вай ежится, вжимаясь в подушки. Ну почему из всех людей в мире, именно Кейтлин? — К тебе гости, Вай, — Вандер расцветает: кого-кого, а Кейтлин он видеть рад. Вот только лицо дочери искажает явное смущение, словно её загнали в угол. — Ой, кажется, голова снова разболелась… — театрально зажмуривается Заун, натягивая одеяло до самого носа как ребёнок. Кейтлин облегчённо выдыхает: если у Вай хватает сил на дурацкие выходки — значит, она в порядке. — Медсестра, — тянет Вай нарочито капризным голосом. — Я нуждаюсь в полном покое. — Думаю, вы нуждаетесь в Оскаре, — усмехается светловолосая девушка. После этой фразы она покидает помещение, и в палате остаются только Вай, её отец и Кирамман. Кейтлин не похожа на скалу какой она постоянно является. Свойственный ей покой сейчас граничит с волнением, и это читается по лицу. Перед глазами всё ещё момент: огромный экран, крупный план — Вай сбивают. Удар, кровь, её тело, повалившееся на землю. Медики, бросившиеся на поле. Кирамман клянётся, её будто прибивает к земле. Кричащий Джейс рядом, Мел, лихорадочно трясущая за плечо — ничто не приводит в чувство. В горле застревает ком, и каждый вдох дается с трудом. Она до конца не помнит, откуда появляется чудовищное чувство страха. Почему она срывается с места, почему мчится за скорой, в которую погружают Вай. Зачем узнает, в какую больницу её повезут, и что заставляет её тут же вызвать туда такси? Просто убедиться, что с Заун всё в порядке? Или это нечто большее? — Мне кажется, вам есть о чём поговорить, — тихо произносит Вандер. Его взгляд встречается с глазами Кирамман, и она кивает, скромно благодаря за предоставленную возможность. — Пообещай мне, что не уйдёшь, не попрощавшись. Кейт отвечает коротким «да» — и стены мгновенно смыкаются вокруг них, оставляя наедине. Тишина падает тяжёлым покрывалом, густая и вязкая, будто проверяет их на прочность. Кирамман снова пришла сюда за ответами, но теперь она не будет прятать сомнения и слабость за привычной маской. Не побоится признать: внутри неё есть трещины, есть страхи. Ведь не только ей страшно. Страх живёт и в Вай, просто та слишком привыкла заглушать его. И именно об этом пора поговорить. — Зачем ты пришла? — голос Заун разрезает воздух. Она выглядывает из-под одеяла, левый глаз, опухший и красный, болезненно выделяется на лице. Вопрос звучит без злобы — скорее с тихой обидой. Вай сожалеет о брошенных в порыве гнева словах, но не признается себе в этом. Кейтлин крутится в её голове, словно навязчивая тень, занимает там львиную долю пространства, ничего не делая для этого — и именно это бесит сильнее всего. Даже после ссоры, после того как Кирамман с пустым лицом хлопает дверью и уходит, Вай злится не на неё, а на себя. Кейт не обязана отвечать на её глупую влюблённость. Но ощущение, что ею просто поиграли ради любопытства, застревает под кожей занозой, которую невозможно вытащить. От этого больно до тошноты. Обидно, что только она одна рвётся изнутри от мыслей, тогда как Кейтлин ходит с безупречно спокойным лицом, снова напяливая на себя свою ненавистную маску «идеальности». — Врач сказал, всё обойдётся? — Кирамман пропускает вопрос Заун мимо ушей. — Чего ты хочешь, Кейт? — раздражение прорывается в голосе Вай. — Ты ведь уже всё сказала. Или пришла добавить ещё что-то? — Я здесь не за этим. Обе замолкают. Вай наблюдает, как Кейт устало вздыхает. Та не знает, с чего начать, чтобы её слова не превратились в иглы для Заун. — Прости, — наконец вырывается у Кирамман. Голос