До последнего ярда

Старый дом напоминает заброшенное жилище, в котором давно никто не живёт. Экко и Вай подъезжают к нужному адресу и останавливаются у ближайшего столба, подальше от дряхлого здания. Оба молчат. Обсуждать семейные связи Экко Вай считает сейчас лишнее: если он не объясняется — значит, скажет позже. В машине прохладно, но приходится терпеть: двигатель Вай глушит, как только встают у обочины. Они наблюдают. За старым домом, за каждой трещиной на стенах, за покосившейся крышей. Ожидают, что кто-то появится, даст хоть какой-то знак, что внутри есть жизнь, но проходит час, затем второй, и тело окончательно коченеет, а движения нет. Словно это просто четыре стены, оставленные без хозяев и жильцов. — Может, стоит пойти проверить? — Вай растирает ладони, прячет их в карманы куртки и вжимается в сидение. Она считает каждую секунду, и это начинает раздражать: медленное течение времени, пустая улица, полное отсутствие намёков. Пока они здесь сидят, Вандера держат в камере с ложными обвинениями, и один Бог знает, что ещё ему припишут за эти часы. — Два часа уже сидим, пора действовать. — Стой, — Экко поднимает руку, указывает на часы на запястье: — В восемь часов сюда приезжает автобус. Подождём ещё пять минут. — Ладно. Вай устало фыркает, но не сдвигается с места. Если Экко прав, значит, тот, кто здесь живёт, может приехать этим автобусом. — А если никого не будет? — Тогда будем действовать. И снова ожидание. Душащее, скребущее изнутри, как змея, ползущая под кожу, обвивающая шею и сжимающая в своих смертельных объятиях. Вай молча смотрит на старый забор, на валяющийся мусор, на дряхлую калитку. Где-то глубоко внутри шепчет тихий голос: «Не лезьте сюда». Автобус приезжает с опозданием, никто не выходит, и он уезжает, оставляя улицу в пустом, напряжённом ожидании. — Пошли. Экко выходит из машины первым. Он проверяет рукой ствол за поясом, и этот простой жест вызывает маленькое, но ощутимое чувство безопасности. Вай не знает, насколько он мастерски обращается с оружием, но картина с бладсом о чём-то говорит. Вай выходит следом. Они рысью добираются до ограды, и после нескольких попыток справиться с калиткой оказываются во дворе. Всё выглядит именно так, как она и ожидала: груды металлолома, мусор, трава, проросшая сквозь бетонные трещины, и запах — острый, едкий, неприятный. В воздухе висит странная вонь гари, как будто что-то здесь недавно горело и едва успело потухнуть. Заун не выдерживает и чихает. — Тихо, — шипит Экко. Его сердце кажется ныряет в пятки. — Стараюсь, — отвечает Вай с едкой усмешкой, не понимая, почему тело пробивает дрожь. Пульс бьёт в ушах, заглушая всё остальное. — Блядская вонь… — Тогда не дыши, — шепчет он, осторожно переступая по жестяным банкам и мусору, стараясь не шуметь. — Гений нашёлся, — Вай напоминает медведя, скользящего по льду. Она неуклюже топает по мусору, ворчит и матерится себе под нос. — Если тут кто-то есть, уже давно бы вышел. — Конечно вышел, — отвечает Экко, — на такой шум-то. — Заткнись, а? На дверях дома массивный замок, а окна оказываются намертво закрыты. Обойдя дом по периметру и проверив каждую щель, Вай замечает небольшое окошко — почти форточку. Оно поддаётся усилию, и с лёгким рывком открывается. — Я туда не влезу, — отмечает Экко, косо поглядывая на Вай. — А я влезу? — спрашивает она, оценивая себя и глядя на друга с насмешкой. — Серьёзно?.. Лезет Вай. Форточка ведёт в крошечную туалетную комнату. Заун получается протиснутся до пояса без особого труда, но когда дело доходит до бёдер — застревает. Ни вперёд, ни назад. — Толкай! — кряхтит она Экко, опираясь руками о стену по бокам, пытаясь провернуть таз, но безрезультатно. — Толкай, говорю! — Я толкаю! — отзывается он, чувствуя, как напряжение нарастает в каждом мускуле. Экко отчаянно пытается протолкнуть её дальше, выдыхаясь с каждой секундой сильнее. Вай потеряла почти всю свою пиковую летнюю форму: недосып, недоедание и постоянная усталость истощили её тело, но она всё ещё достаточно спортивна, чтобы пролезть в такое маленькое окошко. Вот они — ноги-квотербэка, такие мощные, что каждый сантиметр упирается в стену. — Чёрт бы побрал твои квадрицепсы, — рычит Экко, встряхивая руками. — Не знаю, комплимент ли это, но спасибо, — Вай еле сдерживает смех. Адреналин, абсурдность ситуации и кровь, прилившая к голове, заставляют её истерически прижимать ладонь ко рту, чтобы не расхохотаться вслух. Если кто-то сейчас зайдёт в уборную, это будет самая глупая смерть, какую только можно себе представить. — Проверни меня немного. Таз сдвигается в сторону, она ощущает, как начинает проскальзывать внутрь, ничем не сдерживаемая. Хватается за стены, но с грохотом валится на толчок, и этот грохот, должно быть, разбудил бы весь дом. Но тишина. — Я открою окно с другой стороны, иди туда, — шепчет Вай, потирая лоб после удара и едва сдерживая смех, прежде чем быстро исчезнуть. Если бы они были грабителями, то явно худшими грабителями года. Заун приоткрывает дверцу туалета и выглядывает наружу. Гостиная. Мрак. Полная тишина. Внутри дом выглядит ещё хуже, чем снаружи. Пропалённый окурками ковёр, диван, потёртый до дыр, копоть на потолке, жёлтые разводы в углах. Стены покрыты грибком, мебель сломана, местами остались лишь огрызки дерева. Мусор везде: пакеты, бутылки, жестяные банки, уже гниющая еда, коробки из доставки. Дом будто свалка, и в этой свалке ещё кто-то живёт. Обойдя диван, Вай натыкается на мокрое пятно на ковре. В полумраке сложно разобрать, что это, но она просто переступает через него, предполагая, что это чьи-то испражнения. Окна заперты на засовы и затянуты черными мусорными пакетами; комната в серых тонах превращается почти в пещеру. Свет с улицы сюда не попадает, а Вай не собирается искать выключатели — включить свет было бы худшим заявлением о себе. Экко больше везёт с входом, он без проблем пролазит через окно и оставляет его приоткрытым — чтобы в случае чего быстро выйти, но так, чтобы никто снаружи не заметил. — Ну и свалка, — Вай зажимает нос, осматривая помещение с отвращением. — А говорят, барыги всегда при бабках. Куда они девают деньги, если не могут себе позволить нормальное жильё? — В наркотики, — пожимает плечами парень и проходит мимо старой плазмы у стены. На комоде около телевизора стоит битая игровая консоль, пара джойстиков и недопитый энергетик — такой же, какой пьёт Паудер. — Паудер здесь была, — шепчет Вай. — С чего ты взяла? — Только она пьёт эту дрянь, такую ещё поискать надо, — поднимает банку и показывает Экко. — Кто знает, кто ещё может пить эти энергетики… — Хочу увидеть этого «кого-то», — она аккуратно ставит банку на место. — Давай посмотрим, может найдём что-то, что копам покажется интересным, — Экко осторожно пробирается на кухню. Он открывает пару шухлядок, находит пакетики с травой, несколько табачных самокруток и стики с сахаром. Хочет проверить холодильник, но шорох позади заставляет