Να επιστρέψει με τιμές

      Закатное солнце заботливо окутывало уставший за день полис. Афины золотились под ним, словно увенчанная драгоценными камнями корона, а белый камень, медленно остывая, размеренно выдыхал дневной зной.       Отсюда, с самой высокой башни Акрополя, можно было с лёгкостью осмотреть все владения царицы, насколько только хватало человеческого взора. Сразу под ней раскинулся зелёный сад: пышущие зеленью лианы оплетали мраморные колонны, плющ забрался на крышу кифории, карликовые пальмы создавали тень, чтобы любой член царской семьи мог спрятаться в ней от безжалостных лучей полуденного солнца, а пионы, крокусы и священная микромерия наполняли сад тонким цветочным ароматом. Откуда-то снизу эхом доносился размеренный стук — придворный скульптор заканчивал последние на сегодня штрихи, чтобы отправиться отдыхать.       Тонкие бледные пальцы огладили камень ограждения. Их владелец глубоко втянул носом посвежевший вечерний воздух и, последний раз прикоснувшись к холодному камню, стремительно развернулся к лестнице. Несмотря на царившее вокруг умиротворение, на душе придворного софиста было неспокойно. Сердце оплетала липкая тревога, и это ощущение раздражало: мужчина, быстро пересчитывая ногами ступени винтовой лестницы, тряхнул длинными волосами, не в силах перестать думать о том, что находилось вдалеке, за горизонтом, там, куда он не мог заглянуть своим единственным глазом даже с самой высокой башни Акрополя.       Покои приглашённого ко двору долгие годы назад главного софиста располагались прямо у сада, а задняя дверь открывалась на лестницу башни. Царица не скупилась на комфорт человека, от которого зависела образованность её приближённых. Быть может, немалую роль в этом сыграл и её сын — молодой принц, благодаря которому учёный вообще попал сюда. Анаксагор предпочитал не вдаваться в бессмысленные рассуждения: ему вполне хватало знания о том, что его ценили, и он старался быть благодарным по мере своих сил. Прекрасно понимая, чего стоили подобные привилегии, он был полезным настолько, насколько мог, и, что ж, наверное, справлялся успешно, раз за минувшие годы ни разу не вызвал царского недовольства. В покоях тоже царило это досаждающее спокойствие: слабый бриз колыхал тонкую занавесь, из западного окна в комнату попадали оранжевые закатные отсветы, над вазой с уже засыхающими цветами вилась с тихим жужжанием пчела. Чтобы хоть как-то приобщиться к окружающей его безмятежности, он подошёл к шкафу, наугад выбрал книгу и уселся прямо у открытого окна. Журчание маленького фонтана в саду постепенно успокоило его мечущееся сердце, и Анаксагор наконец смог избавиться от этого зудящего чувства, надоедающего ему со вчерашнего утра.       Когда он услышал доносящиеся с улицы радостные приветственные крики, солнце уже давно зашло за горизонт. Сам он переместился от окна, из которого на свиток больше не падал свет, за стол и пытался читать при свечах. Ему не нравилось подобное и прежде, когда он обладал полным набором органов зрения, а теперь, с повязкой на левом глазу, это и вовсе стало невыносимым. Но он стойко вчитывался в столбики букв, зная, что хоть минута отвлечения — и противное чувство на душе вернётся, продолжит испытывать его терпение с новой силой. Из-за него и так досталось многим: сегодня на утренних занятиях профессор Анакса с чистой совестью сорвал своё раздражение на учениках. Не то, чтобы они этого не заслужили, но обычно главный софист дворца был более уравновешен. Услыхав топот сотни коней и звуки каменных ворот, сдвигающихся, чтобы закрыться за прибывшими, он невольно сжал края свитка. Ещё с полчаса томительного ожидания, и наконец настанет желанное спокойствие. Усилием воли Анаксагор заставил себя вернуть внимание к буквам.       