До последнего ярда

В кабинете Виктора Серова никогда нет порядка, а уж чтобы вещи лежали на своих местах, и вовсе не приходится надеяться. Каждый день местоположение важных документов меняется, словно по собственной прихоти, в зависимости от того, как аккуратно он их ищет и насколько срочно они нужны. На массивном столе царят горы бумаги, шкафы ломятся от папок с нераскрытыми делами, старых фотоснимков с мест преступлений и редких, но жутких случаев убийств. Глядя на это, невольно думаешь: «Настоящий коллекционер ужасов». На этих полках можно буквально наткнуться на фотографии частей тел. Но Виктор не был бы Виктором, если бы не копался в этом часами, выстраивая свои «а что если…» и «может быть…». Он наклоняется, поправляя очки на горбинке носа, и тщательно вчитывается в каждую строчку. Это бумаги по Вандеру – или, точнее, всё, что на него скинули, лишь бы поскорее закрыть дело. — Привлекается к уголовной ответственности по пунктам обвинения, включая незаконное хранение, распространение и сбыт запрещённых веществ, что является нарушением законодательства Соединённых Штатов… — вслух произносит Виктор и невольно прыскает смехом. Он смотрит на страницу с таким выражением лица, словно перед ним разыгрывается фарсовая трагедия: насколько же надо закрыть глаза на реальность, чтобы с таким апломбом навесить на человека тяжёлые обвинения? Америка – страна порядка, процветания и пример для всего мира. Но хаос, скрывающийся внутри, медленно сжирает эти устои, превращая их в пыль. Законы теряют вес, власти придумывают свои правила, и как ни вертись, справедливости не добиться. Всё это – как игра в казино: сорвал джекпот хоть сто раз, выйти с деньгами за дверь всё равно не дают. Полиция злоупотребляет полномочиями: дела закрываются грязно и быстро, так что никто толком не понимает, как человек оказывается за решёткой на годы. Виктор сталкивается с этим уже не первый год. — Виктор Серов, к вам помощник судьи Роберт Харрисон. Интерком на столе загорается, и тонкий, робкий голос секретарши Скай раздаётся из динамика. Не раздражает, скорее слегка согревает пространство. — Пускай заходит, — не поднимая глаз, проборматывает Виктор, когда дверь кабинета скрипит и в комнату входит Роберт. — Какими судьбами? Мужчина средних лет с козлинной бородкой осторожно переступает через разбросанные на полу бумаги и, добравшись до кожаного дивана, усаживается, забросив ногу на ногу. Они с Виктором знают друг друга ещё со времён колледжа, и такие визиты давно стали привычкой. — Пришёл посмотреть, как поживает одинокий волк Серов, — улыбается Харрисон. Виктор вздыхает, не привыкать ему к этим шуточкам. — Слышал, скоро в суд с новым делом заглянешь? — Ага… — очки скользят к кончику носа, Виктор поправляет их пальцем. — Не знаю, что сможет изменить эту страну, но явно какой-то апокалипсис. — Не смеши меня, даже при таком раскладе найдутся умники со своими сводками правил. — Скажи мне, как можно навесить на человека статьи 841(a)(1) и 846, опираясь только на старые штрафы и догадки? — Он откидывает папку на стол, очки летят вслед. В усталом взгляде читается кристальное, почти отчаянное разочарование. — Следователь тыкает меня носом в десятилетнее дело, думая, что этого хватит, чтобы посадить человека на семьдесят лет. Прокуратура закрывает глаза на всё, что творится в документах, и молча их уничтожает. Как мы докатились до такого? — Мы никуда не катились, мы родились в этой яме, — Роберт пожимает плечами, будто смирился с этой реальностью еще до того, как она успела его сломать. Он умён, один из самых здравых умов, которых когда-либо встречал Виктор, но даже это сейчас не