его вздрогнуть и обернуться. Вай копается в комоде, заглядывая под вещи. Экко нервно выдыхает, достаёт пистолет и берёт в одну руку — лучше быть наготове. На кухне интересного больше ничего не найти: испорченная еда, консервные банки, пара бутылок пива и связка бананов. Те явно свежие, значит, здесь кто-то недавно был. Он заглядывает в кладовку рядом. Уже есть что-то стоящее внимания. Лом, бита и большая садовая лопата. В углу стоит ведро с грязной водой — по крайней мере так ему сначала кажется, но, посветив телефоном, он видит: вода смешана с кровью. Во рту неприятно горчит, мерзко от одной только мысли, что бы это могло быть. Экко быстрым шагом идёт в гостиную, чтобы рассказать Вай о находке, и натыкается на неё, идущую к нему, собственно по той же причине. — Там кровь в ведре, — шепчет он на одном дыхании. — Там килограммы кокоса, — почти одновременно с ним отвечает Вай. — Что? — Что? Сначала они заглядывают в кладовку, затем вместе пробираются в одну из комнат. В шкафу аккуратно, словно на выставке, лежат пакеты с наркотиками, замотанные в черные мусорные пакеты. Всё разложено по весу, по граммам. — Шутишь? Ты уверена, что это кокос? — бросает он напряжённый взгляд, и Вай кивает. — Они были накрыты куртками и лохмотьями. Я заглянула в один, — указывает на пакет. — Тут около килограмма. Пакетов пять, и это только здесь. Кто бы это ни был, его посадят. — Не просто на долго, ему светит… Экко не успевает договорить. Перед глазами мерцает вспышка, а потом мрак, будто кто-то выключил свет в его голове. Всё смешивается в кашу, он даже не успевает понять, что происходит, как падает на пол, отключаясь на несколько секунд. Когда открывает глаза, над ним стоит чёрный силуэт. Они что-то упустили? Кого-то не заметили? Он не разбирает, мужчина это или женщина, но крупная фигура, настроенная агрессивно, видно сразу. В руках у человека бита — и похоже, именно ею ему прилетело в голову. Вай оборачивается, услышав глухой удар и звук падающего тела. Сердце замирает на секунду. В приглушенной тьме она видит высокую фигуру, блестящий металл биты и глаза — спокойные, как у хищника на охоте, что прожигают её насквозь. Экко неподвижен, и пока непонятно: он без сознания или уже мёртв. Удар был такой силы, она кажется слышала треск. — Ты кто? — Сдавленно вырывается из неё голос. — Кто ты, сука? Ответа не следует. Силуэт делает шаг навстречу, и почти сразу бита взлетает в воздух, несясь прямо к ней. Вай не думает. Действует рефлекторно, быстро, как при уклонении от летящего мяча. Кулаки прижаты к челюсти, она наклоняется, наблюдая, как металл пролетает в сантиметре над головой. Правый хук в торс, и человек отступает, его дыхание сбивается. Он не ожидал ответа. Вай — тоже. — Это ты накачал Паудер наркотиками? Вопрос звучит больше риторически, и она хмурится, оценивая глазами чужие параметры. В объёмах Вай явно ему проигрывает, но точно не в скорости. Адреналин бьёт в виски, заставляя шагнуть вперёд. Заун двигается быстро, замахивается джебом, но тут же получает удар снизу — прямо по ногам. Колени подкашиваются, и она едва успевает ухватиться за тумбочку, чтобы не рухнуть пластом. И снова бита — на этот раз летит, как топор, секущий бревно. Вай уклоняется лишь частично, удар приходит в плечо. Вскрик вырывается сам собой: ощущение, будто кто-то дробит ей кости, и, возможно, именно так оно и есть. Незнакомец готов нанести ещё один удар, пока Вай не поднялась с колен. И это — его ошибка. Заун хватает чужую ногу, резко дёргает, сбивая с ног. Она бьёт наотмашь, целясь в челюсть, но промахивается. — Блять… — незнакомец кубарем катится вниз. Пока пытается подняться, Заун уже встаёт на ноги. Экко видит лишь хаос. Он не понимает, кто кого бьёт, звуки ударов и чужой брани смешиваются в одну сплошную какофонию. Вай выбивает биту из рук противника — дальше драка идёт на кулаках. Его пистолет где-то рядом. Но где? Парень медленно ощупывает землю рукой, голова словно набита свинцом. По брови стекает кровь, один глаз мутнеет, и мир становится нечётким. Где-то рядом… Вай с глухим ударом падает на пол. Не успевает обернуться — её хватают в замок и начинают душить. Где-то рядом. Пистолет. Рука нащупывает что-то вибрирующее. Экко тянет к себе — телефон Вай. Входящий вызов — Кейт. Кажется, случайность, но эта случайно сейчас их спасательный круг. Заун хрипит, судорожно пытаясь вырваться. Её тело дёргается, она переворачивается набок; ногти впиваются в чужую кожу, оставляя на предплечье рваные царапины. Воздуха не хватает — кислород уходит из лёгких, вытягивая вместе с ним жизнь. Надо ударить. Хоть раз. Вай вбирает остаток воздуха, задерживает дыхание и, собрав всю злость, бьёт локтем по чужой печени. Кислород возвращается в грудь, мир снова обретает звук. Незнакомец глухо стонет, сгибается пополам и падает на бок. Вай — нет. Заун — взбирается сверху, оседлав его, и бьёт, бьёт, бьёт — как зверь, который отчаянно борется за жизнь. Кулаки грохочут в темноте, каждый удар звучит, будто ломается кость. Она не видит, куда попадает, да и всё равно — просто вбивает в него остатки ужаса и ярости, пока во мраке не останется ничего, кроме её дыхания и хлюпающего звука крови под кулаками. — Алло? С телефона доносится голос Кейтлин — тревожный, приглушённый. И это приводит в чувство. Заставляет вынырнуть из безумства и страха, очнуться, поднять голову и замереть. — Кейт?.. Одно слово, одна секунда, один пропущенный удар. В бок вонзается что-то острое. Холодное, глубоко, почти до рукояти. Вай вздыхает, нервно и судорожно, не понимая ощущения: лёгкие сжимаются узлом, дышать становится трудно. Ей кажется будто по телу пробегает ледяная волна, а после внутренности начинают гореть огнём. — Что происходит? Где ты? — голос Кейтлин тихий, слышна растерянность и тревога. Она слышит лишь удары, тяжёлое дыхание, шорох, и это пугает. — Где ты?! — Дом 1427 на улице Бартона Холлоу, — слова с трудом пробиваются через сжатые зубы, Экко едва двигает языком. — Быстрее…

***

Звонок завершается не сразу. Кейтлин слышит, как по ту сторону что-то падает на пол, раздаётся болезненный стон, после шум, шаги ботинок по дереву, и глухой удар. Связь обрывается, оставляя лишь мёртвую тишину. Она хотела узнать, как там Вандер. Хотела узнать, как Вай. Хотя всё ещё зла на неё. Дом 1427 на улице Бартона Холлоу. Что всё это значит? Почему голос Экко звучал так тяжело? Куда они вляпались и что за звуки были на фоне? Вопросы крутятся в голове клубком, Кирамман нервно прикусывает губу, не понимая что делать. Это не было похоже на розыгрыш, или глупую шутку. Стоит ли вызвать полицию? Она, быстро пролистывает журнал номеров, останавливает на одном и секунду думает. Всё это кажется таким странным, но шестое чувство подсказывает действовать. И как можно быстрее. — Лорис… — Здравствуйте, — низкий голос по ту сторону трубки звучит буквально после первого гудка. — Мне нужна твоя помощь. — Понял, сейчас приеду.