Многого стоило ему не сорваться с места, едва за окном послышались шаги. Отзвуки ударов пары сапог о каменную тропу совпадали с ударами сердца, и Анакса понимал, что пялится в книгу больше для вида: слова давно перестали откладываться в сознании, а взгляд глаза, не скрытого под повязкой, застрял на одном предложении. Он глубоко вдохнул влажный ночной воздух и длинно выдохнул, возвращая себе самообладание. В следующую секунду в дверной проём, в летнее время прикрытый одной лишь занавесью, подобно оконной, вошёл человек. Анакса всё же не выдержал: отложил книгу, стараясь сделать это медленнее, чем требовало сердце, и, поднявшись из-за стола, обернулся. Взгляд тут же метнулся вверх, исследуя полуголый, бесстыдно и небрежно прикрытый одним лишь полупрозрачным хитоном торс. Что ж, кажется, новых шрамов за прошедшие дни не прибавилось. Лишь теперь он мог спокойно подняться выше, к жёстким чертам лица и растрёпанным, чуть влажным светлым волосам. Чужой взгляд, увидев его, мгновенно расцвёл нежностью, а лицо расчертила неуверенная улыбка. Перед Анаксой больше не стоял могучий воин и предводитель отряда.       — Мой принц, — склонив голову, поприветствовал его Анакса, делая пару шагов навстречу. — Поход прошёл успешно?       Замерший в дверях принц наконец ожил. Не сводя глаз с мужчины напротив, он точно так же сделал два маленьких шага. Теперь их почти не разделяло расстояние — протяни руку, и коснёшься чужой груди.       — Профессору не пристало забивать голову военным делом, — он улыбнулся шире, и Анакса сдался — усмехнулся под нос, кивнул, роняя чёлку на повязку. — Но всё было мирно, в этот раз мой меч даже не покинул ножны.       — Раз так, — Анакса прищурился и склонил голову набок. — Почтит ли наконец принц Мидеймос своим вниманием этого скромного придворного слугу?       Мидей, словно получив разрешение, тут же подался вперёд. Сильные руки мягко обвили чужую талию, ладонь привычно легла меж лопаток, притянула Анаксу ближе. Принц зарылся носом в чужие волосы, такие же светлые, как у него самого, и чуть отливавшие зеленью — даже сам учёный до сих пор не мог объяснить подобные особенности своей внешности. Разница в росте в пару-тройку дактилей позволяли Мидею спокойно положить голову на обтянутое гиматием плечо: Анакса в силу возраста и более худощавого телосложения был чуть выше. Сам он, рвано выдохнув, уткнулся во влажную лохматую макушку и схватился ладонями за чужие плечи. От Мидея каким-то непостижимым образом пахло одновременно чистотой и дорожной грязью.       — Я оставил доклад на Гефестиона, — пробубнил Мидей куда-то в шею, от чего она вмиг покрылась мурашками. — А сам переоделся и поспешил к тебе.       — Кажется, мой принц слишком торопился и не успел окончательно смыть с себя дни в дороге, — Анакса усмехнулся и оставил на колючих волосах едва заметный поцелуй. — Ты пахнешь пылью и конём.       — Прости. Я не мог ждать дольше.       На самом деле, Анакса злился бы куда сильнее, если бы Мидей задержался ещё хоть на секунду. Они не виделись слишком давно: два дня военного похода были не единственными днями их разлуки. С последней их личной встречи минул таргелион, и это было истинным испытанием для них обоих — ещё ни разу они не расставались так надолго.       — Ты так и будешь стоять, или уже поцелуешь меня? — с деланым недовольством пробормотал Анакса, обводя пальцами мышцы. Вот ведь по кому можно было составлять медицинский атлас. Быть может, однажды Анакса этим займётся, если сможет заставить этого юнца сидеть на месте дольше часа.       Мидей отстранился от шеи со скоростью молнии. Оставив ладони покоиться на узкой талии, он заглянул в единственный глаз напротив, смотрящий на него горящим нетерпением. Он приближался мучительно медленно и прикоснулся к губам Анаксы мучительно аккуратно, словно смакуя момент, наслаждаясь долгожданной близостью. Но Анакса не был против. Он прикрыл глаз, отдаваясь чувственному жару молодого принца — он был моложе на шесть лет, и кому-то могло показаться, что между ними целая жизнь, но Анакса не чувствовал разницы. Жизненный опыт принца Мидеймоса, выросшего без отца под воспитанием строгой, но справедливой и любящей матери, был куда богаче прочих его аристократических сверстников. В свои двадцать он вполне успешно водил войска на границу, обучал армию полиса и лично следил за охраной городских стен, контролировал порядок и безопасность простого демоса и был, по сути своей, главой коллегии архонтов и стратегов. Остальные подразделения держала под контролем его мать, царица Горго.       