помогает Харрисону его убедить. — Ты уже восемь лет копаешься в этой грязи. Тебе не надоело? — А ты хочешь, чтобы я сидел на стуле, и смотрел как старик, еле сводящий концы с концами с двумя детьми, сел за решётку? Просто потому что шериф решил красиво уйти на пенсию? — Ты перегибаешь, — закатывает глаза Харрисон. — Как раз-таки приуменьшаю, — Виктор стучит пальцем по столу. Он всегда делает так, когда что-то его раздражает. — Этот суд будет за мной. — Поверь, почти все суды у тебя, — улыбается Роберт мягко. — Ты умудрился сломать им планы на годы вперёд. — Это капля в море. — Но по капле можно собрать лужу, а из лужи – озеро, — говорит Роберт, тихо, почти с сожалением, понимая, что переубедить Виктора невозможно. Виктор был таким ещё с первого курса: упёртым, неугомонным в стремлении к справедливости. Удивительно, что эта искра до сих пор горит. Он – вечный огонь, не поддающийся ни ветру, ни дождю. Это делает его лучшим адвокатом города, если не всего штата. — Ты не бросишь это дело, да? — последняя попытка Роберта. — А я когда-нибудь бросал? — При всей твоей жизни – нет. И это правда. — Когда у нас суд? — Виктор встаёт от стола, подходит к кофемашине в углу кабинета и оборачивается к Харрисону. — Кофе будешь? — Американо, — кивает тот, доставая телефон, чтобы проверить дату. — Через два дня. — Сорок восемь часов… — бубнит под нос Виктор. — Всегда поражался, как ты считаешь время, — мягко замечает Роберт, принимая протянутую кружку с горячим кофе. — Сон у тебя – чисто хобби? — Можно и так сказать, — хмыкает Серов, возвращаясь в кресло, держа в руках эспрессо. — Нужно будет связаться с родственниками. — А они у него есть? Кабинет наполняется густым ароматом свежемолотого кофе. Он окутывает пространство, словно мягким одеялом, заставляя мозг сделать паузу, перезагрузиться. Виктор молча делает глоток, терпкий вкус обжигает язык, щекочет нёбо и одновременно успокаивает. Он задумчиво проваливается в воспоминания о стопках бумаг, прочитанных за эти часы. — Кроме двух дочерей – никого, — наконец произносит он. — Младшая сейчас в больнице, а старшая… Виктор нажимает красную кнопку интеркома: — Скай, можешь, пожалуйста, поискать мне информацию о старшей дочери Вандера? Мне нужно с ней связаться. — Через минуту будет, — отвечает девушка без запинки. — Скай всё ещё работает с таким педантом, как ты? — голос Роберта приобретает заговорческий оттенок, он прищуривается, и Виктор невольно давится глотком кофе. — Не думал с ней поговорить? — Ты что, свахой устроился? — Нет, — усмехается Харрисон, — просто хочу, чтобы твоя кислая мина хоть иногда улыбалась, а не только тогда, когда ты рассматриваешь фотографии трупов, — он поднимает руку с наручными часами. — Ладно, с тобой хорошо, но мне пора домой, к любящей жене и детям на ужин. И, понимаешь… поддержать внутренний дзы. — Смотри, вовремя достань своё дзы, а то на планете станет на одного человека больше, — парирует Виктор, и Роберт прыскает смехом, направляясь к двери. — Вот почему тебе нужна девушка, — слышно почти за закрытой дверью. — Ты слишком злой! — Сукин сын, — шипит Серов, но улыбку с кончиков губ стереть не удаётся. Если бы не Роберт, он давно бы сдался на этой работе. Иногда Виктору кажется, что вся его жизнь протекает в этих четырёх стенах. Шипящий голос из диктофона возвращает его в реальность. — Виктор Серов, всю информацию я переслала вам по почте. Если что-то ещё понадобится, скажите. Скай. Всегда такая собранная… и такая хорошая? — Ты ведь ещё не ужинала, не хочешь составить мне компанию? Он говорит это не думая, а осознание слов приходит слишком поздно. В ответ смущённое: — Хорошо.