***

В комнате тихо. Четыре стены словно сжимаются, давят со всех сторон — тяжёлым, липким воздухом, от которого гудит голова и подступает тошнота. Пустой металлический стол по центру, холодные наручники, жгущие кожу на запястьях — вот всё, что остаётся Вандеру в этом стерильном аду. Единственный источник света — лампа над головой. Свет у неё больнично-белый, мертвенный, режет глаза так, что приходится время от времени щуриться, отводить взгляд. Он молчит. Смотрит на сцепленные в замок руки — крепкие, загрубевшие, но сейчас беспомощные. Говорить не хочет. Да и зачем? Но сидящий напротив следователь точно намерен выудить хоть что-то, хоть слово. — Ваша дочь сейчас в больнице? — произносит он невзначай, перелистывая в третий раз папку с документами. Мужчина седоват, с густыми усами и вечной складкой между бровей — типичный коп, сошедший со старого фильма. Он чешет затылок, бросает взгляд на часы и тяжело вздыхает. Адвоката всё ещё нет. — Надеюсь, с ней всё в порядке. Вас пускали к ней? — Нет. Ответ короткий, но всё же — ответ. Вандер выходит на контакт, и следователь это замечает. Он подаётся вперёд, щурится, пытаясь поймать взгляд мужчины, но тот упорно держит голову опущенной. — Я не могу понять, — тянет следователь, голос его скользкий, как масло на холодном металле, — с чего бы дочери обвинять собственного отца в том, что он накачал её наркотиками? Слова звучат липко. Вандер молчит. — Слышал, что она лежала в психбольнице… — Она здорова, — отзывается он глухо, поднимая взгляд. Тяжёлый, пронзающий, от которого следователь неловко улыбается. — Нет-нет, я не это хотел сказать, — тот поднимает ладонь, будто оправдываясь. — Просто подумал, может, вы пытались её успокоить. Дали препарат. — Я ничего ей не давал, — голос Вандера хриплый, но в нём есть сила. — Она полностью здорова. Он понимает, к чему клонит этот человек. Попытка выудить признание до прихода адвоката — классическая уловка. — Прекратите это, — добавляет. Следователь театрально разводит руками. — Да что вы, я просто интересовался. Пытаюсь понять, зачем ей свидетельствовать против собственного отца. Он откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и задумчиво глядит в потолок. Потом закрывает глаза, словно погружается в размышления, и произносит тоном усталого наставника: — Если подумать… в её возрасте у всех бывают бунты. Подростки — такие эмоциональные создания. Снова тишина. Она вязкая, как сироп. Время кажется свёрнутым в комок, медленно ползущим по трубе, застревающим на каждом изгибе. Как пытка, поставленная на паузу. Тело затекает, плечи ломит. Наручники впиваются сильнее, лишая возможности хоть немного изменить позу. Вандер шевелится, пытаясь найти удобство, но его нет. Мысли скачут — о Паудер, о Вай, о Бензо. — Вы ведь играли в футбол в школе? — вдруг спрашивает следователь. Фраза выбивается из всего, что было до этого, ощущение что кто-то неосторожно сменил пластинку. Вандер молчит, морщит лоб, не понимая, зачем это всё. Следователь терпеливо ждёт, барабаня пальцами по папке, а лампа над головами мерцает — как будто вот-вот погаснет. — Почему не поступили в колледж? — звучит с оттенком скрытой насмешки. — Заявок было много. — А вы, похоже, всю мою подноготную подняли? — бровь Вандера изгибается. Следователь улыбается в ответ. — Только самое интересное, — пожимает плечами он. — Так что? Почему бросили футбол? — Судьба так распорядилась, — Вандер чувствует, что молчать бесполезно. Они раскопают о нём всё. — А продавать наркотики… это судьба вас подтолкнула? — Я на этот вопрос не отвечаю. — И не нужно, — спокойно, с ледяной точностью замечает следователь, листая документы. — Всё уже в материалах. Вы продавали запрещённые препараты и были задержаны, но как-то отделались лишь штрафом. Иметь семью и толкать дрянь… интересно, не находите? Наркотик, который нашли в теле вашей дочери, такой же, что уже убил несколько несовершеннолетних. Совпадение? — Слушайте, я никого… — тон Вандера становится ниже, и в дверях раздаётся щелчок. — Простите за опоздание. В проходе появляется мужчина невысокого роста, худой, болезненно бледный. Волосы аккуратно зачёсаны назад, щеки впалые, глаза с тёмными кругами под ними — словно он не смыкает их ночами. Строгий чёрный костюм подчёркивает его фигуру. Он подходит к столу, тяжело смотрит на следователя и, кивнув, говорит: — Застрял в пробках, — взгляд скользит к Вандеру. — Я его адвокат. — Не ожидал вас здесь увидеть, Виктор. На лице следователя мелькает раздражение, видно само присутствие этого человека будит в нём целую бурю эмоций. Он натягивает прозрачную улыбку, жмёт руку «коллеге», встаёт из-за стола. — Нам нужно пять минут. Будьте добры. — Конечно, — отвечает мужчина, и выходит. Теперь в комнате их двое. — Виктор Серов, ваш адвокат, — протягивает руку. Вандер пожимает её, представляясь в ответ. — Буду говорить прямо: времени мало. Бензо рассказал мне о вашем положении, но мне важно услышать от вас детали. Всё, что может быть умалчивается в документах. — Я не знаю, что конкретно на меня хотят повесить, — отвечает Вандер. — Наркотики давно в прошлом. Я завязал и живу как обычный гражданин. Его слова честны: врать сейчас бессмысленно. — Есть что-то, что мне нужно знать? — Виктор достаёт из нагрудного кармана блокнот, быстро черкает несколько строк, затем снова поднимает взгляд на Вандера. — Паудер часто сбегала из дому, — начинает осторожно. — Поначалу я пытался её удержать, но боялся — это может разрушить нашу связь. Решил, ей нужно пространство, самостоятельность… Мне кажется, она связалась с какой-то компанией, — он нервно перебирает пальцы. — Вай тоже бунтовала в её возрасте, но у неё это прошло быстро. Я думал, что и Паудер нужно время. — Она солгала о вашем преступлении? — Виктор делает пометку в блокноте. — Боится чего-то? — Я ничего не делал. Не знаю, чего она боится, — Вандер опускает взгляд. — Понятно, — кивает Виктор. Он уходит к двери, зовёт следователя, и