ровный, на лицо натянута привычная маска, но в голубых глазах мелькает боль. — Прости, возможно, тебе показалось, что я использовала тебя, но это не правда. Внутри Вай что-то сжимается. — Ты сказала мы разные, потому что я дочь богатого отца, а ты нет, — продолжает Кейтлин. — Но дело не в этом. Мы разные, потому что всю свою жизнь я подстраиваюсь под чужие ожидания, стремлюсь быть идеалом, который не опозорит статус родителей. Я боюсь, быть тем, кого могут осудить. Я не выбираю, выбирают за меня. Её слова обнажённые, лишенные любой защиты, и от этого Вай невольно прикусывает внутри щеку. Кейт говорит их просто, без страха или стыда — она решила. Решила строить свой мир, где границы не будут сковывать в душащих объятиях. Нужно только признаться самой себе. Сначала дать ответ лично. — Когда ты поцеловала меня я не убегала от тебя. Я бежала от себя. От того, что впервые почувствовала выбор. Свободу. А я не знаю, как её держать в руках. Какого это самой решать? Мне стало страшно. Страшно, что образ, который я строила годами, разрушился в одно мгновение. Фразы идут одна за другой, срываясь с уст, как камни, которые перестают тянуть на дно. Джейс оказался прав — жить по чужим правилам ужасно изнуряюще. Вай опускает глаза. Её задевает это куда сильнее, чем хотелось бы признать. Голос становится тихим: — И что теперь? — Я всё ещё боюсь, – пожимает плечами Кирамман и на лице появляется тень улыбки. – Но я устала быть идеальной. Она опускается на стул напротив койки. Кейтлин выглядит измученной, непривычно простой — но именно в этой простоте, в беззащитной обнажённости есть особая, редкая красота. Красота, которая проявляется лишь тогда, когда человек настоящий. Вай вспоминает ту Кейт с вечеринки — с растрёпанными волосами, пьяной улыбкой, искренним смехом и детским любопытством в глазах. Именно такая Кирамман сидит в её голове. Настоящая. Живая. Заставляющая сердце биться быстрее. Но страх сильнее. Страх довериться. — Красиво звучит, но такие, как ты выбирают лишь то, что безопасно. Кейтлин трет переносицу. Она уже съехала с той ровной автострады, по которой её толкали статус и общество. Теперь впереди узкая тропа, заросшая кустами, с выбоинами и колдобинами. Но это её тропа. И она пройдёт её до конца. — Знаю, — произносит спокойно. — Ты спрашивала понравился ли мне тот поцелуй. Думаю, именно из-за него я тут. Из-за тебя Вай, я теперь не могу жить своей привычной идеальной жизнью. Вай молчит, смотрит в неё, проверяет — не ложь ли это. Потом криво усмехается. — Не такая уж ты и натуралка, да? — Тебе бы лишь позлорадствовать? Заун откидывается на подушку. В глазах уже нет прежнего холода, только остатки упрямства ради вида. Она бурчит: — Запомни, Кирамман, я не игрушка для опыта. Кейт подается вперёд, её пальцы касаются края койки. — А я не ученный который их ставит. Пепельные глаза затягивают, манят в глубину, в бездну, куда она готова шагнуть. Кейтлин готова идти. Плевать, если это лишит её вершины. Плевать, если блестящая картинка идеальной семьи Кирамман разлетится вдребезги. Жизнь у неё одна. Молодость — тоже одна. Она не хочет стоять одинокой на очередной шикарной, до тошноты скучной вечеринке толстых олигархов, как Генри Миллер, и признавать себе, что отдала бы всё, лишь бы вернуться назад. — Не смотри на меня такими глазами, – Вай смущенно отводит взгляд в сторону и Кейт удается заметить чужие покрасневшие кончики ушей. — Какими такими? – теперь её черёд заставлять Заун искать себе место. Повисает