***

Все его мысли вертятся вокруг Севики, того злощастного черного пакета в комоде и Грейсон, которая засела в голове со своим последним шансом. Силко кажется, что он глупо и безрассудно упускает его, снова вляпываясь в неприятности, из которых, похоже, выбраться сухим не удастся. Работа проходит в суматохе. На тренировке он срывается на мелочах, кричит на команду, а ребята растерянно переглядываются. К концу дня Силко молча идет домой, погруженный в свои мысли. Ему кажется, что все вокруг что-то подозревают: дети замечают неладное, и скоро все это вскроется. Последствия найдут его – вопрос только, когда. Заворачивая за угол дома, он входит на территорию жилого комплекса. Проходит мимо подъездов, и взгляд невольно цепляется за незнакомую машину в конце двора. Черная, не новая, она прячется в тени дерева, но такие здесь не водятся. Сердце Силко напрягается. Он видит её впервые, а гости сюда заглядывают редко, тем более на таких «железных коробках». Открывая металлическую дверь пропускной картой, он в последний раз оглядывается на машину, всматривается сквозь тонированные стекла – водителя не разглядеть. Тревога крепко поселяется в груди. На свой этаж он поднимается быстрым шагом, стремясь добраться до защищенного убежища. Ключи в руках, дверь щелкает – и на пороге появляется Севика. — Ты куда? Сбитый с толку, Силко оценивает её с ног до головы: сапоги на ногах, куртка, поврежденная рука подвешена ремнем в согнутом положении. Она стоит полностью готовая к выходу, и видно, что ожидала его позже. — Нужно сделать доставку, — она пытается пройти мимо, но Силко резко толкает её обратно в квартиру и быстро запирает дверь за собой. — Какого?.. — Совсем с ума сошла? Я же сказал: нужно залечь на дно! — Шипит он, тыча пальцем ей в грудь. Севика зло отмахивается. — За нами могут следить, а ты собралась дурь доставлять? — Если не доставлю – будут огромные проблемы, — хмурится она. — И где ты возьмешь товар? Он же остался в том доме. — Я не дура, чтобы хранить все сбережения в одном месте, — хмыкает Севика, будто это очевидно. — Слушай, ты мне мать? Нет. Тогда свали, будь добр. Если работа остановится, вот тогда за нами точно придут. — У тебя ключица сломана, лицо в масиво, ты вообще в зеркало себя видела? — Он не выдерживает, размахивает руками. Шестое чувство кричит: это ни к чему хорошему не приведет. — Никуда ты не пойдешь. — А ты попробуй меня остановить, — выпрямляется она, нависая над Силко, тяжелый взгляд сковывает. Он даже не моргает, смотрит в ответ, но этого недостаточно. Один сильный толчок в плечо – Силко отступает, а Севика выходит, хлопнув дверью за собой. — Черт… — бормочет он. Это поражение. Холодный ветер хлещет по щекам, едва Севика толкает дверь подъезда, и приходится поднять воротник куртки почти до ушей. Бровь под пластырем жжет, но странным образом это даже успокаивает – боль напоминает, что жизнь ещё есть. Только есть ли смысл в такой жизни, если всё, что она приносит – это постоянную боль? Улицы в туманном сумраке фонарей кажутся бесконечными, с обеда уже темнеет, и к шести вечера повсюду горят желтые огни, мягкие и мутные. Севика идёт тяжело, каждый шаг отдаётся в висках, и вскоре пульсирующая боль заставляет сжать зубы. До остановки рукой подать, а дальше – старый мост в Оук-Клифф. Но странное чувство не отпускает: будто за ней кто-то наблюдает. С каждой минутой это ощущение только крепнет. Завернув в один из узких проулков, Севика решает переждать. Прислушивается к шагам, сжимая пальцы в кулаки. Когда тень на асфальте становится достаточно близкой, из-за угла появляется старушка. Пожилая женщина выглядит потерянной, взгляд бегает по сторонам, ищет кого-то или что-то, но как только она замечает Севику, напряжение уходит. — Простите… не подскажете, где дом 18А? — её голос дрожит. — Я… не могу вспомнить, где живу. Старушка подходит ближе, берёт Севику за руку, и её тусклые карие глаза смотрят в самую душу. — Не помните? — Севика, слегка озадаченная, не сразу находит слова. Она готовилась к встрече с незваными гостями, а перед ней – человек, потерявший связь с реальностью, который, похоже, нуждается в помощи. — Это частный дом? — Да… кажется… Женщина внимательно осматривает её и явно удивляется: со спины Севика выглядела обычной, а теперь – лицо разбито, бровь опухла, рука подвязана. Она не похожа на случайного прохожего. — Вы в порядке? — осторожно спрашивает старушка, и невольно делает шаг назад. — В аварию попала недавно, — на ходу придумывает Севика, и это тут же успокаивает незнакомку. — У вас есть дети? Или кто-то, кто мог бы проводить вас домой? — Нет, милая, мой муж давно умер, сына не стало, когда забрали в Афганистан… я одна. Одна. — Ладно… — Севика достает телефон, набирает адрес ближайшего дома 18А. Не все люди плохие. И не все хорошие жаждут быть таковыми. Она берёт старушку под руку. Мягкая улыбка срывается с губ – такую она редко показывает, и именно эта редкая улыбка делает её одновременно искренней и удивительно красивой. — Поищем ваш дом. — Спасибо, дорогая, — женщина благодарно сжимает её руку. — Больше бы таких людей на свете. — Не думаю, что это хорошая идея, — хмыкает Севика сама себе, получая в ответ укоризненный взгляд.