за столом они сидят уже втроём. Седовласый следователь устраивается напротив. Он открывает папку, задумчиво пролистывает страницы, наконец поднимает глаза: — Давайте с начала. Где вы были накануне вечером, Вандер? — В больнице с Вай, моей старшей дочерью. — Почему? — вопрос звучит ровно, но пронизывает комнату холодом. Он всё знает, но формальность соблюдается. — Она получила травму на матче, — Вандер отвечает без лишних деталей. — После этого вы сразу вернулись домой? — Да. Виктор сидит сбоку, молча наблюдает. Ручка тихо скользит по страницам блокнота, время от времени делая пометки. Он тих, как тень, и эта тень жуткая, неуловимая. Виктор Серов — человек, о котором в криминальных кругах шепчутся. Русский Дьявол. Он берётся не за простые дела: убийства, наркотики, тяжкие преступления — его стихия. Поймать его врасплох почти невозможно, завести в тупик — ещё сложнее. Его маленький блокнот всегда при нём, в него он записывает всё, словно судный жрец фиксирует грехи на пороге ада. Он хромает: одна нога чуть волочится за другой, память о страшной аварии в юности. Острые скулы, холодный взгляд, сутулые плечи — всё в нём вызывает напряжение. Виктор спокоен и уверен в себе, он знает, зачем здесь, и что нужно делать. Следователи ненавидят его: он не позволит закрыть дело спустя рукава. Он копает, ищет истину, пока не докопается до сути — и это его сила. Подозреваемый — это всего лишь предположение. Чтобы превратить его в доказанный факт, требуется немалое усилие. Такова точка его зрения. — Расскажите ещё раз, как вы нашли дочь, — следователь поправляет лежащий на краю стола диктофон и снова устремляет взгляд на Вандера. Каждое их слово фиксируется на записи. — Я заснул в гостиной. Проснулся от шороха, подумал, что в дом проникли грабители, пошёл проверить. Нашёл дочь на полу в комнате. — То есть до этого ваша дочь дома не была? — Нет. — Почему? Вандер сжимает челюсти. Мужчина напротив пытается выжать из него что-то конкретное, но что именно, остаётся непонятным. — Она иногда сбегает. В такие годы… всем нам хочется свободы. — Думаю, вы слишком мягко сказали «иногда», — следователь нажимает на каждое слово, как на кнопку давления. — Говорят, Паудер пропадала днями, а порой и неделями. И вы молчали, не обращаясь в социальные службы. Почему? Вы родитель, — в комнате веет напряжением. — Почему родитель допускает, чтобы ребёнок исчезал из дому на целую неделю? — Я хотел дать ей время. Детям иногда нужна свобода, а не постоянный контроль… — Детям нужна опека, а вы её не дали, — пальцем тычет в стол, после чего вытаскивает из папки фотографию. Размазанный снимок с видеокамеры магазина: Паудер стоит у забора, в руках бутылка алкоголя. — За такое вас уже могут лишить родительских прав. — Кажется, мы разбираем дело о продаже наркотиков, а не опекунской халатности. Будьте любезны, вернитесь к сути, — вмешивается Виктор, переводя на следователя острый, колючий взгляд и указывая на него ручкой. — Мой подопечный подозревается в продаже запрещённых веществ. — Вопросы деталей, — хмыкает мужчина и прокашливается в кулак. — Вандер, несколько лет назад вы имели дело с наркотиками, и тогда у вас уже было двое детей. Сейчас ваша дочь попадает в больницу с передозировкой вещества, которое расследуется, и она свидетельствует против вас. На основании этих фактов мы вправе рассматривать вас как подозреваемого. — Есть ещё какие-то зацепки кроме одного свидетельства? — спрашивает Виктор. — Мы допросили бывшего пособника Вандера, который вместе с ним продавал запрещённые вещества. Он подтвердил: Вандер продавал их несовершеннолетним. — Это было давно. На Вандера хотят повесить все нарушения. Сделать из него козла отпущения, лишь бы поскорее закрыть дело. — И всё равно, это не отменяет того факта, что продавать детям смерть для вас было обычным делом, — следователь пожимает плечами, и Заун замечает, как уголки его рта дёргаются в едва заметной улыбке. Они нашли идеальную жертву. — Как вы могли раздавать подросткам таблетки, а потом спокойно ехать к жене и детям? — Это не имеет никакого отношения к делу! — Вандер бьёт рукой о стол, не сдержав эмоций. Металл с треском дрожит, папка с бумагами срывается с края и разлетается по полу. — Как вы смеете втягивать сюда мою покойную жену?! Я сотни раз жалел, что занимался этой дрянью, но сейчас я не виновен! — Думаю, на этом мы закончим, — фигура Виктора медленно поднимается со стула. Он делает несколько шагов и, положив руку на плечо разъярённого Вандера, успокаивающе сжимает его. — Допрос окончен. — Я услышал всё, что мне нужно, — следователь расплывается в довольной улыбке, собирает с пола бумаги, и, бросив Виктору победный взгляд, выходит из комнаты. Они не отпустят Вандера. Он идеально подходит на роль злодея, и если удастся доказать это в суде, его осудят за то, чего он не делал, а их повысят. Дело закроется, настоящий преступник останется на свободе. Так работает закон в Америке. Так действуют люди, которым плевать на других. Они думают лишь о собственной шкуре — их тысячи, если не миллионы. Виктор устало вздыхает, потирает переносицу, затем переводит взгляд на мужчину. Вандер пусто смотрит на свои кулаки, осознавая, что его вспышка сыграла на руку следователю. Он сорвался, и именно этого он и добивался. — Они потащат нас в суд. Не знаю, когда будет первое заседание, — Виктор говорит задумчиво, — но до этого вас, скорее всего, переведут в окружную тюрьму. Единственное, что я могу — собирать доказательства, а вы — готовиться к любому исходу. Эти парни хотят закрыть дело, и если они берутся за такое, их трудно остановить. В следующий раз постарайтесь сдерживать эмоции, они многое будут использовать против вас. — Спасибо… — голос Вандера едва слышен. Он поднимает голову, и Виктор на мгновение останавливается, видя что-то странное в его взгляде. — Благодарите Бензо, — отвечает он, мягко хлопнув мужчину по плечу. — Я сделаю всё, что в моих силах. А что в его силах?