тишина. Только тиканье часов на стене и равномерное гудение кондиционера мешают паузе окончательно задушить их. Они не говорят этого вслух, но внутри расползается тепло. Вай нервно перебирает пальцы на руках, размышляя о том, что ей тоже нужно много чего сказать Кирамман, извиниться, но рот не открывается. Кейтлин сидит тихо, наверное, думая о чём-то своем и когда Заун уже было осмеливается, её сбивают. Скрип двери. В проёме появляется Вандер — неловкий, осторожный, будто боится нарушить что-то важное. — Вай, — зовёт он, высовывая из-за двери только голову. — Заходи, пап, — Вай вздыхает, решая, что в следующий раз. Вандер входит, почесывая затылок и неловко улыбаясь. — Выглядишь как шпион. — Мне нужно съездить домой, забрать вещи на ночь. Я отлучусь ненадолго, Кейтлин ты побудешь ещё здесь? Стоит ему вновь намекнуть, что он собирается остаться в больнице, как Вай подрывается на месте. Она сверлит его таким взглядом, что им можно прожечь металл. Упёртость отца хуже каменной стены: если в его голове что-то засело, его не сдвинешь ни уговорами, ни криком, ни силой. Вандер сделает ровно так, как считает нужным. И это сводит Вай с ума. Хотя будь она честна с собой — она точь-в-точь такая же. — Нет, — отрезает Заун. — Ты не останешься здесь. Я серьёзно, пап, — брови её хмуро сдвигаются, взгляд цепкий и упрямый. — Ты только недавно вышел из больницы. Врач что сказал? Никакой перенагрузки. Езжай домой. — Ты вздумала указывать отцу, что ему делать? — Вандер выпрямляется, упирает ладони в бока. Подбородок чуть вздёрнут — вылитая Фелиссия в моменты ярости, когда её стойкости не выдерживал ни один спор. — Не доросла ещё. — Я не указываю. Я прошу тебя, — в голосе Вай больше злости, чем мольбы. — Может, я чем-то помогу? — осторожно вмешивается Кейтлин, напоминая о своём присутствии, но отец и дочь уже закручены в водоворот спора. — За этой дурочкой глаз да глаз нужен, особенно ночью! — жалуется Вандер, размахнув руками. — А она меня к себе не подпускает! — Потому что тебе нельзя напрягаться! — срывается Вай, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Ты должен отдыхать! — Не повышай на меня голос, ребёнок! — рявкает Вандер. — Я и не повышаю! — Повышаешь! — рубит он, как топором. — Не повышаю! — отрезает Вай почти зеркально. — Прошу вас, успокойтесь! — Кейтлин раскидывает руки в стороны, будто рефери на ринге, пытаясь разнять двух упрямых быков, готовых сшибиться лбами до крови. Но их упрямство только разогревает спор, и слова превращаются в гул — резкий, хриплый, уже неразличимый. — Ты никогда меня не слушаешь! — А ты ведёшь себя как ребёнок! Папа, почему я должна тебя уговаривать?! — Твоя мама поступила бы так же! Кто оставит свою дочь одну в больнице?! — Опять ты мамой прикрываешься! — Хватит! — неожиданно даже для себя выкрикивает Кирамман. Её голос режет воздух, подобно выстрелу из винтовки. Наступает пауза. Короткая. Долгожданная. — Я останусь с Вай в больнице. А вы, мистер Заун, езжайте домой. Не заставляйте дочь лишний раз волноваться, — сдержанная улыбка ложится на её губы, и слова придавливают Вандера к земле, лишая возможности возразить. — Всё будет в порядке. Доверьтесь мне. — Но твои родители… — Вай сзади начинает было что-то возражать, но мгновенно замолкает под острым взглядом Кирамман. Кейтлин спокойно заправляет выбившуюся прядь за ухо, прикрывает глаза, делает короткий вдох и подходит к мужчине. — Можете быть спокойны, — её ладонь ложится ему на плечо, и он словно приходит в