Когда Горго убила прежнего царя, Еврипона, принцу Мидеймосу пришлось рано повзрослеть — возможно, раньше, чем многим детям простолюдинов. На их семью обрушилось многое, и Горго справлялась, как умела. В народе её прозвали тираном лишь по привычке — как-то ведь нужно было обозначить, что престол она захватила. На деле же, Анакса многим бы пожелал такого тирана. Демос при Горго зажил припеваючи, недостатка в еде и питье с тех пор, как она пришла к власти, ни разу не было, а её сын, едва смог устойчиво держаться на ногах, взялся за меч, чтобы охранять матушку и собственный полис от недругов. Анакса в те времена преспокойно учился в академии и знать не знал никаких лишений и трудностей: его родители-торговцы позаботились о том, чтобы у сына было блестящее будущее, и спокойно почили, едва он выпустился и стал называться софистом — учёным или философом, кому как было угодно. Иногда Анаксагор жалел, что его старики не дожили до тех времён, как их сын стал профессором в своей прежней академии, а потом отправился в странствие, во время которого его и нашёл молодой принц. Это был первый военный поход пятнадцатилетнего Мидеймоса, и бродячий учёный был захвачен больше как трофей, нежели военнопленный, но Анакса не препятствовал своему захвату. В Коринфе его ничто не держало, а юный принц был столь очарователен в своей напыщенной строгости, что Анакса отправился с ним чуть не добровольно.       Мидей, будто почувствовав, что Анакса отвлёкся, отстранился и тут же припал губами к тонкой шее учёного. Зашипев, тот сжал пальцами его плечи и пробормотал, едва удерживая сознание при себе:       — Мы прямо у окна, мой принц! — он сделал попытку оттолкнуть Мидея вглубь комнаты, подальше от колыхающейся занавеси, но тот только крепче сжал его талию и переместил губы с шеи на челюсть. — Нас увидят.       — Пусть, — бросил он, с недовольным выдохом отвлекаясь от своего занятия. — Матушка не против, а до прочих мне нет дела.       И, будто в подтверждение своих слов, Мидей подтолкнул Анаксу вперёд, упирая бёдрами в столешницу. В таком положении любой желающий смог бы увидеть, как горели губы Наследного принца Афинского, и как судорожно дышал главный придворный софист. И как старший, Анакса должен был прервать его, закрыть окно и утянуть к кровати, но что-то бурлило внутри, разгоняя жар по телу. Вся их поза кричала о безрассудстве, и Анаксагор решил, что плевать он хотел на косые взгляды и разного рода толки, которые могут пойти наутро. Рядом с Мидеем его благоразумие всегда отходило на второй план.       Мидей вновь захватил в плен его губы. Он действовал мягко и настойчиво, аккуратно и вместе с тем напирая, будто вёл борьбу одновременно с собой и с ним. Руки блуждали по телу хаотично, словно не могли определиться, за что взяться в первую очередь. Тёмно-зелёный гиматий давно был откинут нетерпеливым жестом, хитон — много плотнее и повязанный по всем правилам, нежели у принца — безжалостно мялся под ладонями. Мидей прижался теснее, наклоняя Анаксу над столом и притираясь своими бёдрами к его паху. Из учёного вырвался неосторожный стон. Обычно он не любил издавать звуки, но сейчас, когда тело изнывало от долгой разлуки, а ласк было так много, он не мог контролировать себя. Невольно подумалось: видел бы его сейчас кто-то из его учеников, подумали бы, верно, что им снится сон. Могли ли они представить, что холодный и сдержанный профессор Анаксагор, невозмутимый, как сам Олимп, будет дышать так, словно пробежал марафон, и издавать столь смущающие слух звуки? Анакса коротко рассмеялся.       — Тебе весело? — поинтересовался Мидей, занятый тем, что одной рукой пытался распутать узел хитона, а второй ласкал сквозь ткань чужой сосок. Анакса помотал головой и вплёл пальцы в белые волосы. На секунду ему показалось, будто концы их пропитаны кровью, но тут же наваждение рассеялось — это лишь играли отсветы свечей.       — Мне радостно, — шепнул он, приподнимаясь и касаясь губами уха парня. — Я скучал, мой принц.       Мидеймос зажмурился, будто был не в силах выносить подобное зрелище. Анакса хохотнул и на мгновение всё же отстранил от себя принца. В два движения он развязал хитрый узел, которому когда-то научил его один приятель, и мягкая ткань опала на живот, задерживаемая лишь движениями его дыхания. Мидей уставился на оголившуюся грудь, как голодный бродяга на кусок хлеба, и, не медля ни секунды, склонился над ним, припадая губами к тёмному ореолу соска и придерживая руками под спину. Анаксагор довольно выдохнул. Этот юнец учился слишком быстро, и Анакса не мог этому не радоваться.       