Сердечная недостаточность

— Я думаю, что тебе стоит обратиться к психиатру, — Модди вздыхает как-то слишком рвано, когда Пугод еще раз свитер свой слишком неловко дергает за край. — Интересные мысли, — Пугод смеется нервно, неуклюже сглатывая слюну слишком громко. Эхо разлетается по пустой комнате. — Я думаю нам стоит поговорить об на следующей консультации, — прямо, в лоб. У Пугода ком в горле и перед глазами плывет. — Давай сейчас, — кусает щеку с внутренней стороны, чтобы в себя прийти - работает. Вздрагивает от резкой боли. Потом вылезет стоматит. А Модди молчит, отвернувшись. Он вздыхает опять, руки на груди складывает. — Тебе не поможет ни глюкоза, ни аспирин, я думаю, — поворачивает голову, смотрит в стену, которая черным пятном растворяется, — Причина инфаркта - трудоголизм. — Я понимаю, но, — начинает Пугод, прерываясь. — Но не понимаешь, да? — Модди почему-то тихо смеется, прыскает в кулак, — Ты выйдешь из больницы и это повторится, только на этот раз, — боится продолжить. Пугод реагирует смазано: он знает, не глупый. Опять рвано втягивает охлажденный ветром из открытой форточки воздух, вздрагивая. — И что мне делать? — Лечиться ни только физически, но и морально, я думаю, — слишком много слова "думаю". Пугод в принципе тоже много думает в последнее время, — Я могу помочь в первом, но во втором я бессилен. — Я думаю, что могу попробовать, — опрометчиво. Раньше Пугод бы никогда не согласился, для него это бред сущий, но сейчас почему-то кивает, в подтверждение своих слов. И опять чувствует себя если не ребенком, то подростком. Почему-то именно в такие моменты подобные мысли охватывали все более и более ярко. — Я выпишу тебе направление. А после этого, после еще пары фраз и долгого молчания Модди ушел. Так было правильно. С первой их ночной встречи прошло уже порядка двух недель и, по прогнозам доброй медсестры Ники, Пугоду осталась неделя. Не жизни, может быть, к сожалению. Неделя до выписки, а, значит, всего неделя до конца их с Модди встреч. И диалогов. И, может, дружбы. Пугод долго об этом думал, может, проглатывал эти мысли, потому что не хотел. Не хотел снова оставаться в шумном, до ужаса пугающем одиночестве. У него тарахтение швейных машинок в ушах застыло триггером, любые документы заставляли жмурится. Пугод не уточнял, что с показом - страшно было до ужаса. Но он знал прекрасно, рано или поздно придется и этот груз напирал не хуже, чем лавина во время весеннего таяния снега в горах. Не опять, а снова, верно? Но с последнего диалога с Модди у Пугода появилась надежда. Что если станет легче? Но где-то в глубине души он осознавал. Опирался на стену возле койки спиной, жмурился от резкой мигрени, которая приходила вместе с магнитными бурями. И думал. Думал, смазано, но слишком тупо. "Курорт почти закончился, пора вставать на ноги". Пугод ясно понимал, что его "отдых" подходит к концу, с каждым шагом по нейрохирургическому отделению, которое уже наизусть выучил - работа все ближе. Голубые глаза, которые перед его собственными маячили становились все дальше-дальше. Не было уже этого "Мистер де Виль!" - звонким, поставленным голосом. Что-то напоминало... Повадки Алфедова в принципе знакомыми были: то халат поправит в третий раз за разговор, то затылок чешет, так выразительно брови домиком складывает. Где-то он это уже видел... Многократно, слишком узнаваемо. Но понять где так и не смог. Мозг заплыл от отсутствия работы, казалось бы, даже айкью под упало, цифрой которого он так гордился всю свою жизнь. Деградация, которую он так опровергал в диалоге с Модди еще в их первые совместно проведенные вечера в палате. Телефон включает, смотрит на пропущенные. "Пугод, я приеду сегодня в 15.00". — Сообщение от мамы. Честно? Не хотелось. В последний раз она была здесь