***

Запах больницы заставляет Кейтлин ёжится. Белые стены, стерильные коридоры, бесконечный поток белых халатов — всё это давит на грудь. От этого места по спине пробегает дрожь, но она всё равно здесь. Сидит посреди пустого коридора, уставившись в пол. Издалека доносятся голоса, но в этом крыле почти никого нет. Кирамман нервно скребёт ладонь ногтями — дурная привычка, которую она не контролирует, когда нервы на пределе. Рука темнеет, начинает печь, а Кейтлин и не замечает, как боль смешивается с раздражением. — Я… На скамейке рядом сидит Экко. Потрёпанный, с разбитой губой и синяком под глазом, голова перебинтована. Он запинается, слова застревают в горле. Если бы не Кейтлин, всё могло закончиться трагично. — Это… — снова попытка заглохла, и Экко замолкает. Коридор пуст. Белые стены, такие же скамьи, безжалостные лампы, выжигающие глаза, двери кабинетов. Они сидят возле малой операционной, где сейчас находится Вай. Её забрали полчаса назад, и никакой вести. Кейтлин готова поклясться: если с Вай всё в порядке, она лично её убьёт — от гнева, от страха, от бессилия. А заодно и… — О чём вы думали? — её голос режет воздух, строгий, металлический, как голос матери. — Пробрались в какой-то притон, сами, никому ничего не сказав. Господи… вас могли убить. Вас чуть не убили! — Последние слова сжаты зубами, едва прорываются наружу. — А если бы это был не нож, а пистолет? Если бы вас пристрелили? Район, где всем плевать на чужую жизнь. Экко, скажи мне, о чём вы думали?! Она поднимает взгляд — тяжёлый, почти невыносимый — и прибивает им его к стене. Лицо Кейтлин каменное, ледяное, готовое убить, если он не ответит. Того чувства страха, которое она испытала, увидев Вай в крови, невозможно передать словами. Казалось, это чёрная шутка, розыгрыш: вот-вот кто-то выпрыгнет с камерой и начнёт смеяться. Но смеха не было. И это была не шутка. Медики, забирающие Вай, сказали: «Немного глубже — и она бы не выжила». Она могла умереть. Становить очередной трагической статьёй на новостном сайте. И всё же — чудом осталась живы. — Скажи мне… — Кейтлин переходит на шёпот, глаза не моргают, прожигая его насквозь, а он не может выдавить ни слова. — Мы не думали, что дойдёт до такого… — едва слышно. — Вы не думали, — она тыкает ему в грудь пальцем, — в этом и есть вся проблема. Вы не думали! Кейт собирается продолжать свою тираду, но в коридоре появляется медсестра. Белый халат, синяя шапочка, маска, плотно натянутая на подбородок. Она оглядывается, ищет знакомых пациентки и видит их. Улыбается мягко, почти по-домашнему, и произносит всего несколько слов: — С ней всё в порядке, она ещё под наркозом, так что расходитесь по домам, ребята. Завтра можете прийти повидаться. — Нет никаких осложнений? — Кейтлин вжимается в спинку скамьи, её не отпускает тревога. — Ей повезло, органы не задеты, но мышцы пострадали, так что месяц на восстановление точно понадобится. Молодой организм заживает быстро, — медсестра говорит добродушно, замечая, как Кирамман нервно теребит край рукава. — Меня больше волнует, где её родители? Медсестра хмурится, явно недовольная, что рядом нет взрослых. Она вновь окидывает коридор взглядом, надеясь, что кого-то просто не заметила. — Тут такое дело… — Её отец не в городе, поэтому не успел приехать, — Экко говорит это легко, почти непринуждённо, и от того ложь звучит убедительно. Женщина кивает, в её взгляде появляется понимание. — Когда он придёт, передайте ему, чтобы подошёл в центр бухгалтерии. — А что там? — У девочки нет страховки, — отвечает, снимая маску, — поэтому опекун обязан покрыть медицинские счета. Ему выпишут там чек, — она указывает на карту здания, висящую всего в нескольких метрах от них. — Первый этаж, правое крыло. — Хорошо, спасибо, — Кейтлин вздыхает, и медсестра уходит, оставляя после себя лишь монотонный стук каблуков по плитке. — Езжай домой. Экко благодарен Кирамман, хотя словами это выразить почти невозможно. Он видит, как она изо всех сил скрывает внутреннее напряжение, но оно всё равно прорывается сквозь каждую щель её маски. Маски, которая держится на последнем волоске. — Прошу, не делайте глупостей… — звучит почти как мольба. Кейт устала бороться со злостью. — Хорошо, — отвечает он тихо. Кейтлин проверяет сообщения от горничной — родители ещё не дома. Она натягивает пальто, последний раз взглянув на двери операционной, и идёт к лифту. Экко остаётся позади; его выпишут только завтра. Табло медленно перелистывает цифры, лифт поднимается, и наконец Кирамман позволяет себе опереться о металлическую стенку, сжимая кофту на груди. Сердце колотится так больно, что кажется, готово проломать рёбра. Тяжесть сдавливает виски, глаза застилает тьма. Она делает глубокий вдох. Всё ещё не может развидеть кровь на своих руках. Лорис останавливает машину на нужной улице, и Кейтлин замечает красный пикап Вай, припаркованный у обочины. Она ещё раз проверяет адрес на бумажке, сверяется с надписью на ближайшем заборе. Дом оказывается прямо перед ними: старое, обветшалое здание, больше похожее на притон, чем на жильё. Улица пуста, но что-то внутри подсказывает ей, что за ними следят. Каждый нерв, каждая фибра тела кричит о тревоге. — Думаю, вам лучше остаться в машине. Лорис бывший офицер спецназа, с тех пор, как семь лет назад его наняла семья Кирамманов, он работает телохранителем. Почти два метра роста, вес — двести пятьдесят фунтов, мощь тела гризли, а не человека. С тридцати пяти ушёл в отставку, но опыт и дисциплина остались при нём. Грубое лицо, густая чёрная борода, всегда нахмуренные брови — Лорис похож на того, кто может убить, но за его спиной Кейтлин никогда не чувствует страха. — Нет, я тоже пойду. Не обращая внимания на его предостережения, она выходит из машины и уверенно идёт к дому. Лорис лишь вздыхает и следует за ней, стараясь не отставать. Дом оказывается не заперт. Дверь приоткрыта, и с порога Кейтлин бьёт в нос странный металлический запах. Лорис внимательно осматривает двор, достаёт из кобуры свой старый, верный Кольт и осторожно заглядывает внутрь. Он бросает Кирамман короткий взгляд, показывает рукой — стоять. Затем толкает дверь плечом и заходит, держа оружие наготове. Впереди — тьма и тишина. Воздух тяжёлый, прогорклый. Запах мусора, плесени и протухшей еды смешивается с тем, что Лорис узнаёт мгновенно — с кровью. Он делает несколько шагов, прислушивается. Сырой пол поскрипывает под ботинками. Проверяет углы, каждый раз чуть наклоняя голову, будто зверь, чуящий опасность. Убедившись, что дом пуст, жестом зовёт Кейтлин. Они заходят в гостиную. Хаос. Перевернутая мебель, осколки стекла, чьи-то следы на полу, словно здесь бушевала буря. Кейт осторожно заглядывает в соседнюю комнату — и вскрикивает. На полу, лицом вниз, лежит Экко. Он дышит, но без сознания. Лорис в одно мгновение оказывается рядом, проверяет пульс парня, ругается сквозь зубы и достаёт телефон. Его голос звучит глухо, но чётко — диктует адрес, сообщает о нападении. Кейтлин слышит слова, но смысл ускользает, как сквозь вату. Она делает несколько шагов вперёд, обходит кровать — и падает, спотыкаясь. — Чёрт… — Кирамман трёт ушибленное колено, щурится в темноту, пытаясь понять, обо что зацепилась. И в