Вспомнилось вдруг, как года три назад Мидеймос пришёл к нему в покои впервые. До этого они встречались лишь на занятиях — Горго просила преподать сыну несколько уроков, и они виделись почти каждое утро. После уроки закончились, и принцу Мидеймосу незачем стало навещать пленённого им учёного. Потому удивление Анаксы было столь великим, что его, наверняка, можно было ощутить на расстоянии, когда Мидей появился на его пороге с видом настолько грозным, что впору было подумать, что Анаксу уведут на казнь. Вот только сам Анакса видел, как, несмотря на напускную грозность, пальцы молодого принца робко теребили край накинутого на одно плечо гиматия, а во взгляде сияла нерешительность, глубоко спрятанная за искрами. То, как готовился Мидей перед тем, как признаться профессору Анаксе в светлых чувствах, так умилило последнего, что тот не удержался от смеха. Вмиг лицо напротив растеряло всю свою строгость и устрашение и стало глубоко оскорблённым. Чтобы успокоить его, Анаксе пришлось пойти на риск и погладить его по щеке, словно котёнка, что толпами бегали по саду друг за другом. Он был готов к тому, что его жест нежности оттолкнут, а его самого бросят в темницу, и совсем не ожидал, что принц накроет его ладонь своей и прильнёт к ней, как тот же котёнок. Подобный вид растопил сердце холодного профессора, и через минуту они уже целовались. Тогда, на правах более опытного, в поцелуе вёл Анакса, попутно пытаясь разобраться в собственных чувствах. Он никогда не задумывался о природе его тяги к принцу, ему всегда казалось, что тот лишь интересный собеседник, внимательный ученик и учтивый юноша. Но сейчас, целуя неумелые мягкие губы, Анакса всё больше падал в этот ураган и — что самое страшное — даже не желал из него выбираться. Оказалось, что Мидей пленил Анаксу не только лишь в привычном смысле этого слова.       Тем временем, находиться в горячих объятиях стало невыносимо. Томление в паху достигло того уровня, когда хотелось сделать с ним хоть что-нибудь, и Анаксагор, тяжело дыша, сжал пальцы в волосах и оттащил Мидея от измученных сосков.       — В кровать, мой принц, — непреклонно он шепнул в его губы, и Мидей, оставив на чужих губах короткий клюющий поцелуй, тотчас послушно подхватил его за бёдра. Анаксе не оставалось ничего, кроме как обвить его талию своими длинными ногами.       С этим он по первости тоже пытался бороться, но оказалось, что юному принцу просто в радость таскать его на руках, словно девицу. Сначала Анакса недовольно фыркал, потом молча сносил позор, но в последнее время даже стал находить в этом некоторую прелесть. К тому же, Мидеймос делал это столь аккуратно и выглядел при этом столь счастливым, что у Анаксы не повернулся бы язык запретить ему это делать всерьёз. Подумать только, и это был грозный предводитель афинской армии?       Едва Мидей опустил руки, и голова Анаксы коснулась мягких одеял, хитон, до этого прикрывавший нижнюю часть тела учёного, тут же улетел прочь, к покоящемуся на полу гиматию. Мидей забрался на кровать следом и встал на колени меж разведённых ног, зачарованно глядя на обнажённое тело и водя пальцами по покрытым короткими волосками ногам. Анакса подавил желание свести колени и прикрыться: спустя столько лет это уже было ни к чему, но подспудное намерение иногда всё же давало о себе знать. Вместо этого он осмотрел тело перед собой. Полупрозрачный хитон всё ещё держался на одном узле над левым плечом и не прикрывал абсолютно ничего, включая всё, что находилось ниже пояса. Во рту Анаксы мгновенно пересохло, едва он увидел чужое возбуждение. И всё же, несмотря на минувшие годы, это зрелище не переставало приводить его в головокружительный восторг. Анаксагор никогда не верил в богов, но каждый раз превозносил мысленные молитвы всему пантеону Олимпа за то, что они не обделили молодого принца.       Дурацкая ткань мешала.       — Сними, — коротко проговорил он, дёргая за хитон. Мидей хищно усмехнулся и, проведя сперва ладонями вверх по чужим бёдрам и как бы невзначай касаясь чужого члена, отстранился и нарочито медленно развязал узел. Ткань, лёгкая, словно пёрышко, тут же упала к коленям и была мгновенно отброшена к уже имеющейся кучке одежды на полу. — Так-то лучше. Но если ты и там пахнешь конём, я отказываюсь участвовать в этом мероприятии.       Мидей фыркнул и покачал головой. И правда, едва исчез слой ткани, как Анакса почувствовал тонкий запах мыльного корня. Что ж, подобное внимание к деталям Анакса одобрял.       Он поманил Мидея ближе и наконец смог дотронуться до пылающего торса напрямую, а не через слой газовой ткани. Мышцы двигались под его руками, повинуясь воле хозяина. Проведя ладонью вниз, Анакса, хитро блестя одним глазом, огладил большим пальцем головку, размазывая выступившую на ней вязкую жидкость. Мидеймос дёрнулся, шипя сквозь зубы ругательства, и, мягко перехватив его запястье, отстранил его ладонь.       — Подожди, — тихо произнёс он, сдвигаясь ниже. — Позволь мне доставить тебе удовольствие, профессор.       — Хорошо, мой принц, — пробормотал Анакса, откидываясь на подушки.       Как бы ни готовился Анакса к первому прикосновению, всё равно каждый раз его подбрасывало на кровати от неожиданности. Мидеймос был горячим везде, и его рот не был исключением. Язык осторожно прикоснулся к его члену, медленно, самым кончиком спустился от головки к основанию, а затем полноценно поднялся вновь. Придерживая пальцами у мошонки, Мидеймос несколько раз лизнул головку, прошёлся кругом к самой уздечке и, наконец, взял её в рот. Чтобы не издавать слишком громких звуков, Анаксе пришлось зажать рот рукой — ни к чему всему Акрополю слушать такой концерт. Он шумно дышал в ладонь, пока голова Мидея двигалась вверх-вниз, а его язык вытворял что-то невообразимое. Он обводил каждую венку, проходился по венчику, щекотал уздечку и вновь прижимался к стволу, будто хотел быть везде и сразу. Взять его в рот полностью у Мидея не вызывало особенного труда — хотя Анакса и не был мал, всё же, выдуманные боги наградили его чуть меньше. Его член был тонким и длиной несколько меньше его собственной ладони, которую Анакса оценил бы примерно в чуть более десятка дактилей. Принцу понадобилась всего пара тренировок, чтобы справиться с такой задачей.       Анакса растворялся в происходящем. Его член находился в плену горячего рта, а по телу блуждали руки: каким-то образом принц успевал дотягиваться и до судорожно трепещущего живота, и оглаживать пальцами тазовые косточки, и перебирать пальцами яйца, увлажняя их стекающей с члена слюной. Но, едва Анакса подумал, что сегодняшняя ночь завершится, так толком и не начавшись, Мидеймос, издав напоследок абсолютно бесстыдный влажный звук, выпустил член изо рта. Анакса спрятал в ладонях пылающее лицо и разочарованно простонал. А Мидей, обласкав его взглядом, вдруг поднялся. Но не успел Анаксагор оскорбиться или возмутиться, как услыхал хлопок закрытого окна и следом — двери. Окно тут же оказалось прикрыто занавесью, а Мидей возвратился, держа в руке баночку из тёмного стекла.       — Я хочу слышать тебя, Анакса, — Анакса больше почувствовал его слова, чем услышал — Мидей вдруг припал губами к мягкому животу, присасываясь к нему, словно пиявка. При звуках имени его потянуло простонать снова — он никому не позволял называть себя просто Анаксой, считая этот вариант имени домашним и даже интимным. Никому, кроме одного назойливого принца.       — Ты просто маленький демон, — прозвучало жалко — Мидей спустился ниже и теперь покрывал поцелуями внутреннюю сторону бедра. — Что у тебя за банка в руках?       — Мне казалось, в прошлый раз мы использовали остатки? — Мидеймос усмехнулся и помахал бутылью. — Я позаботился о пополнении запасов.       Анакса одобрительно покивал и протянул руки, привлекая Мидея ближе. Едва он навис над ним, сверкая довольными глазами, Анакса обвил его плечи и притянул ближе, целуя чувственно и медленно, так, как он знал, сводило Мидея с ума. И действительно, отстранившись, он увидал, как только что сверкавшие искрами глаза затянула поволока. Ухмыльнувшись, он уронил Мидея на спину, тут же перекидывая через него ногу и усаживаясь сверху.       — Не ты один хочешь доставить удовольствие, мой принц, — мурлыкнул он, наклоняясь к его лицу и почти касаясь языком чужих губ. Он чуть подался назад, проезжаясь ложбинкой по члену и выбивая из принца рваный выдох, и вернулся обратно, отбирая из его рук бутыль. — Ты можешь смотреть, но не трогать.       И, набрав в ладонь ароматную маслянистую субстанцию, он отбросил пробку куда-то на кровать и завёл руку за спину, приподнимаясь на коленях и трогая себя меж ягодиц. Бутыль он вернул обратно в руку принца, жадно следящего за его действиями горящим взглядом и то и дело проходившегося языком по пересыхающим губам. Сегодня Анаксагор провёл в бочке с водой кучу времени, подготавливая себя к встрече, но без смазки, с одной водой, он не мог разойтись как следует. Поэтому сейчас, едва почувствовав, что один палец более не встречает сопротивления, он аккуратно ввёл в себя второй, морщась от растяжения. Всё же, последняя их близость была слишком давно, мышцы успели отвыкнуть от подобного стресса. Он приоткрыл рот, хватая воздух, и принялся двигать пальцами активнее, разводя и сводя их в себе, сгибая в поисках нужной точки. Из него то и дело вырывались тихие постанывания: он окончательно решил, что сегодня сдерживать себя не имеет никакого смысла. Как только и два пальца ощутили свободу, он добавил жидкости из бутыли и осторожно ввёл третий. Теперь он стонал сквозь сжатые губы: боялся, что начнёт кричать, если продолжит дышать через рот. Он нашёл ту самую точку, и теперь каждое движение пальцев выбивало из него дрожь и заставляло судорожно жмуриться. Через пару минут он, сквозь шум крови в ушах, расслышал:       — Позволь мне, — и ощутил, как чужие пальцы прикоснулись к руке, которой он опирался на кровать для устойчивости.       Анакса кивнул. Это было благоразумно — передать правление в руки Мидея. В более крупные руки Мидея.       Что ж, мыслительные способности Анаксы оставляли желать лучшего, он лишь перевёл дыхание и сделал шаг коленями, чтобы Мидею было удобнее до него дотянуться.       — Можно сразу три, — сделав длинный выдох, оповестил Анакса, но Мидей лишь недоверчиво усмехнулся и качнул головой.       Начал он с двух. Анакса, почувствовав у входа всего два пальца, хотел было сказать что-нибудь про непослушных юнцов, но, ощутив давление и последующее растяжение, всё же передумал. Что ж, возможно, некоторые самовольства были не столь плохи. Подавив желание распластаться на крепкой широкой груди, он лишь подался вперёд всем корпусом, облегчая доступ, и опёрся руками по обе стороны от чужой головы. Теперь он тихо постанывал прямо Мидею в ухо, и почти не стыдился: тот ведь сам желал его слышать. Мидей же никакого недовольства не выказывал.       Лишь спустя долгие, полные томительного удовольствия минуты, Анакса отстранился от покрасневшего уха и сбившихся в беспорядке волос. Своей рукой он мягко отодвинул руку чужую и снова взялся за бутыль. В голове было пронеслась мысль, что неудивительно, как быстро закончилась предыдущая, но Анакса прогнал её, щедро выливая на ладонь порцию жидкости и размазывая в ладонях. Одной ладонью он обхватил член Мидея, так долго остававшийся без внимания, а второй вновь прошёлся по ложбинке меж ягодиц. Он сделал медленный вдох, и так же размеренно выдохнул перед тем, как сделать то, что собирался. Раньше они такого не практиковали, Анакса лишь раздавал указания, но никогда не брал процесс в свои руки. Но за эти долгие дни разлуки он слишком часто думал перед сном о подобном положении, и теперь, дорвавшись, не мог не поставить этот эксперимент. В конце концов, он ведь учёный.       Одной рукой Анаксагор упёрся в грудь под собой, надеясь, что не слишком сильно давит на притихшего принца, второй придержал его член и стал медленно опускаться. И вновь, словно в первый раз, он ощутил это несравнимое ни с чем чувство растяжения. Он всё ещё не мог определиться, было ему в большей степени приятно или странно, но прекращать это не хотелось. Он знал, что будет дальше, и едва сдерживал себя от того, чтобы не насадиться сразу. Вместо этого он, мучая и себя, и своего принца, продвигался медленно и аккуратно, пока наконец не ощутил прикосновение чужой мошонки к своему копчику. Анакса пытался вдохнуть. Наполненность ощущалась настолько ярко, что ему казалось, будто головка упёрлась ему в диафрагму. Разумеется, это было невозможно, но никогда до этого он не принимал в себя член настолько глубоко. Это казалось сумасшествием, и он чуть двинулся, чтобы удостовериться, что всё происходящее реально. От движения член надавил на ту самую, особую точку, и Анакса почувствовал, как ослабли колени.       