До последнего ярда

Севика не помнит, как добирается до знакомого дома – будто проваливается в темноту между шагами. Как поднимается по лестнице, как стучит в дверь — всё тянется мутным, вязким кошмаром. Правый глаз заплыл, и мир перед ней расплывается сквозь пелену крови и грязи. Она нащупывает звонок, давит на него пальцем, другой рукой цепляясь за стену, лишь бы не рухнуть. Боль пронзает при каждом движении, и даже вдох, подобен удару в грудь. Вай била не щадя. Даже не целилась, а всё равно сломала ей кости. Севика хрипит, сплёвывает густой, солоноватый комок крови в сторону и стучит. Ещё раз. Уже без надежды. Уже готовая сползти вниз и остаться ночевать на холодном бетоне, но дверь вдруг распахивается, и стоящий на пороге Силко почти ловит её – обмякшее, тяжёлое тело соскальзывает в его руки. — Какого чёрта?.. — вырывается у него. Он подхватывает её под руки – Севика стонет от боли, хватаясь за плечо, пытается удержать в себе расползающуюся боль. Силко втаскивает её внутрь, усаживает на диван в прихожей. Только при свете лампы он видит всё по-настоящему: разбитое лицо, перемазанное в крови, словно кто-то волок её по асфальту; левая рука болтается под странным углом, а одежда – мокрая, в грязи, с пропитавшими ткань пятнами крови. Он не уверен, правильно ли поступает, но оставить её под дверью на всю ночь – было бы не по-человечески. Даже для него. — Что случилось? Кто тебя так? — спрашивает глухо, непривычно. Он видел Севику во всяком виде — после драк, сходок, неудачных сделок с поставщиками. Но никогда – такой. Разбитой. Выжатой до капли. — Какие-то придурки вломились в дом, — шипит она, придерживая плечо. Оно ноет, пульсирует, но боль уже как фон – нестерпимо, но далеко. — Решили поквитаться. Набрались, мать их, храбрости. Ублюдки... Силко уходит на кухню, и оттуда раздаётся его голос: — Ты запомнила их лица? — Издеваешься? Там темно было – хоть глаз выколи. — Тогда ты чертовски везучая, что вообще добралась сюда, — возвращается он, присаживается рядом, держа красную аптечку. Его пальцы осторожно касаются её плеча – Севика вздрагивает. — Ключица, — спокойно говорит он. — Сломана. — Откуда ты знаешь? — огрызается она, рывком отстраняясь, как дикая собака, готовая укусить. — Я играл в американский футбол, — усмехается мужчина, — там и не такое увидишь. Забыла? Она хмуро смотрит, как он открывает аптечку, достаёт флакон спирта, смачивает вату и тянется к её лицу. Но вдруг останавливается, чуть щурится и с усмешкой произносит: — У тебя вид, будто Иисуса увидела. — Заткнись... Глупая реплика. Неуместная. Но она, странно, разряжает воздух, и теперь он может коснуться её брови, где засохшая кровь уже схватилась коркой. Вата мгновенно темнеет, пропитываясь грязью, и когда спирт достигает раны, Севика резко шипит, скалится от жжения. Она даже не помнит, когда в последний раз обрабатывала свои раны. Обычно просто ложилась спать как есть, с порезами, ссадинами, синяками. Утром всё проходило само собой. Или она просто переставала обращать внимание. Она привыкла жить, как зверь, смирившийся с болью. Как волк, бредущий сквозь бурю – пока не свалится. — Даже догадок нет, кто это мог быть? — спрашивает Силко, сосредоточенно протирая ей нос. Проверяет, не сломан ли хрящ, и, убедившись, что цел, коротко кивает. Под его руками Севика будто собирается заново, но всё равно остаётся страшно: синяки лезут на поверхность, темнеют, растекаются багровыми кляксами по лицу. — Есть догадка, — выдыхает она, терпя жжение, стискивая зубы, — но вряд ли это те два придурка. Эти... позвонить успели кому-то. Какое же имя они назвали?.. Она морщится, кривится, когда чужие руки косаются кожи, и Силко, затаив дыхание, смотрит на неё – впервые за долгое время ему кажется, что за этой грубой оболочкой кто-то по-настоящему живой. И смертный. Севика задумчиво мычит, пытаясь вытащить из тумана головы тот мельчайший фрагмент. Во тьме, с перебитым дыханием, когда тяжелые кулаки не давали вдохнуть, сидящее на ней тело проговорило имя… Кейт. — Кейт, — повторяет она вслух и мужчина замирает на полпути к её лицу. В руке его вата, а внутри плохое предчувствие. Раскрыться – худший вариант из всех возможных для Севики. Силко знает какие дозировки у неё водятся: это не те пару граммов для «вечеринки». Её ждут огромные неприятности и его похоже тоже, если кто-то узнает, что тренер футбольной команды сидит на веществах. Возможно, Севика наткнулась на озлобленных наркоманов или на старых врагов, но отбрасывать мысль о визите полиции — глупо. Силко невольно бросает взгляд на дальний комод в конце коридора – туда, где обычно лежит тот самый черный пакет с маленькими капсулами. По спине у него пробегает дрожь. Вся его жизнь вертится вокруг этих белых пилюль: мысли в конце дня тянутся к притуплённым ощущениям, ноги несут домой так быстро, лишь бы утонуть в эйфории. Это его тайна, его яд, его проклятье, от которого он не в силах избавиться. И если кто-то об этом узнает – это будет конец. — Плохо... — вырывается шепотом, и он встает. Движения нервные: Силко трёт