следующее мгновение зажимает рот рукой. За кроватью лежит тело. Обмякшее, неподвижное. Освещения почти нет, но липкая жидкость, растекающаяся по полу, пахнет металлом. Кровь. Кейтлин замирает. Сердце глухо ударяет о рёбра. — Лорис! Она бросается к телу, подползает ближе, желая увидеть лицо. Вай. Её кожа бледная, губы посинели. Рука прижата к животу, но не шевелится. Дышит ли она вообще? Кирамман чувствует, как её собственное тело предательски дрожит, как к горлу подступает рвотный спазм. Воздуха становится критически мало. Она осматривает лицо Вай — разбитая бровь, губа, гематома под глазом, осторожно тянется к животу и убирает её руку. — Что там? — голос Лориса звучит за спиной. Он суёт телефон в карман, подходит, проверит что с Кейтлин, но когда видит Вай, мгновенно падает на колени рядом. Задирает окровавленную кофту Заун и шипит. Глубокий колотый прокол, из которого медленно сочится кровь. — Твою ж мать… Он осматривает комнату, взгляд мечется, в поисках какой-либо тряпки, и наткнувшись на простыни, он тут же рвёт её на части, плотно прижимая к чужому животу. Его движения точны, холодны, будто работает не человек, а механизм. Кейтлин не двигается, не может, она замирает, не издавая ни звука. Кажется, кто-то невидимый сжимает ей горло, лишая дыхания. Мир вокруг сужается до одного — до лица Вай, изуродованного и безжизненного. Она смотрит, как Лорис действует быстро, чётко, без лишних эмоций. А сама… не может даже мысли собрать. Всё внутри будто рассыпается в пыль. А что, если Вай мертва? Она мертва? Запах крови лезет под кожу, въедается в горло, оседает на языке металлическим привкусом. Мрак густой, как слизь, и Кейтлин кажется, что он охватывает все углы помещения. С другого конца комнаты доносится шорох, сиплое мычание, и Лорис осторожно выглядывает, чтобы посмотреть. — Держи тряпку, — бросает он. Кейтлин не слышит. Вернее, слышит, но словно под сквозь толщу воды. Мозг отказывается воспринимать слова, оставляя лишь гул и биение крови в ушах. — Тряпку держи, я сказал! Её руки хватают пропитанный кровью лоскут, ткань липнет к пальцам, как живая, и девушка судорожно прижимает её к животу Вай. Без толку — кровь всё равно просачивается, горячая, неумолимая. Паника расползается внутри, тяжёлыми толчками в груди, как волны по замкнутому морю. Всё вокруг размывается — стены, пол, лицо Лориса. Его глухой, уверенный, слишком резкий для этой хрупкой тишины голос, что-то чеканит за спиной. Он приводит в чувство Экко. Тот стонет, пытается подняться и Лорис усаживает его на стул. — Что здесь произошло? Ты помнишь нападавшего? — Он был крупный… высокий… глаза — серые, может, зелёные… — Экко хватается за голову, морщится от боли. — У него была бита. Вай била его, я видел. А потом он… повалил её. Было темно, я не видел лица, только глаза. — Когда он ушёл? — давление от мужчины растёт, и Экко морщится. — Не знаю… он вырубил меня… Из-за окна доносится вой сирены. Далёкий, потом ближе и ближе. Режет воздух, как нож. Лорис бросает короткий взгляд на Кейтлин и быстрым шагом выходит из комнаты. Это полиция. Кейтлин остаётся сидеть. Та же поза. Те же руки, судорожно вцепившиеся в тряпку. Та же тишина. Только дыхание Вай — неглубокое, рваное, словно её лёгкие борются за каждый вдох. Не смей умирать. Не смей умирать. Не смей. Она смотрит на серое лицо, и память возвращает образ Томаса. Гроб. Его холодная кожа. Безмолвие, которое невозможно пробить ни криком, ни молитвой. Беспомощность. — Не смей… — губы Кейтлин двигаются, но звука нет. Она осторожно касается щеки Вай — пальцы скользят по крови, уже подсохшей в некоторых местах. — Вай, блять… — шепчет Кейтлин. — Не смей… слышишь... Но в ответ тишина.

***

— На каком этаже, вы говорите? Милая старушка со шваброй в руках задумчиво постукивает пальцем по подбородку, будто выуживает из памяти нужный ответ. — Семнадцатый. — Вы уверены, что Паудер там? — А как же, — кивает она, прищурившись. — Я эту девчонку с пелёнок помню. Муж у меня в баре Вандера любил посидеть, мы там часто бывали. Я чуть не лишилась дара речи, когда увидела, как её сюда привезли. Потом ещё и полицию приставили. Что-то случилось? — женщина тревожно смотрит на Экко, но тот не шевелится. — Вы не знаете, в какой палате она? Кейтлин уезжает домой и Экко собирается вернуться на свой этаж, но краем уха слышит чужой разговор. Две уборщицы обсуждают какую-то девушку, что весь день под надзором полиции, а потом звучит имя — Паудер. И всё встаёт на свои места. Быстрее, чем он успевает подумать, Экко оказывает рядом, вклиниваясь в разговор. — А тебе, мальчик, зачем? — с подозрением спрашивает вторая уборщица, уперев руки в бока. Её брови поднимаются от возмущения, ведь какой-то парень так нагло влез в их идалог. — Я её друг детства, — отвечает Экко. Неизвестно, то ли у него действительно врождённая харизма, то ли улыбка такая обезоруживающая, но первая старушка вдруг теплеет, расплывается в улыбке и даже хлопает его по плечу. — Судьба порой сводит нас странно, — мечтательно вздыхает она. — Я, знаешь, свою первую любовь тоже в больнице встретила. Господи, какой он был красивый! — глаза у неё блестят. — Я уже замужем тогда была, ногу на концерте сломала. А он там же был — кто-то бутылкой по голове зарядил. Лежим, значит, оба в гипсе, а я всё думаю — вот ведь, жизнь закрутила, да? Экко неловко улыбается, вежливо кивает, стараясь не перебивать. — Простите, — мягко вставляет он, — но вы не могли бы всё-таки сказать номер её палаты? Старушка мгновенно краснеет, осознав, что увлеклась. — Чего это я, — шепчет она и, наклонившись ближе, почти заговорщицки добавляет: — Только никому, слышишь? Семнадцатый этаж, палата семнадцать ноль девять. — Спасибо вам, — искренне тараторит Экко и срывается к лифту. — Ты что, с ума сошла?! — возмущается вторая, взмахнув руками. — Нельзя ведь было говорить! — Да тише ты, — отмахивается первая, прищурившись. — Молодые они. Пусть хоть у них в жизни всё сложится. Паудер ничего не знает. Не знает, что из-за неё Вай сейчас в операционной — что старшая снова расхлёбывает то дерьмо, в которое младшая вляпалась по горло. Паудер связала жизнь с наркотиками, разрушила семью и принесла в неё проклятие. Возможно, Заун никогда не простит ей этого. Но Вай всё равно любит её — любовью, сильнее любых обид. Любой ненависти. Ошибки, что совершает младшая, слова, режущие душу, поступки, что выбивают землю из-под ног, — Вай глотает всё это молча. Закрывает её спиной от всего мира. Принимает удар на себя, но Паудер этого не видит. Её ослепляют злость и старые воспоминания. Она тонет в них, слабеет — не в силах отпустить. Экко поднимается на семнадцатый этаж. Пальцы нервно стучат по ноге. Внутри всё клокочет — эмоции смешиваются, и он не понимает, какой из них верить. Желание убедиться, что с Паудер всё в порядке, зудит под лопатками, но холодный разум рвётся к справедливости. Хочется высказать всё — за то, что она сделала, и за то, к чему это привело. Двери лифта открываются. В конце длинного коридора — офицер. Он устало прислонился к стене, лениво листая что-то в телефоне. Экко быстро заходит за угол. Людей вокруг нет, даже врачей — весь этаж погружён в такую тишину, что в ушах звенит. Он