До последнего ярда

— Спишь? Комната тонет во тьме. На часах давно перевалило за полночь, а Вай всё не удаётся сомкнуть глаз. Она лежит на боку, уставившись в чёрное окно, словно там могут быть какие-то ответы, но мысли крутятся, как колёса на рельсах, не останавливаясь ни на миг. Пару часов назад Кейтлин спорила с кем-то по телефону. Голос её был резким, жёстким, почти безапелляционным, и на секунду Вай задумалась: чего же всё это будет стоить Кирамман? Какая цена такого решения? — Кейт? — голос Вай звучит глухо. Она хочет убедиться: только ли её душат мысли? В ответ — тишина. Мысли роятся, как дым от дешёвой сигареты — едкий, липкий, въедливый. Реальность, в которой они существуют, кажется какой-то кривой шуткой. Избалованная дочь богатого рода и девчонка с подбитым прошлым. К тому же ещё и с любовью к юбкам. Сюжет дешёвой трагикомедии, где все герои в конце умирают, а зритель не знает — плакать или смеяться. Вай хочется вывалить на Кейт всё, что крутится в голове: сомнения, догадки, страхи. Сказать, что, может быть, Кирамман поторопилась. Что потом — пожалеет. Ведь Вай не хочет снова стать ошибкой. В чьей-то жизни. В чьих-то руках. В чьих-то глазах. Она сама не уверена, не ошибка ли она вообще. И есть ли в этой жизни хоть что-то, что не ошибка? Мир, в котором живёт Заун, не похож на тот, где дышит Кейтлин. Кирамман ищет воздух, а Вай чувствует, будто её душат. Каждый день, медленно, незаметно — собственная никчёмность сжимает горло. От этого не сбежать. Поэтому она молчит. Хотя внутри тысячи вопросов. Хочется спросить, признаться, вывернуть всё наизнанку. Но страшно. Страшно показать, насколько она уязвима. Кто мы теперь друг другу? Тот разговор ничего не решил. Понятно лишь то, что Кейт не равнодушна. Она рискнёт своим положением ради чего-то, что может оказаться всего лишь подростковым увлечением? Она сказала — устала быть идеальной. Что это значит? Попробует пожить как хочется, а потом, если всё рухнет, вернётся под крыло матери? — Я тоже не могу уснуть… Голос хриплый, чужой, и Вай вздрагивает. Не оборачивается, знает: Кейт лежит на раскладушке у стены. Далеко — не дотронешься, но достаточно близко, чтобы можно было различить очертания её лица. — Слушай, — выдыхает Вай. — Ты ведь никогда не была с девушкой? — Нет. — Думаю, твои родители этого не примут, — она даже уверена в этом. — Не хочу повторения истории с подругой Мел. Вай боится. Боится, всё вновь обернётся для очередными душащими воспоминаниями, а она не хочет, чтобы Кирамман сделала ей больно, чтобы она сделала Кейт больно. Легко поддаться желанию, но узнав его цену, так ли легко дойти до конца? Тишина. — Ты слышишь меня? — Помнишь разговор за баром? — Кейт говорит задумчиво, словно тянет нить из прошлого. — Ты спросила, почему я переехала в Штаты. Тишину разрезает скрип кровати. Заун поворачивается и теперь видит Кирамман — та лежит на спине, глядя в потолок. Её профиль в полумраке строг и чёток, будто выточенный из камня. В темноте Кейтлин похожа на лёгкий, едва уловимый бриз. — Я сказала: из-за работы отца, но было ещё кое-что… — она запинается, прикрывает глаза, боясь лишнего слова. — Мы не могли оставаться в Британии. Люди, окружающие меня, то общество… оно душило. Богатый мир умеет превращать жизнь в ад, стоит оступиться всего раз. Кирамман говорит тихо, но каждое слово скрипит осколком по стеклу. Воспоминания о прошлом отзываются эхом в голове. Вай молчит, не решаясь нарушить хрупкость момента, не позволяя себе вдохнуть громче, чем нужно. — Быть богатым — это как жить в собственной золотой клетке, из которой нет выхода. Все будут завидовать тебе, но крыльев она не даст. Угодить верхушке невозможно: сколько бы ты ни говорила правильные слова, как бы ни улыбалась — этого будет недостаточно. Вся жизнь превращается в фальшивую картину, где даже близкие люди похожи на картонных человечков. — Звучит паршиво, — шепчет Вай, суя руку под голову. Её взгляд неотрывно следить за Кейтлин. Смотрит, слушает и думает, что значит это странное «этого будет недостаточно». — Я могу казаться избалованной девчонкой, которая мечтает о свободе, — уголок губ Кирамман криво дёргается. — Может, так и есть, но я хотя бы признаюсь в этом, а не уйду из жизни, не попытавшись бороться за своё право выбирать. — Ты… — начинает Вай. — Нет. Мой друг. Глаза Кейтлин встречаются с серыми, и горло у Вай предательски пересыхает. — Томас