себя. — Да… — отстранённо тянет Вандер, потом бросает взгляд на Вай и нехотя кивает. — Да, хорошо. Позаботься о ней, пожалуйста. И… спасибо. — Всегда пожалуйста, — отвечает она мягко. Белоснежная улыбка Кейтлин будто ломает последнюю стену его сомнений, и он наконец расслабляется. Забрав сумку с кресла, мужчина коротко обнимает свою дочь, задерживается на секунду и уходит, бросив на прощание ещё раз «спасибо». Выдох. Тяжёлый. Измотанный. Кирамман поворачивается к застывшей Вай. Та смотрит с каким-то глупым, почти детским восхищением — как ребёнок, впервые увидевший живого супергероя с обложки комикса. Это первый раз, когда Заун наблюдает воочию за мастерством манер Кейтлин в деле: за тем, как она в одночасье сплетает строгость и мягкость в железную нить, заставляя взрослого мужчину подчиниться без малейшего сопротивления. Ни крика, ни угроз, ни грубостей — только холодная точность и непоколебимая уверенность. Удивительно. — И сколько ты уже таких отправила домой к мамочке? — срывается с языка Вай. — Я никогда не могла его уломать. — Не всегда побеждает тот, кто громче всех кричит, — поясняет Кейтлин, и снова падает на стул. — И никого я к мамочке домой не отправляла. Господи, иногда мне кажется, что у тебя язык совсем без костей. — Это комплимент? — прищуривается Вай и на её лице появляется кошачья ухмылка. В ответ только закатившиеся глаза. Заун не выдерживает и прыскает смехом. — Так что насчёт родителей? Ты ведь не всерьёз, да? Она косится на Кирамман — на все сто уверена, та брякнула это просто ради того, чтобы успокоить старика. Сомнительно, что её предки оценят такую выходку. — Это было похоже на шутку? — приподнимает бровь Кейтлин. — Не хочу, чтобы твоя мать заявилась сюда с разборками. — Я разберусь. — Я разберусь, — передразнивает её Вай. — Какие мы крутые. О серьёзном разговоре можно забыть. Заун сбивает всё напряжение парой шуток и фраз, и наверное… именно это в ней и цепляет Кейт. Она обволакивает собой, как огромный меховой зверь. Даже в тревоге, рядом с ней ощущается странный покой. Прямо как с… Риччи. По лицу Кирамман скользит лёгкая улыбка. Вай вдруг осекается, неотрывно наблюдая за тем, как странно сейчас выглядит Кейтлин: голубые глаза впиваются прямо в неё, уголки губ чуть приподняты, осанка безупречна. По позвоночнику Заун пробегает щекочущий табун мурашек. Она неловко отводит взгляд, и Кейтлин это, конечно, замечает. — Пялишься. — Заткнись.

***

Пусто. Сыро. Безжизненно. Таким дом Вандера стал теперь. А когда-то он был наполнен светом. Его оживляли звонкие шаги двух пар детских ног, раздающиеся в гостиной, голос жены, доносящийся с кухни, и те восторженные писклявые выкрики: Пап-пап, смотри, что мы сегодня сделали в школе! Пап, я выучила новый приём — глянь! Запах бисквита, который пекла Фелиссия, будоражил нос, заставлял желудок урчать громче положенного, а во рту появляться сладкой слюне. Дом был полон жизни. Вандер любил его. Тогда. Когда всё было хорошо. А теперь — лишь пустота и сырость, разливающиеся по углам, как чёрная вода, оставляющая после себя грибок и гнилые разводы на стенах. Здесь давно не пахнет ромашками, которые так обожала Фелиссия. Нет больше шума телевизора, нет разговоров, нет смеха. Только тишина — густая, вязкая, душная. Вандер в ней словно тонет, и никто не слышит его крика. Он медленно проходит в гостиную, обходит диван и останавливается у комода, заставленного фотографиями. Они любили снимать моменты жизни: первый день в детском саду, школьные годы, праздники… и