виски, перебирает варианты, но кроме образа Грейсона в голове ничего не возникает. — Где они сейчас? — Я не знаю. Я сразу ушла оттуда, — Севика раздражённо фыркает, будто сама не до конца осознаёт, в какой она глубокой яме. — Мне нужно было ждать пока копы заявятся? — Если полиция зацепятся за это, меня тоже втянут. Моя жизнь только начала налаживаться. — Налаживаться? — её слова как плевок в лицо; Силко дергается от них. Ему так противно от самого себя, что хочется бить кулаками по стене, но он сжимает зубы и глотает ком злости. — Ты до сих пор не слез с этого дерьма. Никто тебя никуда не втянет. Просто помоги мне тихо избавиться от этих двоих – и всё уляжется. — Тебе что, мозги отбило? — он тычет в неё длинным пальцем, и в этом жесте свозит отчаяние. — Ты даже не знаешь, кто это был, а говоришь, словно уже всё решила. Нужно залечь на дно. Не высовываться. Временно прекратить торговлю. — Нельзя. — Почему? — он ставит руки в бока и смотрит на неё с прищуром. — Товар закуплен заранее, — она говорит монотонно. — Я отдаю процент по мере продаж. Залечь на дно – значит выбросить тысячи баксов в трубу. За мной придут. И эти ребята куда хуже копов. Слова висят в воздухе, как запах серы перед взрывом. В коридоре слышится только их дыхание; вдали, за стеной, гул города будто притих. Силко чувствует, как в груди сжимается узел – это страх. — Сколько ты им должна? — Я не обсуждаю с посторонними свои цифры. — Ты по уши в дерьме, и, похоже, я теперь тоже, — голос его звенит холодной логикой. — Так что я должен знать, за какие деньги мне могут вышибить мозги. Севика молчит. Взгляд у неё тяжёлый, оценивающий. Она прикидывает – стоит ли говорить правду или лучше оставить всё под завесой, но здравый смысл берёт верх: они действительно по горло в этом болоте. Женщина устало трёт переносицу, вздыхает и всё же отвечает: — Около четырёхсот тысяч. Силко не сразу осознаёт сказанное. Сначала просто смотрит на неё, не верит собственным ушам, а потом смысл медленно оседает в сознании. Его единственный глаз расширяется, становится размером с двадцати пяти центовую монету. Четыреста тысяч. Целый дом в хорошем районе Далласа. За одну поставку. Он нервно усмехается, понимая, насколько всё паршиво. Им не стоило связываться друг с другом. Ему не стоило влезать во всё это дерьмо. Аэропорт бурлит – людской поток захлёстывает, словно растревоженный улей. На носу Рождество, и каждый уверен, что спешит куда больше остальных. Люди сталкиваются, ругаются, ворчат. Чемоданы гремят, детские крики сливаются с объявлениями из громкоговорителя. Даллас редко видит снег. Почти никогда. Но сегодня город впервые за десять лет накрыт белым одеялом – тонким, как простыня, но настоящим. Холодно, непривычно. Силко выходит из здания, и ноги сразу вязнут в мокром снегу. Щёки жжёт от ветра, дыхание клубится в воздухе. Он вздрагивает – в Алабаме и Техасе зима обычно дождливая, теплая, ленивая. А этот год – исключение. Год, когда даже небо решило напомнить, что может быть другим. Он ловит такси. В салоне пахнет бензином и дешёвым кофе. Силко молчит всю дорогу, глядя на залепленные снегом окна. Водитель что-то говорит о праздниках, но тот не слушает. Мысли крутятся где-то между долгами и бегством. Он заранее забронировал номер – знал, что на Рождество цены взлетят втрое. Ехать к родителям – не вариант. Эти двое по-прежнему спиваются в своём старом трейлере на окраине, и видеть их, слушать очередную лекцию о том, какой он неблагодарный ублюдок, невыносимо. Теперь его временный дом – комната в старом хостеле за тридцать долларов в сутки. Узкая кровать, шаткий стол, скрипучий шкаф. Дёшево и сердито. Но другого он себе позволить не может. Силко учился на бюджете, брал подработки, копил «на всякий случай». Видимо, тот самый случай настал. Страховка покрыла лечение, и переезд обратно в родной город не стал проблемой, но в Алабаме ему больше нечего делать – футбол остался позади. В спорт, с которым он связывал всю жизнь, теперь закрыта дверь. Жизнь начинается с нуля. Без иллюзий. Без прежних амбиций. Только холод, долги и тяжёлое дыхание под серым небом Далласа. Начать вечер он решает с ближайшего бара через дорогу. Яркая неоновая вывеска мерцает, как больное сердце, а вниз ведёт лестница – в подвальное, прокуренное, душное логово. Здесь нет окон. Тёмные стены глушат свет, а чем глубже заходишь, тем громче бьёт по ушам музыка. Он не пил с самого поступления. Даже тогда, в первый день, когда студенты устроили самую безумную вечеринку на памяти кампуса, Силко отсиживался в углу, медленно потягивая томатный сок. Как можно мечтать о карьере, если ты вливаешь в себя шоты стоя на руках? Теперь, вспоминая того себя, ему смешно. Смешно, каким наивным идиотом он был. Вот он – в этом забытом богом подвале, а те, кто тогда заливал в себя виски, играют свой финальный матч где-то там, на вершине. Какая, к чёрту, разница? Он заказывает пинту пива. Как только знакомый вкус касается языка, по спине пробегает лёгкая щекотка – будто организм узнаёт старого друга. — Ещё одну, — бросает он бармену. Сегодня