из кожи вон лез, чтобы родители заметили его, но этого было недостаточно. Его жизнь расписали за него ещё до рождения — от первого крика и до последнего вздоха, — Кирамман опускает взгляд на свои ладони. — А наркотики… он говорил, что они открыли ему другой мир. Вот только дверь назад в его собственный оказалась навсегда заперта. Я вытаскивала его из дерьма, но оно засасывало его всё глубже. А потом он ушёл. Томас был гением. Самым ярким человеком, которого знала Кейтлин. Он умел вдохновлять, поднимать тех, кто упал, и толкать вперёд, когда казалось, что выхода нет. Сколько она себя помнит — он был рядом в самые тяжёлые минуты: шутил, уверял, что «всё пройдёт», и гордо держал голову среди старых скептиков. Он был примером. Старшим братом. Человеком, который мечтал о полёте, хоть и никогда не чувствовал крыльев. Но так всегда: кто ярче всех горит, тот обычно быстрее всех сгорает. От него требовали невозможного. Он рвал себя на части ради чужого признания, а в ответ получал ледяной, бездушный взгляд отца. Недостаточно. Сын бывшего премьер-министра должен быть идеальным: безошибочным, безупречным, лишённым права на слабость. Не мечтателем, а холодным реалистом, готовым жертвовать сердцем ради выгоды. А Томас не умел так жить. Он хотел летать, но ему не дали даже попытаться — обрубив крылья ещё при рождении. И вскоре мечту заменил белый порошок. Одна проба. Один шаг в пропасть, и яркий юноша оказался внизу. Сгорел заживо, так и не получив поддержки от близких. От него отвернулись, как от дворовой собаки. Кейтлин до сих пор помнит — на похоронах было всего три человека. Его отец запретил приглашать кого-либо — и сам не приехал. Она стояла у гроба, рядом с его бабушкой по материнской линии и младшей сестрой. И думала: Таков конец для всех, кто проигрывает этой ненасытной, прожорливой верхушке? Сильнее стараться? Или бежать, пока есть силы? С тех пор эти мысли грызут её изнутри, не отпуская ни на миг. — Я ненавидела Америку, — её голос звучит сухо, — Ведь именно тут впервые столкнулась лицом к лицу с людьми, которые живут, как им угодно. Никто им не указывает. Даже кофе вы варите по-своему. Последняя реплика вызывает у обеих улыбку — слабую, как проблеск тепла в ледяной пустоте. — Может, если бы я поддержала Томаса, если бы мне хватило смелости, он смог бы выбраться... но тогда я была слишком напугана, — слова становятся едва слышными. — Я перебирала это тысячи раз в голове. Плевать что скажут люди, родители, мне решать, как прожить свою жизнь. — А ты воин, — шепчет Вай и улыбается, и в этой улыбке нет насмешки. Заун думала, она многое понимает, но это было иллюзией. Думала, Кейтлин родилась с золотой ложкой во рту, и её жизнь сплошная сказка. У каждой сказки свои тёмные тени. Иногда, глядя на другой берег, нам кажется, что там песок чище, вода прозрачнее, а воздух легче. Мы видим картину только с одной стороны. Мы судим, основываясь на собственных взглядах, догадках, ранах и опыте. Но что если тот берег — совсем иной? Что если, чтобы понять это, нужно отважиться переплыть целое море? Вай привыкла к своему миру, к его запахам, стенам, к его жёстким законам, и из этого кокона она пытается судить чужие жизни, держась за один кусочек пазла, который сам по себе не складывается в картину. То, что для Заун — скучная, давящая рутина, для кого-то свобода. Только свобода редко даётся так легко, как кажется со стороны. Иногда она значит, что твоё решение становится весом судьбы, что на чаше весов оказываются чужие слёзы, чья-то ненависть, целая жизнь. Ответственность… Вай ненавидит её до боли в зубах, и всё равно каждый раз она снова и снова падает ей на плечи, прижимая к земле. Они такие разные. — Знаешь… — губы шевелятся сами, мысли лезут наружу словами. — Когда мама была жива, мы жили бедно. Да что там бедно — это было паршивое время. Но я не думала, что его нужно ценить. Когда рядом есть люди, которые ждут твоего рождения, учат тебя ходить, держат за руку, показывают буквы. А потом всё рушится. И плевать на деньги… иногда я просто хочу вернуть то, что у меня было, — она не смотрит на Кейтлин. Чувствует себя слабой. Жалкой. — Ты хочешь вырваться из гнезда, но что, если не сможешь вернуться назад? Если свобода окажется неподъёмной? Я проигрываю ей каждый день, Кейт. — Ты лучший игрок, проигрыш не про тебя. Вай поднимает взгляд и натыкается на мягкую, почти как у матери, улыбку.