оглядывается, ища способ отвлечь мужчину, но ничего не приходит в голову. Совсем ничего. Пока взгляд не цепляется за лифт, из которого он только что вышел. Пара секунд — и решение принято. Сняв больничный тапок, Экко возвращается к лифту, нажимает кнопку вызова и, когда двери начинают закрываться, просовывает тапок в щель. Механизм заедает. Двери начинают биться друг о друга металлическими створками, издавая раздражающий, скребущий звук. И это срабатывает. Он вновь прячется за угол, слышит, как офицер раздражённо цокает языком, бормочет что-то себе под нос, но идёт в сторону шума. Как только высокая фигура проходит мимо, парень выскальзывает из-за угла и, прижавшись к стене, крадётся вдоль коридора. Пока тот возится с его тапком, Экко успевает добраться до палаты. — Семнадцать ноль девять… — шепчет он, ища взглядом нужную табличку. Мгновение и рука отрывает ту самую дверь. В палате темно. Тусклый свет прикроватной лампы выхватывает из мрака лишь кусок стены и край кровати. Поздний вечер. Когда-то в это время солнце окрашивало небо в красное, а теперь Даллас тонет в бледном свете уличных вывесок и фонарей. Экко делает шаг. Щурится, пытаясь разглядеть детали: шкаф, капельница, прикроватный столик и кровать. Пустая кровать. Он хочет подойти ближе, но краем глаза ловит в отражении окна движение. Позади — фигура. Стоит неподвижно, тихо, как часть тени. Только серые глаза выдают присутствие. — Почему прячешься? Вопрос звучит не как угроза — скорее, как осторожное любопытство. Тень вздрагивает. До слуха долетает нервный вдох. Экко медленно оборачивается. — Паудер. Она выглядит растерянной. Глядит на него настороженно, словно не верит, что он настоящий. Медленно выходит из темноты, под тусклый свет лампы. Перед ним — не та девчонка, что он знал. Худоба проступает через больничный халат костями, щёки ввалились, под глазами — синяки цвета ночи. Глаза тусклые, уставшие. Она не была такой. Не была настолько выжженной изнутри. Теперь кажется — тронь её, и она рассыплется на осколки. Как старый кувшин, что не выдержал последней трещины. — Что ты здесь делаешь? — хрипотца сквозит в её голосе. Паудер обходит Экко и устало оседает на кровать. — Это я у тебя должен спросить, — отвечает он, тихо, но в его голосе чувствуется злость, туго натянутая, как струна. — Вай в операционной. Нервный взгляд серых глаз метается в сторону. Экко замечает, как Паудер прикусывает губу до крови. — Опять футбол, — произносит она, как будто вердикт. — Нет, Паудер, — он делает паузу, чтобы каждое слово врезалось ей под кожу. — Её чуть не зарезали. Твой дилер. Экко смотрит на неё, но не видит ответов, и от того злость рвёт только сильнее. — Наркотики, серьёзно? Ты вообще в своём уме? — в голосе нет крика, только холодный гнев. — Я не понимаю, чем ты думаешь. Ты хоть осознаёшь, что причиняешь боль всем, кто рядом с тобой? Слова падают тяжело, как удары молота по металлу. Он говорит приглушённо, но каждое предложение рвёт воздух. Ему хочется, чтобы эта упрямая, глупая девчонка наконец-то открыла глаза. Чтобы поняла: она не единственная жертва в этом мире. Чтобы увидела, сколько крови и слёз потекло из-за её поступков. Паудер своими руками разрушила самую дорогую вещь, которая у неё была — семью. И, кажется, до сих пор этого не поняла. — Ты знала, что Вай вкалывает каждый день, чтобы тебя не выгнали из школы? — его голос скребёт. — Что платит за всё, что в доме? Она одна тянет на себе весь этот проклятый груз. Даже когда ты причиняешь ей боль, она всё равно ищет как тебя оправдать. Пошла расхлёбывать кашу, которую ты заварила, лживо свидетельствуя на Вандера. Хотела, чтобы человек, который продавал тебе эту дрянь ответил за свои поступки, ведь ты не виновата, ты лишь ребёнок. Его дыхание сбивается. Экко разрывает изнутри боль и обида. Он не понимает, почему всё так несправедливо. Почему Паудер, та, что когда-то смеялась с ним до слёз, теперь стала причиной всех этих ран? Ему больно за Вай — за ту, что не может позволить себе просто жить, потому что кто-то тянет её вниз, в бездну, где имя этой тяжести — Паудер. Ему больно за Вандера, который отдал жизнь за семью, а получил нож в спину. От неё. Горечь поднимается к горлу, обжигает рот. — Ты дура, — шипит он. — Маленькая, обиженная дура, которая не может вырасти. Которая видит только себя. Думаешь, одна страдаешь? Так вот — нет. Люди вокруг тебя страдают сильнее. Потому что им приходится платить за твои ошибки. Паудер молчит. Она даже не пытается оправдаться. Просто сидит, уткнув взгляд в пол, терзая пальцы, будто пытается вырвать из них собственную вину. Воздух между ними становится вязким, тяжёлым. Экко делает шаг назад, глубоко вдыхает. До этого он говорил на одном дыхании, и теперь его грудь сжимают тиски. Он прикрывает глаза, чтобы не видеть её, не может. Он помнит её ребёнком — яркую, смешливую, гениальную и живую. Помнит, как внутри что-то сжималось, когда она плакала, и как весь мир вдруг становился правильным, когда она улыбалась. Паудер всегда была лучом солнца, искрой, что освещала мрак. Но теперь свет угас. Улыбка стёрлась, словно её никогда и не было. А глаза… глаза превратились в два холодных угля, в которых больше нет ни надежды, ни прощения. После похорон Паудер перестала быть собой. — Что с тобой происходит? Ты ведь не такая, — фраза звучит слишком уязвимо, и он сам осекается. Он искренне не понимает, что творится у неё в голове, о чём она молчит, почему её взгляд такой пустой. — Я не знаю… — Не знаешь, что? — Да замолчите вы уже! — крик вырывается внезапно, остро, как удар разбивающейся посуды о пол. Экко вздрагивает, тревожно оглядывается на дверь, ожидая, что вбежит охранник, но тишина неподвижна. — Эти голоса… — она сжимает виски, будто пытается выдавить их из головы. — Они всё время шепчут и шепчут: «Мамы нет. Это всё из-за тебя. Из-за Вай. Из-за Вандера». Что бы я ни делала — я не могу заставить их замолчать. Никто этого не понимает! Все думают, что я сумасшедшая! — Тише… — Экко просит, но Паудер не слышит. Её глаза метаются куда-то в угол комнаты, где, кажется, прячется безумие. В этом взгляде — ярость, страх и отчаяние, сливающиеся в одно. Ещё немного — и она сорвётся в пучину паники. — Они запихнули меня в психушку, — голос дрожит, — но я не больная. Мне просто нужно, чтобы эти голоса замолчали, — она переводит взгляд на Экко. Её глаза — распахнутые, стеклянные, как у дикого зверя, загнанного в угол. И от этого взгляда по спине у него бегут мурашки. По щекам Паудер стекает дорожка, потом вторая, и капли падают на ладони. — Мне так жаль… так жаль. Я не хотела этого, но мамы нет… и я не знаю, что делать. Каждый день мне страшно. Так страшно, что я не могу дышать. Скажи, что с Вай всё в порядке. Пожалуйста. Скажи, что она живая… С детства Экко не мог смотреть на её слёзы. Не мог выносить, как боль искажает её лицо, как она хватается за голову, сжимается в комок, словно пытаясь исчезнуть. Тогда не мог. И сейчас не может. Иногда мы так боимся сказать о своих страхах, что они становится частью нас. Мы носим их под кожей, пока они не разъедят нас изнутри. Тогда всё — чувства, эмоции, слова — превращается в фальшь. И лишь жгучая боль напоминает: мы всё ещё живы. Ошибки