он намерен напиться в хлам. Люди вокруг – уставшие. Серые лица, мутные глаза. Они пьют и танцуют, танцуют и снова пьют – словно это единственное, что осталось в жизни. И он с ними. Молча вливает в себя алкоголь, ощущая, как гул в голове становится уютным. Силко лениво оглядывается через плечо. В дальнем углу – группа мужчин. К ним подходит девушка. Высокая, уверенная, совсем не из тех, кто играет по женским правилам: потертые штаны, тяжёлые сапоги, кожаная куртка. Короткие волосы, кольцо в ухе, тёмные глаза спокойные, как ночь перед бурей. Она обменивается с компанией парой коротких фраз. Один из них, массивный, с лицом кирпичного оттенка, кивает, достаёт сотню из кармана и протягивает ей. Девушка берёт, и они вместе уходят в уборную. Почему это его заинтересовало – Силко сам не знает, но допив пиво до дна, поднимается и направляется вслед. Может, из любопытства. Может, просто потому что уже всё равно. Он открывает дверь уборной и застывает. — Ты обещала пять грамм, сука лживая! Здоровяк прижимает девушку к стене, схватив за ворот куртки. Слюна летит изо рта, язык заплетается – он пьян и зол, а это взрывоопасная смесь. — Сто баксов за пять грамм? Придурок, где ты такое видел? — холодно бросает она. — Два – максимум. По ней и не скажешь, что страшно. В её голосе нет дрожи, только усталое раздражение. И именно это бесит его сильнее. — Ты у меня зубы по всей сральне собирать будешь! — орёт он, занося руку. Силко уже делает шаг вперёд – готов вмешаться, – но не успевает. Одно точное движение, и колено девушки врезается в самое уязвимое место. Мужик сгибается пополам, захлёбываясь стоном. Она раздражённо поправляет ворот куртки, смотрит на него сверху вниз и, не думая, бьёт кулаком прямо в челюсть. Глухой хруст. Он валится на пол. Только теперь она замечает фигуру в дверях. Фыркает, вытирает костяшки о штанину и кивает на распростёртую тушу. — Ты его дружок? — Нет, — коротко отвечает Силко. Он всё ещё стоит, ошеломлённый, не до конца понимая, что только что увидел. — А чего тогда припёрся? — девушка подходит к умывальнику и открывает кран. Вода шумно стекает, разбиваясь о ржавую раковину. — Продаёшь наркотики? — Интеллигентный, значит? — она брызжет себе в лицо ледяной водой, откидывает мокрые волосы и бросает на него взгляд через зеркало. — Почему это? — Здесь никто не называет дурь наркотиками, — спокойно отвечает она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Хочешь купить? — Сколько стоит? — Силко встаёт рядом, словно невзначай, и тоже включает воду. — Сто баксов за грамм. Она красива – не глянцево, а по-живому: полные губы, карие глаза, чуть смуглая кожа, горбинка на носу, придающая лицу упрямство. Всё бы ничего, но в её взгляде опасное спокойствие. От девушки веет чем-то холодным, как будто в ней притаилось нечто тёмное. Силко ощущает это каждой клеткой. — Ему ты сказала, что отдашь два за сотню, — замечает он, не теряя момента. Торговаться у него в крови. На её лице на миг мелькает тень ухмылки, и тут же растворяется. — Хорошо. Он, не задумываясь, достаёт из заднего кармана скомканную стодолларовую купюру и протягивает. Девушка вздёргивает бровь, взглядом оценивая такую решительность. — Приятно работать с адекватными людьми, — произносит она, с лёгкой, почти ленивой усмешкой. Им не стоило связываться друг с другом. Ему не стоило влазить во всю эту кашу. Но теперь уже поздно – нитка потянулась.

***

В доме Кирамманов тягучее, вязкое молчание. Лишь стук посуды нарушает гнетущую тишину, не давая окончательно задохнуться в этой угрюмой атмосфере. За последний год Кейт возненавидела общие завтраки – ведь это не завтрак, а спектакль. Сидеть в кругу людей и не произносить ни слова – разве это семья? Перед ней тарелка с омлетом, авокадо и еще горячим круассаном, но аппетит давно умер. Напротив – старшая Кирамман и отец. Каждый в своей скорлупе: Тобиас, как обычно, уткнулся в телефон, пролистывая новости о курсах акций; Кассандра молча делает пометки в блокноте. Кейтлин не может понять – неужели так сложно просто отложить дела хоть на минуту и побыть здесь, в реальности? Спросить хоть что-то вроде: «Как спалось?». Но это очередной вопрос в пустоту, ответов на который не будет. Остаётся только ковырять вилкой еду и делать вид, что всё нормально. Она ждёт, что мать что-то скажет, вернётся к вчерашнему разговору. Пусть даже здесь, при отце. Кейт готова. Но Кассандра молчит. И это молчание хуже любых упрёков. Её взгляд холодный, рассеянный, будто Кейтлин и вовсе нет за этим столом. От этого хочется вскочить, сбросить с себя этот фарс и уйти. Идеальная семья – красивая декорация, где за безупречными фасадами прячется трещина, способная расколоть всё здание. Но пока можно улыбаться. Пока можно не смотреть в глаза. Кейтлин бросает взгляд на часы, вздыхает, встаёт из-за стола, так и не притронувшись к еде. — Хорошего дня, — говорит сухо, словно чужим голосом. — И тебе, милая, — машинально отвечает отец, даже не поднимая головы, боясь пропустить очередной скачок акций. Кассандра молчит. Что ж, дерьмовое начало дня.