больница. Почти все последние снимки сделаны там. Фелиссия… Она была такой красивой, яркой — даже когда болезнь уже гасила её глаза. Даже тогда она сжимала его руку, успокаивая улыбкой. — Ты мне так нужна… — хрипло произносит Вандер. Он проводит пальцами по холодной рамке. На фото Вай и Паудер ещё такие маленькие. Паудер. — Я совсем не могу найти с ней общий язык, — он опускается на диван, не выпуская из рук фотографию. — Для тебя она была солнцем… а для меня теперь — бурей. Она тебя любила, а меня ненавидит. Ты всегда знала, как заглянуть к ней в душу, как вытянуть её из тьмы. А из меня… из меня вышел никудышный отец. Он закрывает глаза, тяжело выдыхает. Комната молчит. Его слова растворяются в этой пустоте, и она жадно их поглощает, не отдавая ни эха, ни ответа. Если бы Фелиссия не исчезла из их жизни… Если бы… Как бы всё было? — Победа! Это было нечто, дружище! Про этот гол завтра обязательно напишут газеты! Вандер весь мокрый — и от пота, и от адреналина. Свист трибун, оглушающие крики сокомандников, бешеный гул крови в ушах — всё сливается в единую, захлёстывающую какофонию. Они вырвали победу в финале школьной лиги. Дорога в большой спорт теперь открыта. Удача наконец-то повернулась к нему лицом — к бедняку с грязных улочек Техаса, к дворовому мальчишке, что сумел вырасти и доказать всему миру: упорство — это и есть настоящий залог успеха. — Брат, я горжусь тобой, — Силко крепко обнимает Вандера, не в силах сдержать нахлынувшие чувства. Он прижимает его так сильно, что кажется, будто вот-вот затрещат ребра. Они оба прошли долгую, изломанную тропу. И вот теперь могут с гордостью подняться на пьедестал. Их мечты — те самые безумные фантазии о золотом мяче, рождённые когда-то на крыше старого дома, где они до ночи придумывали, как забьют свой легендарный гол, — становятся реальностью. — Мы это сделали, — медвежьи объятия Вандера заставляют Силко заскрипеть зубами. Школа ликует, кубок сияет над их головами. Улыбка не сходит с лица Вандера. Колледж, учёба, хорошая работа — он чувствует, как за спиной вырастают крылья, он готов лететь куда угодно. Теперь он может всё. — Она будет в восторге, — тараторит Заун и толкает друга плечом, когда они возвращаются домой после матча. Улицы уже поглощены тьмой, только редкие фонари не дают мраку окончательно завладеть городом. Силко шагает рядом, закинув сумку за спину. Он смотрит куда-то в небо, отрешённо, будто его мысли унесены далеко. Вандер же, наоборот, весь пылает ожиданием: он уже видит, как расскажет деду о победе, как обрадует Фелисию. Она ведь всегда верила в него. — Помнишь, о чём мы клялись друг другу? — голос Силко нарушает его мечтательную болтовню. Вандер замирает на секунду. — Вместе покорить самые большие поля NFL. — Конечно, помню, — улыбается Вандер и тоже вскидывает взгляд к звёздам. Небо над ними усыпано светом, словно кто-то рассыпал золотую пыль по чёрному полотну. — Уже совсем скоро. — Ты ведь будешь рядом? — Дружище, — гулко отвечает Заун, закидывает руку ему на плечо и во всю мощь лёгких кричит: — Мы с тобой перевернём этот спорт вверх дном! Ты и я! До последнего свистка! Эти слова. Задумывался ли Вандер, что они способны переломить чью-то жизнь? Его жизнь. Юношей кажется: мир можно обуздать, стоит лишь не сдаваться. Но потом приходит один выбор, затем другой — и третий… И вдруг уже невозможно понять, где проходит грань между тем, что действительно ценно, и тем, что было иллюзией. Фотография медленно выскальзывает из его пальцев, и