***

В кабинете пыльно и темно. Плотные шторы наглухо закрыты, не пропускают внутрь даже лунный свет, и из-за этого стены словно давят на каждого, кто осмеливается переступить порог. Складывается ощущение, что здесь вечная ночь. Единственный источник света — лампа в углу, тускло вырисовывающая контуры мебели и пылинок, парящих в воздухе. Старые часы на стене остановились; не понять, сколько времени, но ясно одно — не день. Силко сидит в потёртом кожаном кресле, в пальцах сигарета. Напротив, на телевизоре — сегодняшний матч. Третья четверть, тот момент, когда Вай забила тачдаун. Он делает медленную затяжку, потом берет пульт, отматывает запись, когда Заун получает мяч и пробивается сквозь защиту Волков. Она движется как зверь — дикий, полагающийся на инстинкты и собственную силу. Первый обход, второй… и вот Вай мчится к красной линии. Но с боку, словно рысь, появляется соперник. Рука Силко стряхивает пепел в стеклянный стакан на столе. Он наклоняется вперёд, прищуривая единственный глаз, чтобы разглядеть картинку ближе. Метр до столкновения. Вай делает прыжок. Она буквально взлетает, как птица, и соперник проносится у неё под ногами. Кадр отматывается назад. Силко смотрит снова. Соперник. Метр. Прыжок. Он отматывает ещё раз. Снова. Сжатый кулак на пульте, лёгкая улыбка, и он падает назад в кресло. Сигарета летит в тот же стакан, а видео на телевизоре замирает на паузе. — Прямо как отец, — вздыхает он, закрывая глаза тыльной стороной ладони. — Редкостный талант… как же вы меня раздражаете. Фраза звучит так отчаянно и устало, что самому Силко становится смешно. Вай — копия Вандера. Во всём. Она этого не понимает, но её игра, её мышление, её движения — всё напоминает ему того глупого, мечтательного придурка. Так и хочется бросить в неё чем-то. Даже не из злости, а… из почти болезненной ностальгии. Как бы небрежно она ни относилась к своему таланту, сколько бы ни пропускала тренировок — Вай остаётся лучшей в своей команде, и это видно. Ею движет не победа; она дышит этим спортом, живёт им, понимает его до костей. Так умел только Вандер. Но это было в прошлом. И почему-то это прошлое преследует Силко повсюду. Рука тянется к шухлядке стола. Внутри — хлам: старые бумаги, чеки, папка с какими-то документами. И, в самом низу, под всем этим мусором, лежит конверт. Пожелтевший от времени, он всё ещё аккуратен, без единой складки. Силко открывает его, достаёт единственную фотографию и просто смотрит. Смотрит, не в силах понять, какие эмоции разрывают его изнутри, какие воспоминания душат, а какие обжигают, словно пламя. Они такие молодые на ней. Вандер и он, стоящие в школьной форме, шлемы сдвинуты на затылки, мокрые до нитки, сияющие счастьем после победного матча. Фотографию сделал тренер, и спустя годы Силко всё ещё не может с ней расстаться. Она лежит глубоко в столе, как память, несмотря на то, что тот день он ненавидит всем сердцем. Ты обещал, что мы воплотим наши мечты. А что получилось?

Серые дни, серая жизнь, пустые слова.

— Что вы сказали? Силко сидит напротив врача. В груди поднимается такая ярость, что он готов вскочить, схватить старика за шиворот, лишь бы услышать, что ему послышалось. — Мы не в силах вернуть тебе зрение, — старик снимает огромные очки и усталым, сожалеющим взглядом смотрит на Силко. — Лучше присмотрись к какой-нибудь другой сфере. В спорт тебе дороги больше нет, юноша. — Нет… — горло сжимается так туго, что воздух будто исчезает, лёгкие отказываются работать. Это ложь. Нельзя, чтобы это был его последний матч, последний выход на поле. Он ведь только начал, столько ещё впереди. Силко шёл вверх, и вот он оступился. Колледж, пот, кровь — всё ради того, чтобы бросить это сейчас? Нет. — Я не верю. Вы лжёте! — Парень, — врач вздыхает, тяжело опуская взгляд. — Я работаю здесь уже тридцать лет. Знаешь, сколько всего видел? У тебя разрыв зрительного нерва. Ещё один удар, одно падение — и ты останешься слеп на оба глаза. — Но я не могу, — злость превращается в ком отчаянья, в пытку, и крик сменяется слезами. Солёная дорожка сползает по щеке. Силко умирает внутри, как брошенный уголёк в воду, медленно тухнет, несясь на дно. — Порой жизнь испытывает нас, парень… Силко не выдерживает испытания. Оно ломает его. Ломает его мечты. Его будущее. Вибрация телефона вырывает из мрачных раздумий. Он быстро откладывает фотографию в сторону и, с трудом поднимая глаза, смотрит на экран.

Друг: Через двадцать минут у нашего места.