***

В школе Кейт путает кабинеты и опаздывает на первый урок. Она рассеянна, уставшая, тело движется отдельно от сознания. Это замечают все. Особенно – Мел. Медарда наблюдает за подругой половину дня, терпит, но к обеду не выдерживает. Подходит сама – изящно, но уверенно, как всегда. — Что с тобой? Ты сегодня сама не своя, — говорит она мягко и кладёт ладонь на плечо Кейтлин. Та вздрагивает, будто её коснулся оголённый провод. — Кейт, ты в порядке? — Да. Всё нормально, — звучит так же убедительно, как «я не плакала» у человека с красными глазами. Мел прищуривается, берет её под локоть и отводит в сторону. Усаживает за дальний стол в столовой, складывает руки на груди и строго смотрит сверху вниз. — На тебе лица нет. Не ври мне, — произносит она тем тоном, что не терпит возражений. — Я просто плохо спала, — пробует Кейт, упрямо отводя взгляд. — Это из-за Заун? Как же бесит, что всё снова сводится к ней. К Вай. Будто без этой девушки мир Кейтлин и не существовал бы вовсе. — Нет. — А мне кажется, да, — парирует Мел и садится напротив. Её глаза блестят, как у хищницы, почуявшей слабину. Она всматривается в голубые глаза подруги, и Кейт почти физически чувствует, как Медарда её раскалывает. — Ты переживаешь из-за её травмы, верно? Нет. Кейт не переживает ведь сотрясение у Вай лёгкое, но сказать, что её пырнули ножом, она не может. Потому что… Я не хочу, чтобы потом каждый шептался о моих проблемах. Кейт пообещала не рассказывать об обстоятельствах Вай, пока та сама не решится открыть рот, но это чертовски тяжело. Тяжело носить в голове тысячи мыслей и не иметь права попросить совета или помощи, а выкручиваться как-то нужно. — Немного, — отчасти она говорит правду; Кейт действительно переживает за Вай, за эту идиотку, лежащую в больнице. — Слушай, всё будет в порядке. Зная эту упрямую девчонку, она быстро встанет на ноги, — Медарда осторожно берёт чужие руки и успокаивающе гладит большим пальцем. После последнего разговора им обеим становится легче: невидимая ограда секретов исчезает. — Надеюсь, — мягкая улыбка касается губ Кейтлин, и она кивает. — Вот увидишь, она снова появится в школе с этим своим нахальным лицо... Мел не успевает договорить, внезапно у столика появляется Джейс, задыхаясь, и влезает в разговор. — Кейтлин, как там Вай? — Джейс, тебя манерам не учили? — Мел раздраженно посылает Талису взгляд, в котором читается: «Ты меня перебил». Тот виновато пожимает плечами. — У неё сотрясение, — Кейт старается говорить убедительно; она всё ещё плоха во лжи. — Сотрясение? Я пытался до неё дозвониться, но эта задница вне зоны, — он чешет затылок, затем наклоняется и шепчет так, чтобы это не услышали посторонние: — Экко сегодня тоже не пришёл, трубку не берет, на смс не отвечает, а мы, на минутку, почти как братья. Тут что-то не чисто. — Джейс, порой я отправляю тебя в чёрный список чисто для профилактики, так что не удивлюсь, если Экко сделал то же самое, — фраза Мел заставляет Талиса надуть губы. — Моё шестое чувство меня никогда не подводит, скажи, Кейтлин? — он переводит взгляд, полный надежды на поддержку, но Кирамман лишь неловко улыбается. Её пугает догадливость и внимательность этого парня. На первый взгляд Талис кажется легкомысленным и беззаботным, но за шутками прячется острый глаз: он замечает то, что другие умело прячут, и чутко чувствует смену настроения. Возможно поэтому мало кто хочет иметь с ним дело – хитрый, и слишком умный. — Слушай, Джейс, свои шерлоковские разборы оставь при себе, не нагоняй нам тут тревоги, — Медарда пытается сгладить. — А я и не нагоняю, — Талис не сдается. — Я просто говорю, что здесь что-то нечисто. Сама посмотри, Мел: другая команда нечестно сыграла в матче, у Вай травма, и она оставит это просто так? Сомневаюсь. Зная Заун... — С меня хватит, — Медарда подхватывает Кирамман за локоть. Они встают из-за столика и быстрым шагом идут к выходу, оставляя Джейса на полуслове. — Гребанный сыщик, мы что, ему Ватсоны? Пусть ищет себе других жертв для вешанья лапши на уши. Вай не дура, чтобы творить такую ерунду, правда ведь? Они уходят, и голос Джейса тонет в гуле зала; но его тревога остаётся висеть в воздухе, как дым после фейерверка – едкая и неуловимая. — Ага… Вай – дура. Ещё какая. Настолько, что, пожалуй, даже Мел не в силах представить, насколько глубоко. Занятия приближаются к концу. Последние полчаса Кейтлин сидит, бессмысленно шкрябая карандашом по листку, словно пытается стереть из головы весь этот день. Слова преподавательницы льются где-то далеко, теряясь в шуме мыслей. За окном – осень, деревья роняют пожелтевшие листья, и их медленное падение гипнотизирует. Девушка тонет в этом зацикленном действии, пока тонкий, раздражающе писклявый голос миссис Браун не прорывает её затишье. — Кирамман, скажи нам, пожалуйста, какие основные причины привели к Американской революции 1775–1783 годов? Вопрос режет по притуплённому сознанию, как нож по стеклу. Кейтлин моргает, выныривая из глубины мыслей, и растерянно втыкается взглядом в стол. Она не слышала, наверное, и трети урока и теперь совершенно не знает, что сказать. — Кирамман? — настойчиво повторяет миссис Браун. —Простите, я… я пропустила эту часть, — тихо отвечает Кейтлин. — Ладно, — с лёгким вздохом произносит преподавательница, поправляя очки. Её пальцы нащупывают стопку карточек с именами, и она вытягивает одну. — Тогда ответит… Вай. — Её нет, — лениво отзывается Стейси за весь класс. — Надеюсь, она быстро поправится, — вздыхает миссис Браун и достаёт новую карточку. — Джули. — Она началась из-за налогов без представительства, ограничения свобод колоний, экономической эксплуатации и стремления жителей управлять собственной судьбой, — отчеканивает Джули, будто заученный текст. Кейтлин больше не слушает. Слова тонут под толщей сознание, превращаясь в бессмысленный фон. Она снова уходит в себя, в вязкую тишину где нет ни дат, ни голосов, ни лиц – только усталое желание, чтобы всё это, наконец, закончилось.