сознание вновь тонет во сне. — Что ты сказала?.. В кладовке сперто и душно. Пахнет пылью, тряпками и забвением. Места катастрофически мало: Вандеру приходится вжиматься в старый шкафчик, чтобы Феллисия хотя бы могла дышать. Они одни. Он, она, и бешеный стук его сердца, готового вырваться из груди. Девушка колеблется. Дрожь проходит сквозь всё её тело, руки предательски трясутся. Голос срывается, и каждое слово приходится выдавливать из себя силой. — Я беременна. Её голубые глаза метаются по лицу Вандера, в отчаянной попытке прочитать его чувства. Но там — пустота, страх, неверие. Его мир в одно мгновение сжимается до крохотного атома, готового взорваться. Кислород застревает в горле. Или это воздух в кладовке иссякает до критического минимума. — Прости… — выдыхает Феллисия. Она держится изо всех сил, чтобы не разрыдаться, это видно по влажному блеску в глазах. Но мгновение спустя рука взлетает к губам. — Я не хочу, чтобы это разрушило твою жизнь. Я не знала, что так получится… но я правда не понимаю, что мне теперь делать. — Иди сюда. — Вандер прижимает её дрожащее, хрупкое тело к себе, будто хочет заслонить от всего мира. И она ломается. Слёзы текут по щекам, уткнувшись в его шею, она рыдает, уже не скрываясь. Больнее всего не от удара судьбы. Не от внезапного поворота в собственной жизни. Больнее — от её слов. От того, что она винит себя. Что боится испортить его будущее. — Мы справимся. Слышишь? — шепчет Вандер, поглаживая её волосы, и это чуть-чуть успокаивает. — Я со всем разберусь. Не смей винить себя ни в чём. Это наш ребёнок. Наш. Мой… Она выбрала его. Среди миллионов — именно его. А он выбрал её. И какой бы ни оказалась жизнь, отказаться от неё он уже не может. Тихое тиканье часов на стене переваливает за два ночи. Щелчок входной двери гулко отдается эхом по пустому дому — и снова тишина. Пара настороженных глаз осматривает коридор, скользит в темноту гостиной, не находит там ничего и медленно поднимается по лестнице на второй этаж. И вновь слышно только тиканье часов. Силко в ярости. Он никак не может понять: Вандер шутит сейчас или и вправду не понимает, что творит? — Вы отказываетесь? Мужчина в строгом костюме, с папкой в руках, стоит перед школьной футбольной командой, ошарашенно глядя на мальчишку напротив. Это представитель комитета колледжей NFL. Он прибыл сюда, чтобы выбрать игроков для обучения в профессиональном спортивном клубе. Такой шанс — лотерейный билет, а Вандер бросает его в мусорное ведро. Безумие. Глупость. Как последний идиот. — Да, — отвечает Вандер, твердо, не мигая. — Ты чего… — Силко, сидящий рядом, в упор смотрит на друга, словно пытается прожечь дыру в его лбу. Но тот даже не реагирует. И это бесит до дрожи. Последнюю неделю Вандера как подменили. Он срывается с тренировок, пропадает после школы, дома его почти не застать. Силко сходит с ума. Его лучший друг, капитан и квотербек, лидер команды, тот самый яркий парень, который всегда шёл первым, — рушит их общую мечту. Нарушает клятву. — Подумайте хорошенько, Заун. Второго шанса я не дам, — мужчина хмурит густые брови, достает из нагрудного кармана ручку, вновь раскрывает папку и с нажимом спрашивает: — Вы едете в наш спортивный колледж? С такими данными вас ждёт блестящая карьера. — Я откажусь. Точка. Сухая, холодная, бесповоротная. Вандер ставит крест на всём, к чему они шли. На том, ради чего рвали себя. — Ты обещал мне! Ты клялся! Мы должны были поступить вместе — и у нас получилось! У нас, чёрт возьми, получилось, сукин