Силко не раздумывает долго. Закрывает кабинет, накидывает пальто на плечи, ключи от машины уже в кармане. Дорога занимает ровно пятнадцать минут. Он едет молча, тишина внутри машины давит на грудь, и лишь светофоры режут её своими красно-зелёными вспышками. Останавливается на мосту, ставит машину рядом с ближайшим фонарём, вынимает ключи, и быстрым шагом идёт под бетонные колонны. Воздух холодный; Силко поднимает ворот пальто и утыкается в него носом, словно пытается спрятаться. Смотрит на руку, проверяя время — опаздывает. — Долго ждал? — голос чужой, резкий, отскакивает эхом от стен. Он поднимает голову. — Нет, сам только приехал, — Силко всматривается в темноту. Сначала мрак — видно лишь силуэт, а потом контуры становятся яснее, и наконец удаётся различить знакомое лицо. — Выглядишь потрёпанной, Севика. — Знаю, — рявкает женщина, пятерней зачёсывая короткие волосы назад. На ней какие-то тряпки, наверное, сразу после смены. — Слышала, вы матч выиграли. Поздравляю. — Ага. Силко не улыбается — он редко когда выглядит радостным, поэтому Севика и не обращает на это внимания. Она молча роняет рюкзак на землю и начинает искать что-то внутри. Минуту бубнит под нос, жалуясь на темноту, и лишь когда над головой вспыхивает свет телефонной вспышки, бросает короткое: — Спасибо. Достаёт свёрток, небольшой, замотанный в мусорный пакет. — Что по цене? — Силко берёт свёрток, заглядывает внутрь, и, приподняв бровь, смотрит на женщину. — Что-то новенькое? — Да, говорят, прошёл полную пробу и работает в два раза лучше предыдущего. На ком именно проводились пробы, Севика решает умолчать. — Я не поднимаю цену, ты у меня постоянный клиент. Так что как обычно. — Вряд ли это комплимент, — вздыхает он, доставая из кармана пачку стодолларовых купюр, аккуратно стянутых резинкой. Протягивает женщине: двадцать пять тысяч. Она молча забирает деньги, бросая их в рюкзак, и выпрямляется в полный рост. — Даже не проверяешь, — отмечает Силко, наблюдая за её движениями. — Я тебя знаю, — пожимает плечами Севика, — Слишком дотошный. Десять лет как никак знакомы. — Ненавижу это дерьмо, — тихо говорит он. — Но появляешься здесь каждый раз, — вскидывает руками Севика, будто говоря: «кому ты врёшь?» — Но появляюсь здесь каждый раз… Он даже не может отрицать, как это глупо звучит. Сколько лет он сидит на этой дряни, не в силах бросить, каждый раз мечтая раствориться в другом мире? Там, где легче дышать, где жить не больно, где можно рукой дотронуться до неба, а не ползать по земле, как червь. — Ты столько лет варишься в этом, а сама чиста, — хмыкает Силко, улыбаясь краем губ. — Молодец. Дерьмовая похвала. Севика не гордится тем, что с подростковых лет торгует наркотой, и тем более — что толкает её детям. Это не то, за что заслуживают «молодец». И всё же… она чиста. Хотя на её руках точно не одна смерть. Силко растворяется в темноте. Уходит, не сказав больше ни слова. Они никогда не прощаюся. Так он хотя бы мысленно надеется, что это последняя их встреча. Надежды… Севика хочет спать, но ещё больше хочет чего-нибудь съесть — желудок уже прилип к спине. Она шагает по улицам, прокручивая в голове слова Силко. Он даже не представляет, сколько глупых детишек тонет в этом дерьме, пытаясь убежать от реальности. Джинкс. Образ худощавой девчонки всплывает перед глазами. Она ушла домой впервые за целую неделю. Постоянно ищет проблемы на свою неусидчивую задницу. Уволь эту жирную свинью… Севика обещала с этим разобраться. Виднеются очертания рыхлого дома: тот же облезлый забор, та же страшная дверь, и вонь изнутри, которая ударяет в нос, стоит только переступить порог. Внутри серым полотном висит дым, смешанный с запахом травы. Севика раздражённо машет рукой, отгоняя лезущий смрад, и глаза ловят двух развалившихся на диване парней. Они что-то смотрят по телеку, жуют снеки, стряхивая крошки на пол, и курят бонг. Судя по шуму передачи, они даже не замечают, как кто-то входит в дом. Севика молча проходит на кухню, держась в стороне от гостиной. Наливает стакан воды, выпивает залпом, а потом, не раздумывая, брызгает на лицо водой из крана и заглядывает в кладовую рядом. Рука мгновенно нащупывает холодный металл биты. — Эй, мне показалось, или кто-то пришёл? — короткостриженый толкает друга в плечо. Толстяк давится затяжкой и начинает кашлять, пытаясь отдышаться. — Придурок… ты же видишь, я затягиваюсь, — рычит он, выпрямляясь, чтобы набрать кислорода в лёгкие. — Нет, я точно слыша… Парень не успевает договорить: внезапно блестящий металл проносится мимо головы и с оглушительным треском врезается прямо в череп толстяка. Тот как мешок падает на пол. Севика стоит за диваном, держа биту в руке. Её лицо безэмоционально, такой холодный контроль, что по спине невольно бегут мурашки. Долговязый вскакивает на пол оборота, хватаясь за лежащие рядом ножницы — те, которыми они только час назад нарезали траву для бонга. Он собирается ударить в ответ, но получает мощный пинок в грудь. — Полежи пока, — бросает Севика, обходит диван и смахивает ножницы ногой, переступая через парня. — Мне нужен ты. Она присаживается рядом с щекастым, который ещё секунду назад получил удар по голове и теперь мычал, держась за затылок. Севика не собирается его убивать — зачем ей лишняя работа? Но преподать урок она обещала. — Руки при себе держать не можешь, да? — шепчет она ему на ухо. Хватает парня за шкирку и переворачивает на спину. — Исправим, — и поднимается на ноги. Нет ни колебаний, ни жалости, ни второго шанса. У Севики есть лишь одно правило: «Каждый несёт ответственность за свои действия». Бита быстро взмывает вверх и через секунду несётся вниз, дробя парню локоть — по комнате проносится резкий, неприятный хруст. Потом раздаётся вопль, дикий, панический, от чего будто воздух сжимается. — Сука! Сумасшедшая! Ты сумасшедшая, сука! — толстяк хватает свою обмякшую руку, скрипит зубами, плюётся проклятиями, но в ответ — только ледяной взгляд серо-зелёных глаз. Она устала… устала это всего этого дерьма. Вопли не прекращаются, даже когда Севика переступает его и медленно плетётся к своей комнате, бросая через плечо: «Убирайтесь. Чтобы я вас больше не видела. В следующий раз — пристрелю». Телевизор замолкает. Щелчок входной двери звучит оглушительно, словно сама тишина хлопает по её уху. Они могут вернуться, но у придурков кишка тонка, что-то сделать. С детьми только тягаться и могут. Кровать манит. Здесь можно хоть на минуту сдаться. Женщина падает на жёсткий матрац, стоны вырываются из горла сами собой, и боль растекается по всему телу, как отравленная река. Когда это кончится? Этот бесконечный, крутящийся ад, где она изо всех сил пытается держаться на поверхности, но всё чаще ощущает, как спускается вниз, в холодную бездну. Молодец. В чём конкретно? Эти руки причинили человеку боль. Эти руки давали таблетки детям, а на следующий день Севика читала об их смертях в новостях. Эти руки считали деньги, взятые в долг, украденные у стариков, и ей было плевать, откуда они появлялись у школьников. Этими руками она избивала до полусмерти, и всё же… всё же она молодец. Молодец, что не похоронила себя в этом мире, пытаясь выжить. Взбираясь по головам, цепляясь за слабый свет, который в итоге оказывается лишь лампой для мотыльков. Севика… молодец.