***

В больнице удивительно тихо. Лишь пара человек в холле: один с опущенной головой, другой с усталым взглядом, прилипшим к экрану телефона. У стойки регистрации сидит пожилая женщина, перекидывая страницы в толстом журнале. Воздух пахнет антисептиком и хлором, и от этого запаха мороз по коже. Кейтлин снимает шарф, встряхивает волосы, растрепанные ветром, и смотрит на часы – ровно шесть вечера. До восьми нужно быть дома. В руках – пакет с апельсинами, на плече – рюкзак. Она примчалась сюда сразу после занятий, на бегу соврав Мел, что спешит в конюшню. Кажется, Медарда почувствовала ложь, но сделала вид, что верит. Прокручивая в голове маршрут к палате Вай, Кейт ненадолго останавливается. Взгляд скользит по указателям, ищет табличку с написью – «Бухгалтерия». Медсестра сказала, что счета за лечение должен оплатить Вандер, но что-то подсказывает ей: такие суммы ударят по нему слишком сильно. Каблуки отзываются четким стуком по кафелю. Кирамман уверенно сворачивает в правое крыло, и уже через минуту стоит перед дверью с мутным стеклом. Она вздыхает, выпрямляется спину и стучит. Изнутри слышится приглушённое: — Входите. Кабинет крошечный, аккуратный. Узкий стол, пара кресел у стены и высокий металлический шкаф позади. В воздухе витает странный запах – сладкий, липкий, как мармелад. Кейт невольно морщится. — Я вас слушаю, — тонкий голос раздаётся из-за стола, буквально утопающего в пирамидах бумаг. Молодая женщина выглядывает из-за них, поправляя круглые очки. Она действительно похожа на мышь – маленький нос, огромные тёмные глаза, тонкие губы. Живое воплощение иллюстрации из старой детской книжки, которую когда-то читала Кейтлин. Улыбка проскальзывает на лице, но она поспешно её стирает. — Я пришла закрыть медицинские счета, — говорит она, делая шаг вперёд. Женщина-мышь поднимается, показываясь во весь рост. Оказывается, она почти на две головы ниже Кирамман и это даже немного забавно мило. — Девочка, сколько тебе лет? — спрашивает она, откладывая ручку. — Такая молодая, а уже приходишь закрывать счета. На какую фамилию? — Заун. — Это та, что недавно с ножевым ранением поступила? — бормочет женщина. — Да. Мне сказали подойти к вам за чеками, — Кирамман улыбается, мягко, обворожительно. — Могу оплатить их прямо сейчас? — Это должен делать её опекун, — отвечает та после короткой паузы, глядя на Кейт испытующе. — Я… дальний родственник. Ложь звучит чуждо, неуклюже. — Дальний родственник, — повторяет женщина, чуть усмехаясь. — Слыхала я такое. То «дальние родственники», то «любовники», то «вторые отцы и матери», а потом вся ответственность на мне. Её голос становится тверже, тяжелее. Этот взгляд ложится на Кейт, как снег, внезапно оседающий на плечи. — Не могу выдать документы кому попало, — добавляет она, не повышая тона, но с таким внутренним давлением, что воздух вокруг сжимается. — Её семья в неудобном положении, — сдержанно отвечает Кейтлин. — Я лишь хочу помочь. — Придёшь с опекуном, тогда и поговорим, — сухо обрывает та. В её голосе нет злости, но в нём сталь. Непреклонная и уверенная. — Он не сможет прийти. — Почему? — Прошу, дайте мне взять все расходы на себя. Вы ведь ничего не потеряете, — глаза Кейт бегут по кабинету, цепляясь за каждую деталь, ища подсказку, за что можно ухватиться и находят. На стене – плакат о сборе средств на приют для животных и в голове вспыхивает идея, как лампочка в темноте. — Вижу, вы собираете на приют. Я бы с радостью внесла туда несколько сотен. Помогать животным для меня действительно важно. Женщина готова возразить, но останавливается. Молчит, раздумывая. Её массивные очки съезжают на кончик носа, она задумчиво постукивает ногтем по подбородку. В её взгляде появляется интерес, и Кейтлин кажется, она замечает блеск в чужих глазах. — Какая фамилия, говоришь? Победа. Она выпрямляется, губы растягиваются в уверенной улыбке. — Заун. Вай Заун. — Хорошо. В груди Кейт – тихий триумф.

***

Странно, но чем ближе Кейтлин подходит к нужной палате, тем сильнее её сердце стучит в ушах, словно предсказывая грядущую бурю. В руке тяжело лежит пакет с апельсинами, в кармане уже оплаченный чек на полторы тысячи долларов и почти столько же на благотворительность. К счастью, у Кирамман давно свой личный банковский счёт, и такие суммы для неё – сущий пустяк: без лишних глаз и допросов, тихо и просто. Завернув за угол, она видит дверь. Всего несколько шагов, но чужие мужские голоса заставляют её замереть. Они низкие, приглушённые, доносятся из палаты, где лежит Вай, и замирание становится непроизвольным. Кейтлин осторожно подходит к двери, тянет ручку и видит: два полицейских стоят у кровати Заун, показывают фоторобот какой-то женщины, обсуждая детали и перебивая друг друга в спешке. — Простите… — вырывается едва слышно, почти шёпотом. — Мы уже закончили, — мужчина постарше, с щетиной, кивает напарнику, и через несколько секунд оба исчезают из комнаты, проходя мимо Кирамман. — Благодарны за сотрудничество, мисс Заун. Мы ещё заглянем. Дверь закрывается, и тишина мгновенно окутывает помещение, плотная и давящая. Кейтлин молча подходит к койке Вай. Та не отводит взгляда, глаза так и прожигают насквозь. Кирамман ставит на стол пакет с фруктами и поворачивается уходить, но чужой сиплый голос заставляет остановиться. — Спасибо. Спасибо? Голос Вай слабый, усталый, но внутри Кейт всё равно поднимается ком