сразу после того, как Пугод из комы вылез. А потом затишье. Пугоду было стыдно, искренне, он ее видеть не хотел не из-за каких-то нелепых обид, а потому что сам прекрасно понимал, что сын из него ужасный. Не звонил, не отвечал - боялся услышать разочарованный голос. Пугод больше не лучший. Он уверен - без него модный дом скатился донельзя низко и откатывать этот регресс будет очень-очень тяжело. Он готовился к мигреням, хотя особого течения времени даже не замечал. Почему-то чувствовал себя наиболее счастливо даже тогда, когда Модди приходил просто помолчать. Садился рядом, облокачивался на соседнюю стену и слушал тишину, настукивая что-то своими пальцами. Пугод спросить все хотел, но забывал каждый раз, да и зачем это. Он опять шагает по коридору, опять упирается в тупики, голые белые стены, которые, видимо, мыли каждые пять минут, ибо такой стерильности Пугод не видел даже в уборных на показах. Часы на стене родной палаты, в которую он уперся в итоге своего маленького путешествия медленно, но верно приближались ко времени посещения. И почему-то осязаемо робко стало. Пугод сжимает край излюбленного свитера со смешным принтом лягушки в середине. По коридору доносятся шаги: отчетливо знакомые. Мама его была женщиной добродушной, но строгой. Отца Пугод не знал, да и не интересно было. Понимал все изначально, даже когда видел детей на улице, у которых, вроде, семья полноценная. Пугод знал, что свой идеально лидерский характер получил именно благодаря маме, потому что она по струнке строила даже тех, у кого нерушимая гордость бушевала. Даже Пугода, который в своем подростковом возрасте горы сметал лишь бы доказать свое искреннее свободолюбие. Мать пресекала, что было правильным. Давала образование, прививала любовь к книгам и саморазвитию. Пугод любил, искренне и тепло, ждал, пока та позвонит, но только тогда, когда слышал в трубке чужое дыхание успокаивался, отвечая холодно. Силы на заурядные разговоры, советы совершенно не было. Да и зачем? Мама ведь знает, что все хорошо, Пугод тоже знает, что у нее все отлично. Дверь открывается с глухим скрипом. Не как ночью, по-другому. Характер шевеления ручки совсем другой. Пугод анализировал, смотрел и чувствовал. Время будто застыло, заставляя съежится. Дергает край одеяла неосмысленно, совсем по-детски глупо зарываясь туда пальцами. Низ живота сводит неприятно судорогой, будто перед экзаменом. Мама до ужаса пунктуальная. Стрелка часов двигается на цифру три. Дверь отворяется. — Привет, — неловко говорит женщина, садясь на стул возле кровати. Пугод кивает, свешивая ноги с койки окончательно, поворачиваясь к родителю полностью. Она учила: во время диалогов надо смотреть на собеседника - принцип вежливости и этики. — Как ты? — выкладывает из сумки яблоки, чем привлекает внимание. Пугод губу кусает, дергая край свитера. — Хорошо, сказали, что скоро выписывают, — отвечает честно, будто школьник на вопрос мамы об оценках. На деле Пугоду двадцать пять и ситуация нелепая. Стыд подкрадывается к горлу. — Ох, — вздыхает и отчего-то щурится. На идеальном лице проступили морщины, — Чувствуешь себя как? Если Пугод был свирепым домашним котом, который не любит, когда гладят против шерсти, то Мисс Виверна де Виль являлась самой настоящей рысью. У Пугода волосы идеально русые, пушистые, может, иногда кудрявые, если влажность слишком повышенная. У мамы рыжие. Ярко рыжие, почти красные. Веснушки смотрелись модельно, кинематографично и идеально. Виверна была красива. До ужаса, до чертиков. За ней постоянно мужчины разного толка бегали, но отчимом никого Пугод назвать так и не смог. Фигура - песочные часы. Пугод бы с радостью ее своей моделью сделал, вот только мама внимание не любила совсем. У самой бизнес, хороший, приносящий удивительно много денег, но