***

— Ну что? — Не берет… Утро. Вандера нет. Вай звонит один раз, второй — но с той стороны трубки злосчастно повторяется: «Абонент вне зоны». Он должен был забрать её домой, говорил, что приедет, но уже десять утра, а от него ни слуху, ни духу. Кейтлин молча сидит в кресле, наблюдая, как Заун нервно расхаживает по комнате. Врач сказал делать ей меньше резких движений, но, похоже, до Вай эти рекомендации не доходят. — Может, он спит? Я думаю, он перенервничал вчера, — пытается успокоить её Кирамман. Заун останавливается, оборачиваясь, взгляд полон тревоги. — Сколько я его помню, его внутренний будильник срабатывает ровно в шесть. Мне кажется, тут что-то другое. — Не накручивай себя наперёд. Почему Вай так волнуется? Вандер никогда не опаздывает. Этот дотошный старик встаёт с восходом солнца; его день буквально начинается в ритме с природой. Старая привычка или приевшийся режим — Вай не разобралась. Но она знает одно: Вандер не может проспать. И ещё быть вне зоны — это как увидеть два солнца в небе одновременно. А раз его нет уже три часа… здесь явно что-то не так. Легко сказать, «не накручивай себя», когда не знаешь какой может быть настоящая Америка. Она впечатляет, но её тёмная сторона перечёркивает все плюсы. У каждого здесь огнестрел, психи на каждом шагу, грабители и наркоманы — как дождь летом. Пуля может найти тебя просто в парке. И Кейтлин верно с этим ещё не сталкивалась. Понятно, Вай рисует худший вариант, но это и самый правдоподобный. Вандер здоровый, но давно не в форме. Если что-то случится… — Хочешь, поедем к тебе домой? Проверим, — Кирамман замечает, как в глазах Заун проскальзывают самые мрачные сценарии, и решает остановить её. Она встаёт, осторожно подходит, кладёт руку на плечо Вай, устанавливает зрительный контакт. — Я вызову такси. Он наверняка просто спит. — Ладно… — тепло чужой руки неожиданно успокаивает, и Вай выдыхает, смахивая пугающие образы. Она часто накручивает себя, привычка с детства — быть готовой к худшему, готовой к тому, что мир может в любой момент перевернуться. — Но дай мне минуту, я позвоню кое-кому, — на лице Кейтлин появляется слегка кривая улыбка, и она быстро выскальзывает за дверь, будто пытается скрыть дрожащую нервозность. Это точно как-то связано с её родителями. Что на самом деле могло произойти? Вандер впервые за много лет нарушил свой привычный распорядок и проспал, или здесь что-то иное? Мысль не отпускает Вай. Она подходит к окну, выходящему прямо на парковку медучреждения, ищет глазами красный пикап — нет. Он говорил, что будет ровно в семь, а сейчас десять. Телефон вибрирует — смс. Она достаёт его из кармана, всматривается в буквы на экране.

Мелочь пузатая: Как ты? Что сказали в больнице? Ребята вчера чуть с ума не сошли, так переживали.

Это Экко.

Красная бестия: Всё в порядке, обычное сотрясение. Скажи этим придуркам, что если в следующий раз решат махать кулаками после матча, я с них кожу сдеру. p.s. Горжусь вами.

Вай не помнит, почему подписала себя так в мессенджере, но менять было лень, вот и сидит теперь под ником «бестии». Рядом с иконкой Экко минуту висит статус «печатает…», и Вай уже кривится, предчувствуя поток текста на два листа.

Мелочь пузатая: Так и передам, но что куда больше меня интересует, так это то, как одна черлидерша отчаянно бежала к скорой, когда тебя сгребали в машину. Ты бы видела, с каким беспокойством она спрашивала, куда тебя везут, а потом села в такси и унеслась в закат. Я так понял, Кейт тебя нашла. Рассказывай о своих грязных делишках.