злости, который, казалось бы, она должна была проглотить, но он застревает в горле. — Спасибо?.. — Кейтлин не оборачивается. Боится, что если посмотрит на опухшее лицо Вай, взрыв эмоций станет необузданным. — Это всё, что ты можешь сказать? — Я сожалею… Вай бубнит, подбирает слова, и это только разжигает гнев. Этот ребёнок думает лишь о себе. — Как ты думаешь, что я чувствовала, когда по ту сторону телефона слышала мольбы о помощи и тяжёлые стоны? Когда приехала на окраину Далласа, в какой-то притон, и нашла твоё тело, почти испустившее дух? Что я чувствовала, сжимая в руках окровавленную тряпку? — Каждое слово сквозит сквозь сжатые зубы, эмоции накатывают волной, готовые вырваться наружу. — Чем ты думала? Вай, скажи мне, чем ты, чёрт возьми, думала?! — Мы не знали… — пытается оправдаться Заун, но резкий поворот Кейтлин, её ледяной взгляд, прибивает девушки к кровати. Голубые глаза – словно две иглы, пронизывают насквозь. — Нет. Знали. Просто вместо головы у тебя задница, — голос Кейтлин сечёт воздух. – Думаешь, тебе под силу всё? Нет. Хочешь нести тяготы мира в одиночку? Валяй! Но так люди ломаются и уходят из жизни. Сколько бы тебе ни протягивали руку помощи – ты отмахиваешься и всё равно лезешь в дерьмо. Думаешь, тебе нечего терять? — она почти хрипит. — Дура, а ты хоть раз подумала о людях, которым дорога? О семье? О друзьях? О ещё одной такой же дуре, которая почти сошла с ума и готова убиваться из-за тебя? Вай… Заун молчит. Молчит и даже не поднимает глаз. — Ты эгоистка. Да. Вай эгоистка, которая отталкивает людей, потому что боится собственных страхов и слабостей. Она такая же, как Кейтлин: скрытая под слоями масок, лишь бы никто не увидел её настоящего лица. — Молчишь, — вздыхает Кирамман. Пока утопающий не осознает, что тонет, его не вытащить. — Молчи и дальше. Шаг. Кейтлин делает шаг назад, впервые, хотя обещала остаться рядом. И это сдвигает Вай. Она отступает от привычного пространства, показывает трещину в себе и тянет руку, желая дотронуться. Вай хватает чужое запястье, не зная, что сказать, но слова находят себя сами, ведь если не сейчас, то когда? Когда останется совсем одна? Тогда смысла уже не будет. — Не уходи. Ответа не следует. Кирамман пытается вырвать руку, но Вай сжимает её сильнее. — Я не справлюсь одна, — короткая фраза, но она залазит под корку мозга Кейт. — Прости меня. Прости, что боюсь. Всё, что я пытаюсь удержать в своей жизни, рассыпается в моих руках. Мои близкие. Моя семья. Ты. Мне кажется, это какое-то проклятье… а может быть, я сама – проклятье. Но я больше так не могу. Не могу играть в эту чертову жизнь, потому что проигрываю каждый раунд. Кейтлин слушает, не перебивая. Она ощущает, как дамбу внутри сносит, и весь гнев, накрывает водой. Как злость, что драла горло, теперь жжет лёгкие, и дышать становится трудно. Как глаза, готовые испепелить всё вокруг, мутнеют от раздражающих слёз. Маска, за которой она пряталась ради силы, с треском разбивается об пол. — Какая же ты дура… Вай наконец поднимает глаза. Она смотрит на человека, которого так не хочет отпускать, и видит не озёра и не моря, а два бездонных океана. В которых можно провалиться, забыв моргать. — Дура. Больше Кейтлин ничего не говорит. Она берёт чужое лицо в ладони, ощущая, как щёки Заун горят. Наклоняется и касается сухих губ своими. Сначала бережно, осторожно, боясь сделать лишнее движение, а потом сминает их, чувствуя привкус крови и одновременно знакомый запах кофе. Так пахнет Вай. Никаких дорогих духов или сладкого мармеладного аромата. Вай пахнет свободой, особено, по живому. Этот запах въедается в память, и Кирамман теперь узнаёт его среди тысячи: кофе и мускус щекочут все рецепторы. Вай тает в руках, словно желе. Она тянет Кейтлин за затылок, заставляя завалиться коленом на кровать. Проводит языком по нижней губе, затем толкает его в чужой рот и недовольно стонет, когда Кирамман отрывается, чтобы вдохнуть. Когда утопающий осознаёт, что сам не сможет выбраться, он наконец получает руку помощи. Вай глупо надеется, что можно переплыть этот мир, что стоит приложить усилия и всё получится. Но не всегда наших сил хватает, чтобы достичь другого берега. Не всегда нужно быть сильным, ведь можно сломаться. Кейтлин целует жадно, почти отчаянно, будто пытается забрать на себя хотя бы частичку той боли, которая так глубоко засела внутри Вай. Но когда на губах появляется солёный привкус – отстраняется. — Ты плачешь… — глаза Кейтлин полны беспокойства. Она осторожно проводит большим пальцем по щеке Вай, сметая следы слёз, и заглядывает в её серые глаза. — Плачу? — Вай проводит рукой по щеке, удивлённо и слегка растерянно. Она не сразу понимает, что происходит. Дорожки слёз сползают на больничный халат, оставляя тёмные, мокрые пятна. — Плачу… – шёпотом подтверждает сама себе Заун, поднимает взгляд на Кейтлин, и в этот момент словно кто-то дергает рубильник внутри: горло сжимает так, что хочется завыть. Вай стискивает зубы, пытается прикусить язык, лишь бы не сорваться, и Кейтлин прижимает её к груди. Обнимает крепко, желая удержать мир от распада. Гладит по спине, ощущая, как вздрагивает уставшее тело под руками, и это странным образом успокаивает. Вай дышит глубоко, медленно. Обвивает руками Кирамман, пряча лицо в изгибе её шеи. Кейтлин имеет свой запах, и его Вай запомнила ещё с первой встречи в баре. Ирис. Лёгкий, сладковатый аромат, который