ты сын! Раздевалка полыхает. Силко хватает ближайший стул и с грохотом швыряет его в шкафчики. Дерево трескается, железо визжит, обломки с грохотом падают на пол. Вандер молчит. — Чем ты думаешь, Вандер?! — голос его срывается на хриплый рёв. Он хватает друга за воротник и едва не трясёт, склонившись к его лицу. На перекошенной от злости челюсти ходят желваки. — Что с тобой?.. Последние слова звучат почти шёпотом. В них не злость, а отчаяние. Силко вглядывается в глаза друга, ищет ответ, ищет хоть крупицу правды. Но там пустота. Или он просто не хочет её видеть. В его груди всё горит: предательство. Предали их дружбу. Их мечты. — Я не могу, — Вандер произносит хрипло, словно каждое слово даётся сквозь камень. Стоит, как скала, но голос дрожит. — Почему? — Феллисия… — это звучит так тихо, что Силко поначалу думает, он ослышался. — Что? — переспрашивает, наклоняясь ближе. — Феллисия, — повторяет Вандер уже увереннее. — Она беременна. Пальцы на воротнике ослабевают. Силко делает шаг назад, взгляд его пустеет, а губы растягиваются в улыбке — натянутой, фальшивой, как плохо сшитая маска. — И ради этого ты отказался от будущего? — его голос тих, почти беззвучен, приходится читать по губам. — Отказался от нас? Всё из-за какой-то чертовой Фелли… — Не смей так говорить, — Вандер перебивает его, шипя, как зверь, которого загнали в угол. — Не говорить? Да что именно?! Что вы идиоты?! Что ты — придурок, выбравший гнить в этой помойной дыре со своей беременной девкой вместо того, чтобы подняться на свет?! Силко больше не владеет собой. Обида, злость и предательство срывают с него последние остатки контроля, и слова вырываются сами, без фильтра. И Вандер не выдерживает. Один увесистый удар — Силко отлетает на землю. Из носа тут же вырывается красная дорожка, как знак, что пути назад уже нет. — Подумай, прежде чем открывать рот, — рычит Вандер, тяжело дыша, но его собственная рука пульсирует от боли. Он не хотел этого удара. Не в Силко. Не в того, кто был ему ближе брата. — Пошёл ты, Вандер... Голубые глаза горят ненавистью, но глубже, в самой сердцевине — только боль. Силко не принимает этого выбора. Не принимает такого конца. — Ты был для меня братом, — голос дрожит, но каждая фраза разрезает воздух как ножом. — Мы прошли сквозь дерьмо, росли в одной яме. А ты связался с этой богатенькой сучкой, которая никогда не поймёт нашей жизни. Второго шанса тебе не дадут. — Я знаю… я знаю. И знает он это слишком хорошо. Грохот вырывает мужчину из сна. Фотография лежит на полу, вокруг сгущается непроглядная темнота. Только глухой стук сверху дает понять, что это не сон. Он бросает взгляд на часы — полчетвёртого ночи. Вай в больнице, значит, это точно не она. Кто, чёрт возьми, пробрался в его дом? Вандер вскакивает с дивана, наощупь идёт к кухне, хватает нож и мгновенно поднимается по лестнице, всё ещё не понимая, что происходит. В голове лишь одно: воры. Они заплатят за то, что выбрали его дом. Рука сжимает рукоять ножа почти до боли. Он бросает короткий взгляд на окно сбоку. Не разбито. Значит, зашли через парадную. Но не заметили его? Комната Вай прямо напротив. Всё, что отделяет его от незваных гостей, — тонкая дверь. Вдох. Выдох. Щелчок — и Вандер замирает в проёме. Тело отказывается слушаться, как будто парализовано. На полу Паудер. В старом лохмотье. Рот покрыт белой пеной. Она не двигается. Уже не двигается. Глаза пустые, как у куклы, застывшие в безумии. Вандер уверен: его сердце опять останавливается.