трудно принять, но ещё труднее — простить себя. Может, для Паудер уже никогда не будет «как прежде», но она всё ещё имеет право на второй шанс. Все имеют. Экко тихо подходит к кровати, садится рядом. Осторожно, будто боится спугнуть её хрупкое равновесие, поднимает за плечи. Паудер содрогается, слёзы льются без удержу — рвано, судорожно, со всхлипами, из самой глубины. Её тело дрожит, а дыхание сбивается. На это больно смотреть. Больно даже дышать рядом с ней. Он притягивает её к себе, прячет в объятиях, словно пытается укрыть от всего мира — от голосов, от воспоминаний, от самой себя. Паудер вцепляется в его худи, сжимает её пальцами до побелевших костяшек, боится, что если отпустит — утонет. Она рыдает в его грудь, но не отпускает. И он не собирается уходить. — Она жива. Вай жива. На прикроватном столике стоит букет ромашек. Он не в силах полностью заглушить резкий, зловонный запах больничных лекарств, но добавляет этой серой комнате нотки леса, трав и солнечного света. Фелиссия всегда держит рядом свои книги; она читает их часто — от скуки, от тоски, от просто человеческого желания чем-то заняться. Последняя неделя выдалась трудной: тело становится с каждым днём всё тяжелее, и даже короткая прогулка на улице превращается в испытание. Женщина поправляет очки на переносице и чувствует, как кто-то садится на край кровати. — Почитаешь мне? Паудер смотрит на мать щенячьими глазами. Отказать невозможно. Фелиссия вздыхает, почти безнадёжно, и хлопает рукой рядом с собой. Дочь тут же устраивается сбоку, мостится как кот, кладёт подбородок ей на плечо и заглядывает в книгу. Она знает: мама читает что-то скучное — детектив, историческую хронику, расследование, но желание услышать родной голос перевешивает всё это. — О чём книга? — бурчит она, как ребёнок. Фелиссия демонстративно поворачивает книгу корешком кверху. Паудер истошно закатывает глаза, когда видит название: «Когнитивно-эмоциональные корреляты социальной изоляции». Серьёзно? — Прости, забыла взять тебе «Джек и бобовый стебель», — смеётся Фелиссия, так что на глазах выступают слёзы, ведь лицо дочери буквально скукоживается от одного только заголовка. Она верно — ожидала фантастической истории, а не психологии мира сего. — Не буду мучить тебя, давай что-нибудь поинтереснее. Женщина откладывает книгу и тянется к стопке рядом, словно наощупь выбирая подходящую. Пальцы останавливаются на тёмно-синем переплёте, и Фелиссия берёт её, произнося вслух название: — Под стеклянным колпаком. На обложке — изящные женские ноги в туфлях, но в этом изображении сквозит грусть, будто фотография, на которой застыли крик и плач. Паудер молча наблюдает, как мать открывает книгу на закладке. Ей всё равно, с какого места она начнёт — с начала или с конца; главное сам процесс. — Я сидела под стеклянным колпаком, в своём собственном застоявшемся воздухе. Как бы я ни старалась, я не могла выйти наружу, — женщина произносит слова с паузами, и голос её вибрирует прямо под ухом Паудер. — Всё вокруг оставалось прежним — люди, голоса, свет, — но это больше не имело ко мне никакого отношения. Казалось, я смотрю на жизнь через толстое стекло, и никто не слышит, как я зову на помощь. Она опускает взгляд на дочь, будто спрашивая согласна ли та слушать дальше. Получив кивок, продолжает. Её речь точна, интонация и тембр оживляют слова, превращая их в картины, разворачивающиеся в голове. Фелиссия не просто читает книгу — она рассказывает историю, и Паудер не смеет издать ни звука. Она тихо лежит на мамином плече, слушает, и мысль гнездится в голове: Я ещё смогу услышать её голос? Непонятно, почему этот мимолётный вопрос цепляется за разум, как песок, вызывая тревогу. — Иногда мне казалось, что смерть — это не конец, а просто другая форма тишины. Та, где уже не нужно объяснять, почему тебе больно. Смерть. Шесть букв. Шесть сухих, горьких букв, от которых тошнит, от которых хочется вырвать себе язык, вычеркнуть из памяти. За этот год Паудер возненавидела всё, что связано с этим словом: больницы с их холодными коридорами, врачей с пустыми глазами, вывески, кричащие об утрате, рекламные заголовки, торгующие смертью как товаром. Люди перевернули смысл смерти, превратив её в источник дохода, в механическую формулу, лишённую человечности. Смерть — это испытание, посланное нам небесами. Страх нас губит, вера оживляет. Насколько сильно нужно было отчаяться, чтобы попытаться обуздать саму смерть, лишь бы отрицать её существование? Смерть есть, она везде — в каждом вздохе, в каждом шаге, и мы никогда не знаем, на каком именно шагу она настигнет нас. Паудер знает это. Понимает. Но когда она смотрит на маму… на то, как уходит самый дорогой человек в её жизни — она ненавидит этот факт всей душой. Факт того, что однажды мы все умрём. Не каждый заслуживает такую ужасную, несправедливую смерть. — Ты так притихла, — мягко, почти шёпотом замечает Фелиссия, опуская взгляд на дочь. — Пау? — Мам… скажи честно, ты останешься рядом со мной? Паудер не поднимает глаз. Она не двигается, словно страх держит в тисках. Слишком страшно услышать ответ. Слишком больно знать. — Милая, — худая ладонь женщины касается щёки дочери, и Паудер прижимается к ней, стараясь запомнить этот момент, отпечатать тепло в памяти. — Ты уже взрослая, такая большая. Улыбка Фелиссии мягкая, но через неё просвечивает печаль, она читает этот страх и беспомощность на лице дочери. Каждый день она видит, как глаза Паудер теряют блеск, как меркнет вера, наблюдая за тем, как угасает её жизнь. Сколько бы она ни пыталась казаться живой — Фелиссия умирает на глазах у собственного ребёнка. — Я всегда буду рядом. В каждом твоём дне. В каждом твоём шаге… я рядом, Пау, — её тонкие руки обвивают дочь, и та вздрагивает, прижимаясь сильнее, не говоря ни слова. Она боится потерять этот слабый, но такой родной контакт. — Пообещай мне. Голос Фелиссии меняется, становится строгий, металлический. — Ты будешь ценить каждый момент своей жизни. Ты проживёшь её достойно и красиво. Так, как подсказывает сердце. — Если бы я могла, я бы отдала тебе свою жизнь… — шёпот Паудер едва слышен, но глаза поднимаются к матери. Пепельные, как утренний туман, они смотрят прямо в душу, полные страшной, непреклонной решимости. — Каждому отведено своё время, — и снова эта усталая улыбка. — Цени то, что у тебя есть. Семью, которая рядом, они — самое дорогое. Паудер… моя милая Паудер, ты такая красивая. Горло сжимает узлом, будто её только что спустили с виселицы, и Паудер истошно воет, задыхаясь. Она потеряла всё: мать, сестру, отца, семью, свою жизнь. Всё, что стоило беречь, она разбила собственными руками. Экко прав: «Она маленькая, обиженная дура, которая не умеет взрослеть». Пальцы скользят по холодной щеке, и в груди разрывает на части. Каждое движение причиняет нестерпимую боль, как нож, проведённый по внутренностям. Паудер смотрит на родное лицо, истощённое болезнью, и её тянет рыдать, но слезы не идут. Пустота, застывшая на лице — белый лист, проткнутый острым пером. Ни одна эмоция не способна передать это страдание, ни один мазок не ляжет на полотно этой боли. Лишь мертвая тишина и шесть букв, что рвут душу — смерть. Вот она. В своём истинном облике.