Вот же говнюк, сует свой длинный нос куда не просят. Вай уже хочет набрать в ответ литературное «Идика ты в жопу, Экко», но щёлкнувшая за спиной дверь заставляет её спрятать телефон обратно в карман и резко обернуться. — Тут такое дело, — на лице Кейтлин играет эмоция, которую не удаётся прочесть: смесь раздражения, растерянности. — Моя мать сказала, что сама подвезёт нас к тебе… — Окак. События развиваются слишком стремительно. Первое знакомство с родителями. В этом Кейтлин, разумеется, опередила Заун — но ей было куда проще: Вандер тот ещё болтун, с ним легко наладить разговор. А вот как насчёт матери Кирамман… Вай не уверена, что ей понравится эта встреча: красноволосая, коротко стриженная, с татуировками — вот такая новая знакомая её дочери. Для женщины настоящей британской закалки это может показаться перебором. — Она очень настояла, прости, — выдавливает Кейтлин, хотя понимает: она сама к этому не готова. Наверное, рановато для таких встреч. Обычно Кейт тщательно готовит почву, но Кассандру заинтересовала эта «одноклассница», оказавшаяся в больнице. Ведь из-за неё, её дочь позволила себе бросить трубку вчера посреди их разговора. Поэтому теперь, впервые за пять лет, Кассандра решает оторваться от всех дел и приехать за Кейтлин лично. — Мне нужно что-то знать? — Ну… — Ты похожа на парня… это такая американская мода? Или в государственных школах совсем нет дресскода? — Мам! Кассандра появляется у входа в больницу на своём личном Maserati Quattroporte. Машина элегантно скользит по асфальту, и высокая, стройная женщина в годах грациозно выходит, поправляя укладку. Костюм, явно пошитый на заказ, сидит на ней идеально, а шёлковый шарф добавляет штрих статности и изысканности. Вай почти роняет челюсть. Перед ней стоит Кейтлин, только лет на двадцать старше. Будь она не знакома с Кирамман, без зазрения совести заглядывалась бы на её мать. Мечта любой лесбиянки — сильная, уверенная, и в то же время… притягательная. Кассандра обнимает дочь, бросая в сторону Заун тяжёлый, оценивающий взгляд. Та сжимается почти до атома. Женщина коротко произносит: — Садитесь. И вот они едут в тишине. В тишине, пока Кассандра не задаёт вопрос, от которого Кейтлин шипит смущённое: — Мам! — А что? Спросить нельзя? Мне интересно, с кем учится моя дочь, — голос властный, непререкаемый. Кассандра не отрывает взгляда от дороги, изредка поглядывая через зеркало на Вай и Кейт, сидящих сзади. — Любишь спорт? — Да, мэм, — Вай впервые ощущает себя настолько неловко. Она мнёт пальцы, пытаясь собраться, но рядом с такой аурой это кажется бессмысленным. — С длинными волосами неудобно играть в американский футбол, поэтому решила постричься покороче, а цвет… люблю красный. В каком-то смысле Вай говорит правду, умалчивая о том, что она ярая лесбиянка. Кассандре это знать не нужно. — Так ты играешь в это… животное избиение на поле? Фраза настоящий удар. Вай не знает, как ответить, и вместо неё в разговор вклинивается Кейтлин. — Мам, это американский футбол, а не животное избиение. Вай — лучший игрок нашей школы, и собирается в профессиональную лигу NFL, так что не надо так говорить. — В этом спорте можно быть ещё и профессионалом? — удивлённо протягивает Кассандра. — Невероятно. Кейт лишь тяжело вздыхает, понимая, что с матерью спорить — бесполезно. — Мэм, это второй по популярности и доходу спорт в мире. Лучшие игроки за один матч получают миллионы. Быть профессионалом в американском футболе — почти как быть владельцем прибыльной компании. Заун ловит на себе взгляд женщины через зеркало. Она смотрит пристально, почти враждебно, но её следующие слова звучат спокойно: — Хочешь стать профессионалом? Отлично. Главное — чтобы было куда стремиться. — Спасибо, — коротко отвечает Вай, и кажется, что разговор на этом заканчивается, только Кассандра неожиданно поворачивает в узкий переулок, оборачивается к дочери, бровь приподнята. — Мы едем в правильном направлении? — её голос полон сомнения. — Этот район вроде нежилой. Кейтлин не успевает ответить. Вай указывает пальцем вперёд и уверенно произносит: — Жилой, просто люди здесь живут скромнее, чем некоторые. Нужно проехать прямо, свернуть за тот дом — и мы на месте. Кассандра молчит. Эта девчонка только что тонко ей намекнула на беспечность и надменность. Кейтлин связалась с сомнительной компанией, раз такая персона в её круге. Ведь с каких пор её дочь — воспитанная, интеллигентная — позволяет себе перечить матери? Наверняка эта наглость пришла из-за общения с американскими детьми, с их дерзким нахальством. Женщина заезжает за угол и останавливает машину у старого дома. В сравнении с остальными зданиями он выглядит прилично, но явно не соответствует её стандартам. — Спасибо, миссис Кирамман. — Пожалуйста, — коротко отвечает Кассандра, и Вай понимает: задерживаться здесь она не собирается, поэтому быстро открывает дверь и выскакивает на улицу. — Едем домо… Начинает было Кассандра оборачиваясь к Кейтлин, но той уже нет: она выходит следом за Вай, догоняя её у дома. — Да что с тобой, Кэти?! — шипит женщина внутри пустой машины, и выходит наружу. Район встречает их унылой серостью. Чахлые здания, облезлые машины и мутные типы, косо поглядывающие с углов улиц. Редко тут увидишь машину за сто тысяч баксов, она кажется чужеродным пятном на этой грязной плоскости. В воздухе витает резкий запах механического масла, такой густой, что кажется, он оседает прямо на