проникает прямо в нос и мгновенно сбивает тревогу. Сейчас он действует почти как опиоид, разгоняя страх. — Просить о помощи – не слабость, — шепчет Кейтлин, и Заун ощущает вибрации её голоса прямо под ухом. — Пожалуйста, говори, когда тебе тяжело. — Хорошо. Вай проводит носом по мягкой коже, поднимается губами к скуле и хочет поцеловать, но щёлк двери прерывает момент. Кейтлин мгновенно оборачивается. — Вай, мне нужно с тобой поговорить, — в проёме появляется Экко. Он встречается взглядом с Кирамман и понимает, что явно помешал. Неловко чешет затылок, хочет выйти, но голос Вай останавливает. — Какой разговор? — Простите, я, наверное, не вовремя, — бормочет он, замечая, как Кейтлин смущённо отворачивается. Вай не выпускает её из обьятий, только крепче окольцовывая руками, на что та недовольно упирается. — Нет, мы просто разговаривали, — пытается объясниться Кейтлин, но румянец на щеках выдаёт смятение. Вай незаметно проводит рукой по щекам, стирая остатки слёз, и переводит взгляд на Экко. — Так что там? — Я узнал, кто это был, — всё ещё неловко, но Экко заходит в комнату и садится в кресло, напротив. — Её зовут Севика. Давно торгует дурью, и пока ни разу не попадалась. Полиция ищет её, но я попросил ещё знакомых. Если мы сможем её поймать, всё, что приписали Вандеру, окажется ложью. — Это она давала Паудер таблетки? —Скорее всего. Вай минуту молчит, переваривая услышанное, а вот Кейтлин явно хочет разобраться в сказанном. — Можно поподробнее? — спрашивает, прищурив глаза. Экко невольно напрягается. — Тут такое дело… — Вай вздыхает. — Вандера ложно обвинили в продаже наркотиков, а Паудер угодила в больницу с передозировкой. Поэтому мы пошли искать того, кто на самом деле замутил всю эту кашу. Кейтлин слушает Заун, впервые раскрывающую свои секреты, и не может поверить, что та всё это время молчала. Если бы она рассказала чуть раньше, возможно, они нашли бы выход. —Я не хотела втягивать тебя во всё это дерьмо, в которое сама попала, — она прерывается. — Это не твои проблемы. — Помолчи, а? Кейтлин не выдерживает. Она хватает Вай за щеки одной рукой и взглядом заставляет замолкнуть. От такой Кирамман пробегают мурашки. Заун смотрит на неё виновато, с лёгкой, едва уловимой грустью, и перед такими щенячьими глазами невозможно устоять. — Но теперь полиции не отвертеться, — Вай произносит это с вытянутыми губами в трубочку, и Кейт мягчеет. Она кивает, соглашаясь с такой мыслью, и оборачивается к Экко. — Дайте полиции делать своё дело. — Хорошо, — он поднимает руки в жесте полной капитуляции, и напряжение в комнате медленно рассеивается. — А с твоей сестрой всё в порядке? А Вандер? — Кейт полностью смиряется с чужими руками на талии и уже не обращает внимания, что сидит плечом к плечу к Заун. — Вандер задержан. Бензо обещал подключить своего хорошего адвоката, а Паудер… надеюсь, ей уже лучше, — голос Вай звучит почти безнадёжно. — Всё наладится. Нужно лишь отыскать эту Севику, — Экко говорит это так, будто между делом, но достаточно, чтобы на горизонте картины появилось хоть немного света. — А в школе что? Тема резко меняется. Вай не хочет крутить шарманку из дерьмовых событий. Она поворачивает голову к Киримман, наблюдает за её профилем, как та задумчиво застывает на секунду, а рука невольно поднимается выше по чужой талии. Кейт бросает резкий взгляд – в нём читается: «Ты что творишь?», но она решает промолчать. Экко всё видит, и, похоже, единственный, кому по-настоящему неловко – это ему. — Джейс превратился в настоящего Шерлока, — Кейтлин перебирает в голове события дня. — Он явно догадывается, что что-то случилось. Ты не отвечала на его звонки, Экко тоже не пришёл в школу, вот он и на иголках. — Я ему напишу. Этот парень как мать, честное слово, — хмыкает Заун. — Талиса вокруг пальца не проведёшь, — соглашается Экко со смешком. Кейтлин поднимает глаза на часы и вздрагивает. Половина восьмого. — Мне пора, — она ловко освобождается от чужих рук, но Вай успевает ухватиться за край её кофты. — Ты куда? — почти отчаянно. — Домой. Это не оправдание, но Кейт нельзя опаздывать. Атмосфера в доме Кирамман натянута как струна, и быть катализатором очередного взрыва – последнее, чего ей хочется. Потому… Вай не спорит. Не просит остаться. Она смиренно отпускает одежду, натягивая на лицо подбадривающую улыбку. Ей нельзя лезть в чужую семью. Пока что. У Кирамманов свои правила, свои законы, и вмешаться – значит нарушить баланс. Кейтлин нужно время, чтобы разобрать всё самой, навести порядок, а Вай остается только поддерживать. — Удачи, — Заун машет рукой, когда Кейтлин забрасывает рюкзак на плечо уже готовая выйти, но останавливается. — Экко, — Кирамман бросает быстрый взгляд в сторону парня, и он понимает всё без слов. Отворачивается к окну, внимательно разглядывая оконные рамы, предоставляя ей минуту. В два шага Кейт оказывается возле Вай, наклоняется и целует рвано, но с вызовом. Вай тянется, пытаясь углубить поцелуй, но не успевает – губы выскальзывают, оставляя её наблюдать, как красивая фигура вылетает за дверь. Красные, как у рака, уши – просто с ума сойти. — Блять… — всё что удается выдавить из себя. — А ты, похоже, времени не теряешь. Признайся, дала себя пырнуть ножом, только чтобы добиться её? — Экко всё ещё смотрит в окно, но ухмылка растягивается до самых ушей. — Придурок. Сил спорить нет. Сейчас в мыслях Вай только Кирамман.