***

Силко не понимает, почему Севика никогда не слушает его. Почему делает только то, что хочется ей, подставляя обоих? От этой мысли в нём что‑то вскипает, рвётся наружу, и хочется кричать, бить кулаками в стены. Что он, собственно, и делает: едва дверь за спиной захлопывается, мужчина взрывается гневом – со всей силы пинает стоящий рядом пуфик. Ругается на чём свет стоит, даже не замечая собственных слов. Руки сами тянутся к тому самому злополучному комоду: он резко открывает ящик, хватает пакет, вытряхивает несколько таблеток и швыряет их в рот. Глотает, запивая одним мощным, отчаянным глотком воды. Через пару минут голова начинает пустеть, тело легчать. Силко медленно сползает на пол, запрокидывая голову на край дивана. Он смотрит в потолок, что‑то невнятно бормочет и закрывает глаза, растворяясь в дрожащем, зыбком танце эйфории. Мышцы расслабляются; по коже проходит лёгкая электрическая дрожь, будто кто‑то балуется с его нервами, перебирая их как струны. Кончики пальцев щиплет, приятно, почти щекотно. Хочется смеяться – так хорошо, так сладко, так безумно спокойно. Мысли о полиции, слежке, о Севике – плавно уплывают, растворяются в тумане, остаётся только невесомость. Силко улыбается, тихо хихикает, как ребёнок, услышавший взрослую шутку, и ощущает, как по подбородку тянется тонкая серебристая нитка слюны. Хочется спать. Веки тяжелеют, и он не сопротивляется. Погружается в мягкую пучину, докуда уже не долетает ни один звук. Не долетает – до тех пор, пока в дверь не начинают стучать. Сначала обычно, терпеливо. Потом сильнее. Громче, кажется, что удары врезаются прямо в барабанные перепонки. Он косится в сторону входа; кто-то явно не собирается успокаиваться. Силко зло шипит: — Пришла, значит. Решила хоть раз послушаться? Он поднимается, собирается по кускам, как желе, и шаркает ногами по полу, лениво плетясь открывать. Гордость колется под рёбрами: значит, Севика всё‑таки проиграла и вернулась. Он даже не спрашивает, кто там – это и так очевидно. Щёлкает замком, расплывчато улыбается… и мгновенно замирает, когда в бок упирается холодное дуло пистолета. Силко поднимает глаза – и улыбка медленно сползает с лица. Перед ним стоит не Севика. Он понятия не имеет кто это.