Да, он определённо скучал.       Освободившаяся рука тотчас шлёпнула по чужим загребущим пальцам, так и норовившим перехватить инициативу и схватить его за задницу. Мидей под ним издал какой-то забавный обиженный звук, и Анакса фыркнул от смеха, любуясь на лицо своего принца.       — Наберись терпения, — прошептал он и начал двигаться.       Он так же медленно поднялся, оставив внутри лишь головку, а затем резко опустился, выбивая неожиданно громкий стон и из себя, и из Мидеймоса. Тот округлил глаза, будто сам себе удивившись, и хватанул ртом воздух. Анакса вновь поднялся, а затем вновь опустился, находя более комфортный для себя темп. Он позволил Мидею трогать его выше пояса, и тотчас грубые мозолистые ладони сжали его талию, обветренная кожа чуть царапала нежные бока учёного. Анакса решился сменить положение.       — Согни ноги, мой принц, — и, дождавшись исполнения своей просьбы, отклонился спиной на чужие колени.       Член переместился так, что теперь непрерывно давил на точку внутри — Анакса наказал себе на будущее обязательно найти ей название — и делал из Анаксы безвольную лужу. Помогая себе руками, он приподнимался и опускался на бёдрах, сопровождая свои движения уже даже не стонами — он просто мычал на одной ноте от постоянного давления. Подниматься выше уже не было сил, и он выпускал из себя член лишь наполовину, из-за чего он продолжал двигаться на глубине и доводить Анаксу до исступления. Ему начало казаться, что если сейчас он уложит ладонь себе на живот, то почувствует это движение. Чего, конечно же, тоже не могло быть.       Чувствуя, как обессиленно дрожат собственные бёдра, Анакса решил, что с него хватит. Он оттолкнулся от чужих колен и, всё-таки улёгшись на грудь, выдохнул ему в губы:       — Возьми меня, Мидей.       Услыхав собственное имя, принц прижал к себе Анаксу и поцеловал так, что у ослабевшего учёного от переизбытка чувств наконец закружилась голова. А затем, не отпуская его от себя и всё ещё держа ладони на талии, он принялся вбиваться в него так отчаянно, словно от этого зависела его жизнь. Анаксагор продолжал лежать на прежнем месте, и теперь они бились носами и сталкивались губами, больше дыша друг другу в рот, чем целуясь. У Анаксы не осталось сил даже на стоны и мычание, казалось, что из него наконец выкачали весь звук, что он утёк через щели или ту дверь, ведущую на башню, а в самом Анаксе его больше не осталось. Он мог только жмуриться и открывать рот в беззвучном крике, слушать чужие низкие хриплые стоны и хвататься за руки Мидея, на которых рельефом отобразились мышцы — нет, всё же, Анакса нарисует с него медицинский атлас, — пока наконец его сладкие мучения не закончились. Он почувствовал, как дрожит в чужих руках, как сотрясается всё его тело, пока он сам, казалось, просто невозможно долго, изливается меж их животами.       Наконец, к нему вернулся голос. Вымученно простонав, Анакса, еле шевеля языком, произнёс:       — Не останавливайся, прошу тебя.       Мидей, едва осознав, о чём его просят, издал странный, похожий то ли на рык, то ли на хрип, звук, и, покинув Анаксу, ловко перевернул его на спину, словно тот вовсе ничего не весил. На секунду задержав взгляд на белёсых пятнах на животе, он схватил Анаксу за ноги и, набросив их себе на предплечья, вошёл в него одним слитным движением. От переизбытка ощущений, ещё не отойдя от того мучительного завершения, Анакса вновь раскрыл рот и не смог издать ни звука: Мидей начал двигаться сразу же, не давая времени привыкнуть. Лишь склонился, складывая Анаксу чуть не пополам, и коротко спросил:       — Ты в порядке?       