лёгких. Кассандра оглядывается, морщится от отвращения, но всё равно шагает за дочерью, намереваясь скорее увести её отсюда. — Его нет дома, — вырывается само собой ещё до того, как Вай подходит к двери. — Почему ты так решила? — Кейтлин оглядывается. Подозрительная тишина вокруг. — Зачем ты пошла за мной? — Вай проверяет замок ключом; щелчок. — Не стоило. С одной стороны, ей нужно отправить Кейт назад, чтобы её мать не убила их обоих, чтобы не было проблем, но с другой — тепло под ребром от мысли, что Кирамман решила быть рядом. — Замолчи, — вырывается резче, чем Кейт планировала. — Кейтлин! Строгий голос матери мгновенно возвращает к реальности. Обе девушки дёргаются. Кассандра, размеренным шагом, входит на территорию Заунов и, подойдя к дочери, складывает руки на груди. Такой жест предвещает беду. — Я думаю, твоя одноклассница, — каждое слово остро, как лезвие, — справится сама. Мы едем домой. Не предлагает, не спрашивает — ставит перед фактом. Любые возражения кажутся бессмысленными, по крайней мере, так видит Вай: этот испепеляющий взгляд, холодный тон — трудно перечить, но Кейтлин, так не думает. Девушка выпрямляет спину, кладёт руку на плечо Вай и с поразительным спокойствием отвечает: — Мам, я останусь помочь Вай. Мы не знаем, когда вернётся её отец. — Нет, дорогая, — Кассандра пытается подобрать слова, но гнев уже рвётся наружу. — Я не позволю тебе расхаживать этими… скромными улицами. Её дочь стоит на своём. Даже после строгого приказа сесть в машину, даже перед лицом угрозы. Не отходит от этой мужеподобной девчонки, и мать видит в этом что-то тревожное. Острый взгляд Кассандры цепляется за каждое движение Кейтлин, за каждый её тихий, мимолётный взгляд. Внутри дочки словно затишье перед бурей. — Сядь в машину. — Нет. Это «нет» произносится с таким усилием, что рука Кейтлин, лежащая на плече Заун, начинает дрожать. Шаг в пустоту, в пропасть, без дна под ногами, и всё же страх поддаётся… Возможно, от тепла рядом, от плеча, которое держит. — Кейтлин, — маска самообладания спадает с лица Кассандры. Вай наблюдает за тем, как вокруг глаз женщины появляются морщинки, как её челюсть сжимается и от того, скулы становятся ещё острее. — Миссис Кирамман. Что ею движет не понять, но желание прекратить это становится почти физическим. Заун делает шаг вперёд, буквально вставая между матерью и дочкой, заслоняя собой Кейт. Если это та самая клетка, о которой говорила Кейтлин, Вай сошла бы с ума, оказавшись на её месте. Каждое движение требует борьбы, за малейший выбор нависает взгляд разочарования и власти. Хочется исчезнуть. Кейтлин позади нервно выдыхает. Заун, словно барьер, она создаёт вокруг пространство, защищая от давящей ауры — как пузырь воздуха под водой. — Не переживайте, я верну вашу дочь в целости и сохранности, — Вай старается быть сдержанной и тактичной. — Ты? Вернёшь? — голос женщины почти прибивает к земле. Она будто говорит с ребёнком, дерзким, до смешного высокомерным. — Деточка, не следует лезть в чужие разговоры. Это крайне некультурно. — Не знаю, что у вас в Британии считают культурным, — терпения у Вай оказывается, слишком мало, — но раз уж мы заговорили о чужом, попрошу вас не вторгаться на мою территорию двора. Она ненавидит надменность. Заун правда старается быть «хорошей», но в этом случае: Пошла-ка ты нахер дамочка. — Что? — на лице Кассандры мелькает смесь шока и гнева. Женщина поднимает брови и бросает взгляд через плечо Вай на Кейтлин. — Зря мы тебя отправили в эту государственную школу. Одни хамки и грубияны. — Покиньте территорию моего двора, — Заун игнорирует оскорбления. Она молча прожигает женщину взглядом. Кассандра замолкает. Сначала смотрит на Вай, потом вновь на дочь, и, поняв, что Вай не отступит, вздыхает. Они обсудят это дома — не стоит тратить нервы и гордость на спор с детьми. — Жду тебя дома Кейтлин, — бросает женщина и, не дождавшись ответа уходит, заводя машину и оставляя черные полосы от колёс. — Что ж… — Спасибо. Кейтлин произносит это шёпотом, так тихо, что слова тают в воздухе. Но то ли потому, что она стоит слишком близко, то ли потому, что Заун всё ещё как на иголках, по спине пробегает разряд и волосы встают дыбом. В этом коротком «спасибо» столько усталости, что невольно во рту горчит. Если задуматься, Вай никогда не жила по законам или правилам. Вандер давал ей свободу — и она казалась естественной, чем-то вроде права по умолчанию. Право, которое должен иметь каждый, но, как видно, это роскошь, доступная не всем. — Пошли, — голос Заун рвёт нить тишины, сменяя тему. Кейтлин следует за ней и они переступают порог. Она выиграла битву, но впереди — целая война. Внутри дома тишина. Вай медленно обходит гостиную — пусто, Кейт заглядывает на кухню, но и там ни души. В гараже Заун находит разбросанные инструменты: молотки, отвёртки, дрель и множество разных средств для механики. Всё выглядит так, словно Вандер как работал, так и оставил. Она заглядывает в самый угол гаража и глаза натыкаются на что-то накрытое брезентом. На первый взгляд — хлам. По крайней мере, так думает Вай, пока не подходит ближе и не приподнимает край покрытия. — Что там? В дверях показывается Кирамман. Она тоже приходит проверить гараж, ведь запомнила, что Вандер проводит там всё своё свободное время. Ответа не следует. Заун застывает неподвижно и Кейтлин приходится самой подойти и взглянуть, что такого она нашла. Под чёрным брезентом Harley — староват, но по-прежнему красив собой. Годы девяностые, судя по модели. Видно: кое-где детали заменены, что-то перекрашено, а то и вовсе взято с других мотоциклов, но всё это не умаляет — напротив, только подчёркивает его харизму. Дерзкий чёрный силуэт с алой эмблемой Вилсонских Котов и крошечной надписью на баке: «Лучшему квотербэку». Вай осторожно проводит пальцами по холодной стеклянной фаре. Её глаза озаряются искренним восхищением, но она тут же отдёргивает руку боясь, что может что-то сломать. — Видимо, это был сюрприз, — Кейтлин обходит мотоцикл, рассматривая его с живым интересом. Потом переводит взгляд на Заун: она похожа на ребёнка, случайно наткнувшегося на свой рождественский подарок раньше времени. Восторг, шок, смешавшиеся на её лице, невозможно скрыть. — Теперь ясно, почему Вандер говорил, что всё время проводит здесь. — Я ведь говорила ему, чтобы не перенапрягался, — выдыхает Вай. — А этот старый упрямец собирал мотоцикл прямо у меня за спиной. Чёрт… — Думаю, нам стоит притвориться, что мы ничего не видели, — предлагает Кейтлин. Вандер вряд ли будет счастлив, узнав, что его сюрприз раскрыли раньше времени. — Да, — коротко отвечает Вай и торопливо накрывает Harley брезентом стараясь вернуть всё так, как было. Они выходят из гаража. Последнее не проверенное место — второй этаж. — Я проверю второй этаж, — произносит Вай. — Можешь пока подождать в гостиной. Кейтлин кивает. Кирамман опускается на уже знакомый коричневый диван. Когда шаги Вай растворяются наверху, она запрокидывает голову на спинку. Взгляд сам собой цепляется за часы. В груди от чего-то неприятно покалывает. Её дом ждёт её, но не как убежище, а как поле боя. Кассандра не оставит такой выходки без ответа. Её гордость задели прилюдно. Кейт ослушалась не просто дерзко — она ударила по матери на глазах у посторонних. Такое уже было. В Лондоне. Когда Кейтлин встречалась с Даниэлем — уличным музыкантом, с которым познакомилась в крошечном кафе. Короткая интрижка, но Кассандра тогда едва не сошла с ума. Узнать, что дочь водит домой бродягу, пока родители разъезжают по делам, — оказалось для неё настоящим унижением. Наверное, именно после этого случая к Кирамман приставили Лориса, няньку-телохранителя, который возил её в школу и обратно. Долго это, впрочем, не продлилось: Кейт взбунтовалась, и после изматывающих уговоров все сошлись на компромиссе — Лорис будет забирать её только в крайних случаях. Но это было давно. С тех пор крупные ссоры редкость в их доме. Кассандра пресекает малейшие самовольничества дочери, оберегая её от возможных проблем. Вот только беда в том, что Кейтлин сама их находит. Прикрыв глаза, Кирамман в голове прокручивает предстоящие диалоги, перебирает варианты ответов. Раз уж свернула с прямой дороги в лес — будь готова к кочкам и ямам. — Дерьмо! Громкая ругань Вай разрывает мысли, возвращая в пустую комнату. Она спускается вниз по лестнице на первый этаж и Кейтлин поднимается с места не понимая, что такого там нашла Заун. Вай молча входит в гостиную, открывает шухляду под телевизором, что-то ищет, и, наконец, выпрямляется с найденной вещью в руке. — Что там? — глаза Кейт впиваются в чужое лицо, но не видят там ничего кроме темноты. На самом дне пепельных омутов клубится буря, которую Вай всеми силами пытается подавить. — Вандера нет? — Нет. Кейт, прости, но думаю тебе лучше вернуться домой. — Что? Почему? Что случилось? От чего такая резкая смена настроения? — Я не могу тебе сейчас всё объяснить, но пожалуйста. Мне нужно разобраться с этим самой. Разобраться самой… Слова кажутся простыми, но тело Вай выдаёт надвигающуюся бурю. Она отстраняется, инстинктивно, будто это её единственный способ — справляться со всем в одиночку. Так она всегда делает. Но Кейтлин рядом, готова протянуть руку, помочь хоть чем-то. И это — лучше, чем встретиться лицом к лицу с проблемой наедине. Гораздо лучше. — Вай, я могу помочь. — Нет, не можешь, — отрезает Заун. — Слушай, есть вещи, которые должны остаться в этих стенах. Я не хочу, чтобы потом каждый шептался о моих проблемах. — Здесь только я, Вай. Не каждый. Не случайный прохожий, — Кейтлин говорит осторожно, словно идёт по льду, который может треснуть под ногами. — Я тебе не враг. Расскажи мне. Пепельные глаза мечутся. Что-то внутри Вай рвёт её на куски, тянет хвататься за волосы. В пальцах — скомканный клочок бумаги, только что найденный в её комнате. Она смотрит на Кейт и понимает: нет, нельзя втягивать её в это дерьмо. Вай всегда разбирается со своими проблемами сама. Никогда не просит помощи, не кричит о тяжести груза, не ноет, хотя порой горло словно стягивают железные прутья. Она привыкла жить так, и теперь просто не знает, как иначе. Даже когда хочет открыть рот, чтобы попросить о поддержке, — губы не двигаются. Она справится сама. Сама. В одно мгновение её рука перехватывает руку Кейтлин — крепко, резко, без предупреждения. Она тянет её за собой, выходит из дома. Останавливается. И на крошечный миг, на секунду, Вай приходит мысль: может, не стоит отпускать Кейт? Ей нужен кто-то рядом. Ведь она не справляется. Но вместо этого с языка срывается: — Пожалуйста, вернись домой. — Ты уверена? Кейтлин не давит. Боится задеть этот надутый шар внутри Вай, который может лопнуть от любого движения. — Да. И больше ни слова. Кирамман молча вызывает такси, а Вай остаётся стоять внизу — на дне, из которого, кажется, ей никогда не выбраться.