***

Уже с порога Кейтлин слышит чужие голоса. Возвращаясь домой, она чувствует: этот вечер не будет спокойным. День начался дерьмово – дерьмово он и закончится. Закономерность. Но шок обрушивается на неё, когда в гостиной она видит Миллера и Талиса, сидящих за большим столом, заставленным дорогим ужином. Запечённая утка, салаты высокой кухни, горячие блюда – слишком много, слишком изысканно. Почерк знакомый. Кассандра, конечно. Она наверняка вызвала Марселя лично, и догадка подтверждается в ту же секунду: их шеф-повар выглядывает из кухни и первым замечает Кирамман, застывшую в проходе. Лицо Марселя вспыхивает радостью, он хлопает в ладоши – и чужой разговор мгновенно обрывается. Миллер оборачивается на звук и расплывается в элегантной, почти липкой улыбке. — Мисс Кейтлин, вы как всегда безумно красивы, — он поднимается со стула, почтительно приветствуя вошедшую, и Джейс почти мгновенно делает то же самое. — С возвращением, дорогая, садись, — Тобиас поднимает бокал красного вина и делает глоток. Она не понимает, почему всё так внезапно. Почему никто, вообще никто, не сообщил, что на ужин будут гости? Кейтлин неловко улыбается, пальцы чуть дрожат – трудно сразу взять себя в руки. Всё выбивает её из равновесия, и остаётся только спрятаться за привычным очарованием. Марсель – худощавый, низкий мужчина за пятьдесят – вылетает из кухни в белом фартуке, ставит на стол графин густого гранатового сока и сияюще улыбается. — Ваш любимый сок, юная леди, — и сразу же исчезает, испаряется. Кейтлин садится за стол – разумеется, рядом с Талисом. Отец и мать сидят напротив, Миллер – слева от сына. Она аккуратно расправляет салфетку на коленях, и на её лице наконец появляется маска – та самая. Привычная. Вежливая. Послушная. — Добрый вечер. Рада вас видеть, господин Миллер… и тебя, Джейс, — она чуть склоняет голову. Генри отвечает лёгким кивком и поднимает бокал. — Что ж, раз все в сборе, могу я произнести тост? — Конечно, — Кассандра тоже берёт свой бокал. — За хороший вечер. Хотелось бы верить, что он действительно будет таким. — За хороший вечер. Они делают по глотку, и Кейтлин сразу узнаёт вкус – это вино из редкой коллекции отца. Он открывает его только в исключительных ситуациях. Видимо, сегодняшний ужин – один из таких случаев. Кирамман бросает короткий взгляд на мать, не понимая, почему та ничего не сказала заранее. Такие встречи всегда планировались тщательно, задолго, но Кассандра будто и не замечает этого взгляда – всё её внимание занято разговором с Миллером и Тобиасом о рыночных акциях и политике. Кейтлин машинально тыкает вилкой еду. Аппетит отсутствует напрочь, и Джейс, это замечает. Он наклоняется к её уху, почти незаметно шепчет: — Для меня это тоже было неожиданностью. Голос Миллера вдруг снова вырывает её из мыслей: — Простите, что Ксимена не смогла прийти, — слова заставляют Талиса выпрямиться, — Она очень хотела, но не получилось. — Всё в порядке, — Тобиас отрезает кусочек стейка и отправляет в рот. — Ужин вышел немного спонтанным, поэтому мы очень рады, что вы согласились прийти. Кассандра хотела, чтобы мы лучше узнали друг друга. А, как вы знаете, если женщина чего-то хочет – она этого добьётся. — Я лишь слегка подтолкнула, — мягко улыбается Кассандра, аккуратно заправляя прядь волос за ухо. Она идеальна. Абсолютно. Во всём. В манерах, в жестах, в каждом движении, в каждом слове. Взгляд точен, фразы отточены до блеска, как выгравированы на камне. Она никогда не делает лишнего шага, не говорит необдуманного – идеал недосягаемый, загадка неразгадываемая, картина, которую невозможно прочесть до конца. — Мне хотелось, чтобы наши дети нашли общий язык, — после этих слов в голове Кейтлин медленно начинают складываться пазлы. Она наблюдает, молчит, и постепенно понимает, к чему весь этот спектакль. Кассандра никогда не делает ничего просто так. Для неё не существует другого подхода, ведь: Всё, что не несёт пользы – пустая