***

Сигарета в пальцах тлеет медленно; он открывает окно машины и стряхивает пепел на асфальт. Делает очередную затяжку, вглядывается в конец темного переулка – трое тянут какого‑то парня за шиворот в сторону машини. Задние двери с грохотом распахиваются, и юношу буквально швыряют на сиденье, прижимая с обеих сторон. Двое громил скручивают ему руки за спину, а на переднее сиденье падает Смоук, тяжёлый, как каменная гора. — Еле поймали ублюдка. Быстрый сученыш, — пыхтит Смоук, оглядывается через плечо, затем смотрит на Тайрона и ухмыляется. — Это он. — Ну что, — мужчина делает затяжку и даже не моргнув тушит окурок о колено парня. Он вскрикивает, шипит, ощущая, как закипает кожа, но рыпаться бесполезно – его держат крепко. В машине появляется запах гари; он режет воздух и пробуждает в какой‑то животный инстинкт. — Мне сказали, что ты знаешь одного человека. Человека, который перешёл мне дорогу, — голос Тайрона сиплый. — Севика – слышал такое имя? — Я понятия не имею, о ком вы говорите, — глаза юноши лихорадочно метаются по салону; он не понимает, почему здесь оказался. — Отпустите меня, пожалуйста. Я ничего не сделал. — Ты, — тычет Тайрон ему в грудь, — ничего не сделал, но эта сучка – да. И мне нужно знать всё, что с ней связано. Ты покупал у неё дурь. Говори: где она. Холод пробегает по лицу парня, во взгляде читаются догадки, в каком дерьме он оказался, и это невозможно скрыть. По крайней мере от этих ребят. — Я правда не понимаю, о ком вы говорите. Я много у кого брал наркотики. — «Много у кого», говоришь? — Смоук фыркает, суёт руку в карман и достав бумажку, показывает фотографию. На снимке Севика, портрет сделанный лет десять назад, но и так сразу видно, кто на фото. И парень понимает. — Да, я знаю её, — он машет головой, облегчённо, что наконец понял, чего от него хотят. — Я не знаю её имени, но знаю, что у неё очень дешёвый товар. — Рассказывай, — Тайрон лениво достаёт из кармана ещё одну сигарету и затягивается. — Она надёжный поставщик. На неё можно выйти только по связям. Мне один знакомый рассказал, вот я и попробовал купить, но это было всего дважды, больше я правда ничего не знаю. — Какой знакомый? — Друг со школы... — Блять, ты что несовершеннолетний? — Смоук резко переваливается через сиденье так, что его лоб почти касается лба парня. — Совсем с ума сошёл? Ты нахера этой хренью занимаешься? — Ты знаешь, где она может быть? — Тайрон выпускает клуб дыма, и он медленно рассеивается по салону. — Нет... — юноша вжимается в сиденье, от взгляда Смоука у него стягивает дыхание. — Ещё её клиентов знаешь? — Нет. — Ну и толк с него тогда, — презрительно вздыхает Смоук и оседает назад в кресло. — Хотя... — парень говорит неуверенно. — В школе ходят слухи, что тренер футбольной команды принимает вещества. Я видел у него таблетки, похожие на мои. Не знаю, правда это или нет, но... — Если это выдуманный бред, я тебе ноги переломаю, пиздёныш, — рычит Смоук, и юноша вздрагивает. — Где живёт этот твой тренер? — спрашивает Тайрон, спокойный, как удав; в его спокойствии есть угроза, что пугает гораздо сильнее, чем ярость Смоука. — Где‑то в районе Уиллоу‑стрит. — Как его зовут? — Тайрон не спешит, дым клубится перед ним. — Силко. — Силко, значит. — Я думал, ты уже сдох где-то на своих улицах. Голос Бензо в трубке такой же гнусавый и раздражающий, как десять лет назад. Забавно даже — время идёт, а он не меняется. Тайрон стоит, привалившись к холодной кирпичной стене. В руках медицинский счёт Экко. Цифры плывут перед глазами, и чем дольше он смотрит на эту бумагу, тем сильнее сжимаются челюсти. Бумажка простая, а от злости в висках гудит. Он прикрыл пацана — позвонил брату, сказал, что тот у него, разрулил больницу, чтобы родители ничего не узнали. Но осознание того, что кто-то едва не прикончил его племянника, прожигает грудь чистой яростью. Он же говорил им – не лезьть туда. Но дети на то и дети. Только эта выходка могла стать последней. — И я рад тебя слышать, старый хрен, — хмыкает он, притягивая к губам сигарету. Дым на секунду застівает перед лицом. Он ждёт своих парней. — Чего это ты вдруг вспомнил о своём друге? — голос Бензо тянется с ленивой усмешкой. – Я думал, ты теперь большой ганстер, а фермеры тебе не ровня. Без злобы. Просто подкол. Почти как раньше. — А ты всё такая же заноза в заднице, — вздыхает Тайрон. — И как вообще мы когда-то нашли общий язык? Пауза. В трубке только дыхание и отдалённый шум улицы. Оба невольно задумываются над сказанным, но Тайрон первым обрывает тишину. — Экко сказал, ты нашёл Вандеру адвоката? — Нашёл. Парень толковый, до последнего будет копаться. Но, — в голосе Бензо слышится глухая тяжесть, — дела у Вандера паршивые. Копы решили закрыть им все дыры. Очень по-Техаски, правда? — А как же Грейсон? — хмурится Тайрон. — Она вроде обещала разобраться. — Не всё в её власти. Тайрон замолкает, потом решает сразу выложить всё как есть: — Мелкие устроили своё расследование. Полезли в притон той сучки, — он струшивает пепел на землю. — Теперь оба в больнице. Вай с ножевым, Экко с разбитой головой. Повисает мёртвая тишина. — Ты сейчас шутишь? — Хотел бы. — Какого чёрта?! — связь трещит, и всё, что слышно дальше – мат, глухие удары, будто кто-то швырнул телефон о стену. Минуты через две, когда дыхание Бензо выравнивается, он наконец говорит: — Ты знал, что они туда сунутся? Почему не остановил? — Я пытался, — глухо отвечает Тайрон. — Сказал им держаться подальше. Но, сам знаешь… дети. —Вандер мне голову оторвёт, — сквозь зубы бросает Бензо. — Не только тебе, — выдыхает дым Тайрон, глядя на конец улицы. Там уже виднеются огни. — Я выезжаю искать эту суку с ребятами. Как найду – дам знать. Лично ей руки оторву. И ноги. Хрен ей отделаться решёткой. — Дотащи её до суда живой, — строго говорит Бензо. — А потом делай, что хочешь. — Постараюсь… Гул мотора режет покой района. В конце улицы вспыхивают два огня – фары приближаются с бешеной скоростью. Тайрон бросает окурок в лужу, слышит шипение, и прижимает телефон к уху: — Мои приехали. — Удачи, — тихо произносит Бензо. — Надо будет потом вместе выпить. — Обязательно. Связь обрывается. Тайрон ещё несколько секунд слушает гудки, потом убирает телефон в карман. Шины визжат, тормозя прямо перед ним. Он усмехается – за рулём, как всегда, Смоук. Тайрон открывает дверь. — Ну что, босс, охота начинается? — Ага. Садится, хлопает дверью, и машина трогается. Постараюсь… Тяжело будет сдержать это обещание.