На что тот только слабо кивнул, чувствуя, как его затапливает неуместная нежность. Чтобы не выдать себя румянцем — хотя, он догадывался, что его лицо и без того сейчас такое красное, будто он весь день провёл в саду под палящим солнцем — Анакса уткнул лицо в ладони, а Мидей, издав довольный смешок, продолжил двигаться. Он тоже был на грани — об этом говорили и его участившиеся стоны, и хаотичный, беспорядочный темп, с которым он вбивался в Анаксу и от которого его — Анаксу — протаскивало по кровати как сшитую из тряпок куклу. Всего этого в момент стало слишком, и Анакса вытянул руки вперёд, желая почувствовать ими сильную спину. Мидей тут же опустил его ноги и склонился, и Анакса обнял его, целуя всё лицо так же беспорядочно, оставляя колючие поцелуи на щеках, подбородке, носу и губах. Подольше задержавшись на губах, он, не в силах больше держать в себе бушующие эмоции, прошептал:       — Я люблю тебя, мой принц. Мидей.       И поцеловал его, не глубоко и страстно, какими были поцелуи до этого, а аккуратно и нежно, практически не проникая языком, касаясь губами мимолётно, словно бабочка. И Мидей не выдержал тоже: простонал на полтона выше, чем обычно, и отдался этой ласке, завершая финальный толчок. Под руками Анаксы спина крупно сотряслась несколько раз и обмякла.       Мидей осторожно вышел и обессиленно упал на бок, тут же сгребая Анаксу в объятия. Они оба дышали тяжело и загнанно, но Анакса, лёжа на спине, успел немного отдохнуть, а потому теперь рассматривал лежащего перед собой принца. Что ж, он действительно сказал это. Ему понадобилось три года на то, чтобы эти слова были готовы вырваться наружу. Если поразмыслить, принц Мидеймос был крайне терпеливым человеком. В голове Анаксы не укладывалось, как тот мог быть настолько разным: он видел, как Мидей вёл себя с войском, с армией, как бился в самой гуще толпы и как ссорился с Сенатом, твёрдо отстаивая свою позицию перед рядами аристократии и с безмолвной поддержкой матери. Тот Мидей настолько отличался от этого, лежащего сейчас у него под боком и лениво размазывавшего по животу следы его — Анаксы — удовольствия, что Анакса не уставал поражаться. Тот Мидей пах кровью и упрямством. Этот — потом и умиротворением.       Анакса ни секунды не жалел о сказанном.       — Прости, — проговорил Мидей чуть позже. — За то, что, ну…       — За то, что закончил прямо в меня и теперь мне придётся из кожи вон лезть, чтобы вымыться и не подхватить кишечную болезнь? — уточнил Анакса, приподняв бровь и оглаживая пальцем щёку напротив.       — Да. Я помню, что ты был против, но я просто услышал тебя и… Забылся, — Мидей покаянно прикрыл глаза и блаженно выдохнул, наслаждаясь незамысловатой лаской.       — Оставь. Сегодня я на тебя не сержусь, — Анакса усмехнулся и щёлкнул Мидея по носу, вызывая насмешливое фырканье.       — Тогда, — во взгляде принца вновь плясали искры. — Тогда скажи ещё раз.       — Что именно? — Анакса не мог отказать себе в удовольствии подразнить этого виляющего хвостом щенка.       — Анакса, — жалостливо протянул тот, состроив умилительную мину, и Анакса не выдержал. Он положил ладонь на лицо Мидея и, огладив его щёку большим пальцем, тихо произнёс:       — Я люблю тебя, Мидей.

***

      Через время, когда оба нашли в себе силы подняться, Анакса вдруг спросил:       — Ты не голоден? Я приказывал принести еды.       — Очень! Я как с коня слез, так только до бочки с водой и дошёл, и сразу к тебе.       Анакса качнул головой и поднялся. Он успел обойти кровать и сделать пару шагов к валяющейся на полу одежде, когда почувствовал, как по бедру стекает одинокая капля. Его бросило в жар, и он замер, не зная, куда себя деть от стыда. Сзади послышался сдавленный кашель, и принц Мидеймос глухо проговорил:       — Умоляю, ради всех богов Олимпа, надень что-нибудь, иначе я снова не поем.       — Придержи коней, герой. Этому почтенному старцу нужно немного отдыха, — ответил Анакса, не сознавая в полной мере, что говорит. Сейчас все его мысли занимал вопрос, как наклониться так, чтобы не показать пылающее лицо и при этом не повернуться к Мидею… тем самым.       Что ж, видно, с едой вновь придётся обождать. Анакса смиренно выдохнул:       — Надеюсь, теперь ты хотя бы веришь, что лучше вернуться, почести приняв, чем погибнуть в сражении.       Мидей позади снова закашлялся.