трата времени. Этот ужин не исключение. Эта идеально отрепетированная пьеса безупречной семьи – лишь ради того, чтобы две богатые фамилии стали не просто коллегами, а единым механизмом, где выгода распределяется поровну. — Кейт, ты ведь с Джейсом учишься в одной школе? Возможно, у вас… общие вкусы? — старшая Кирамман отпивает вина и бросает на дочь такой прожигающий взгляд, что Кейтлин невольно сглатывает. Какой бы смелой она ни была, противостоять ауре Кассандры невозможно. — Уверена, в вашем возрасте их много. — Мы хорошие друзья, — Талис пытается деликатно сгладить тему, но натянутая улыбка Кассандры мгновенно его осаживает. — Джейс один из самых умных учеников школы, мне пока далеко до него, — Кейтлин опускает глаза в тарелку, стараясь выглядеть сосредоточенной на еде, но выходит плохо. — Моему сыну есть чему поучиться у вас, мисс Кейтлин, — в разговор вступает Миллер. Он приподнимает бровь, бросает быстрый взгляд на Талиса и аккуратно накалывает на вилку кусочек фуа-гра. — Этот юноша иногда бывает слишком… несдержан. — Противоположности притягиваются. — Это уж точно, — Генри кивает, поддерживая слова Кассандры. — Но ваш сын, Генри, очень талантлив. В такие юные годы помогает с бизнесом. Чего она добивается? Кейтлин не выдерживает: нож резко скользит по тарелке, издав мерзкий скрип, от которого кожа стягивается на висках. Кассандра тут же прищуривается – немой укор: «Где твои манеры?» – и, будто ничего не произошло, возвращается к беседе. — Жаль, что не все дети такие. В последнее время родители совершенно не занимаются воспитанием — и в результате вырастают грубияны и невежды, — её слова режут, как бритва. Кейтлин замирает с вилкой в руке. — Согласен, — до этого молчаливый Тобиас кивает и проводит рукой по бороде. — Джейс, какие у тебя планы после выпуска? — Хочу поступить в Лигу плюща, а потом на стажировку к отцу, — парень неловко чешет затылок. Он не из тех, кто любит размахивать семейным положением. — Отличный выбор. — А вы, Кейтлин? Куда хотите поступить? — интересуется Миллер. А чего она хочет? Кейтлин мечтает стать ветеринаром, открыть свою клинику и жить с любимым человеком. Просыпаться вместе, пить утренний кофе, обниматься на балконе, ходить в ближайшую пекарню. Забыть, что такое статус. Она хочет простой жизни, без навешанных ожиданий, упрёков и разочарованных взглядов. Но это – то, чего хочет она. А хотеть не запрещено. — Думаю поступить... — Прежде всего – экзамены. Кассандра перебивает дочь раньше, чем та успевает продолжить. — Кейтлин с переездом немного потеряла хватку. Как говорят: окружение может поднять на высоту, а может утянуть вниз. — О чём ты, мам?.. Эти двусмысленные фразы, эти тонкие ядовитые намёки – Кирамман не выдерживает и поднимает глаза на Кассандру. Она откладывает приборы на стол, и в тот же миг за столом обрывается любой звук. Наступает мёртвая тишина – такая плотная, что сквозь неё слышно, как бешено стучит сердце у девушки в груди. Джейс медленно поворачивается к Кейтлин, затем на застывшую Кассандру, и, не зная, куда себя деть, тянется к стакану воды. Женщины иногда бывают по-настоящему пугающими. — Я думаю, тебе стоит окружать себя такими людьми, как Талис, а не грубыми невоспитанными подростками, — произносит женщина ровно, почти академично, будто цитирует учебник. До Джейса наконец доходит. Он видит это по лицу Кейтлин – по тому, как с её черт медленно сползает привычная маска спокойствия, оставляя обнажённой боль и ярость. Тобиас же растерянно переводит взгляд с дочери на жену. Он не понимает, о чём речь, но воздух над столом густеет. Генри предпочитает уделить всё своё внимание красной рыбе в соусе, лишь бы не встревать. — Вокруг меня талантливые и достойные люди. Люди, которые заслуживают уважения, — спокойно отвечает Кирамман, хотя внутри всё начинает кипеть. Вот так, значит, мать решила с ней расправиться? Загнать в клетку, перекрыть все выходы – и давить. Жестоко. Почти красиво в своей жестокости. — Уважение нужно заслужить. — Она его заслуживает. — Я сомневаюсь. — О ком вообще речь? — наконец решается спросить отец. — Я лишь хочу, чтобы моя дочь выросла достойной и образованной девушкой, — голос старшей Кирамман не меняется ни на полтона. Такой же мягкий. Такой же театральный. И такой же фальшивый. — Мам… — Кейтлин старается держаться, но у неё не выходит. — Ты судишь людей по обложке. Талис бросает быстрый взгляд на отца, молча умоляя вмешаться. Миллер, хоть и ненавидит такие разговоры, всё же вступает. — Ваша дочь – прекрасная девушка. Уверен, все, кто рядом с ней, достойны этого, — Генри делает глоток красного вина, и Кассандра переводит на него взгляд, спокойный до холода. — Вы поймёте меня как никто, мистер Миллер. Люди рядом с нами – это огромная сила. И если они портят вашего ребёнка, вряд ли вы позволите ему оставаться в такой среде. Генри не спешит отвечать. Он неторопливо дожёвывает, аккуратно вытирает рот салфеткой и произносит каждое слово так, словно взвешивает его на ладони: — Вы правы. Но не нам решать, какой будет жизнь у наших детей. Каждый учится на собственных ошибках. Только так мы становимся людьми. Только так можем чего-то достичь. — Жаль, что некоторые люди – как паразиты, не способные добиться ничего, они тянут других на дно, — невзначай бросает старшая Кирамман, накалывая вилкой дольку апельсина. Кейтлин чувствует, как внутри что-то взрывается. Это она о Вай. Конечно же, о ней. Она угадывает смысл в каждом звуке, в каждом движении губ матери – и всё становится кристально ясно. Для семьи Кирамман Заун – паразит. Инфекция, что портит их «идеальную» дочь. Тень, которая рассекает их правильный, тщательно нарисованный портрет, уродуя белый лист кривой линией. Проблема. Человек, который «не способен чего-то достичь». Ложь. Ложь потому, что Вай – это кислород. Вай – это глоток свежего воздуха после душной, запертой коморки. Это свет в тёмном переулке. Парк посреди давящего серого мегаполиса. Тихий уголок в безумном мире. И почему-то даже его у Кейтлин пытаются отобрать. Кассандра хочет забрать у неё запах кофе и мускуса. Забрать её кислород. И Кейтлин не собирается с этим мириться. — Простите, — спокойно произносит она и поднимается из-за стола. Она поворачивается к Талису и его отцу, одаривая их короткой, почти формальной, но искренней улыбкой. И не сказав больше ни слова, просто уходит – наплевав на возмущённый голос матери за спиной, на умоляющий оклик Тобиаса. Плевать на всё. На все их фальшивые маски. Тошно. Собственные ноги словно сами несут её прочь – вверх по лестнице, в свою комнату. Кейтлин захлопывает дверь, запирает замок, и почти тут же оседает на диван. В тишине, в темноте, она смотрит на свои руки. Они дрожат. Подушечки пальцев покалывает, тело трясёт мелкой дрожью, дыхание сбивается, но… она сделала это. Она шагнула в бездну – и вдруг поняла, что она не такая уж и бездонная. Всё имеет конец. Нет ничего вечного. Даже в самой толстой стене найдётся трещина. Она бы заплакала. Уткнулась бы лицом в подушку, кричала до боли в горле. Так было бы раньше. Но теперь… мысль вспыхивает где-то в глубине головы – и тело слушается её без колебаний. Кейт находит в шкафу самую тёплую байку, натягивает капюшон, подходит к окну и распахивает его настежь. Второй этаж – не так уж высоко. Страшно ей не от высоты и не от ночной тьмы. Сердце бьётся потому, что это её первый настоящий вылет из клетки. Потому что, похоже, она не собирается возвращаться. Ни в эту комнату. Ни в эту жизнь. Адреналин вспыхивает в висках. Кейтлин забирается на подоконник, ухватывается за холодный край, свешивается, локти скользят, кожа царапается о камень – но она приземляется на ноги. Удачно. Уверенно. На улице холодно до ломоты в костях, но горячая, бешено текущая кровь не даёт ей остановиться. Она бежит. Несётся. И плевать, что глаза режет от ветра и слёз. Плевать. Потому что она больше не актриса.