простой. Сеть магазинов с цветами, коей та всю жизнь занималась. — Великолепно, — чеканит Пугод, — Просто великолепно, — уже тише, почти шепотом. А мама молчит, смотрит в душу, наконец, опуская целлофановый пакет с яблоками на тумбочку. Пугод видит непонятную, кусающую печаль в чужих ясно-зеленых глазах. Внешностью он совершенно в мать не пошел, вероятно, являлся копией отца которого он и не знал вовсе. Виверна об этом ничего не говорила, слава богу, наверное. — Скушай яблочко, — предлагает, а Пугод сначала молчит, сверлит одну точку на спине позади матери, — Пугод. Моргает, быстро, тянется к пакету, едва не роняя его на холодный пол. — Так исхудал, котенок, — вздрагивает, от внезапно ласкового обращения. Виверна вперед припадает, обнимая сына слишком нежно и трепетно, — Кожа, да кости, тебя здесь вообще не кормят? И обнимает необычайно крепко. Пугод вздыхает рвано, испуганно и загнанно, потому что слишком давно не ощущал... подобного. Тепло, в нос врезаются знакомые духи, которые мама обычно на трельяж в коридоре ставила. Они разносились фиалками по помещению, предвещая прибытия рыжеволосой бестии. Пугод чуял их, когда та его совсем маленьким из школы забирала, когда приходила домой после работы. Пугод ностальгирует, потому что отчего-то знает: так больше не будет. Не потому что мама постарела, нет, она вон, в полном расцвете сил. Просто Пугод вырос. Он другой человек, иной совсем, будто подменили. И мама это ощущала, естественно. Не лезла, знала, что помочь не сможет. Да и было в чем помогать? Пугод все еще думал о направлении, которое ему выписал Модди во время утреннего обхода. Написал адрес частной клиники. А затем похлопал по плечу. Дружески. У Пугода эта часть тела отнялась, по ощущениям, не из-за крепкости удара - просто такого никто до этого не делал. И теперь стоял открытый вопрос о том, говорить ли маме. Она всегда относилась скептически к вопросам психологическим. Говорила, мол, "кто мне может ментально помочь лучше, чем я сама". — Мам, — старается отстраниться, чтобы заглянуть в глаза Виверны. Та, судя по всему, изящные уши навострила, прислушиваясь, — Физически у меня правда все хорошо, — прерывается, все еще не понимая, а стоит ли вообще заводить эту тему, — Но мне нужна помощь психологическая, — говорит ни только маме, но и самому себе. Все еще не верит, что не выбросил тот листок с направлением вовсе. Будь другие обстоятельства, тот уже бы давно лежал где-то в мусорке больничного коридора. — Тебе это лечащий врач сказал? Тупой кивок, — Уже выписал направление. Чувствует, как чужие костлявые пальцы с его собственными переплетаются. — Если так тебе станет лучше, то я рада, — улыбается, показывая морщины, а затем целует в щеку так, будто Пугоду и вправду лет четырнадцать. Но тот уже давно ее по росту обогнал, был головы на две выше, ровнее и прямее. Но сейчас лишь сжимает руку крепче, отчего-то шмыгая носом. Действительно, все будет хорошо. Лучше, намного лучше, чем было. Сейчас Пугод почему-то не так сильно боится идти на работу снова: он ждет, смотрит на ладони, когда мама уже уходит, высматривает свои мозоли, которые были уже как родные. И спрашивает сам у себя, а нужно ли было зарабатываться настолько, что теперь все ладони усеяны то клеймом от карандаша, то пожизненной меткой швеи. Но проглотить назойливое чувство ответственности вообще за все так и не выходит. Он не тянется к телефону для звонка - запретили. Сам знает, что хуже станет. Это как наркотик: один раз попробуешь, потом не откажется, а во время ремиссии, как бы не ломало, лучше держаться. После выписки нужно будет обязательно начать еще одно лечение. Модди сказал, что психиатр сам позволит решить, как и когда Пугоду этим заниматься, что им все равно, лишь бы деньги платили - неблаговерные хирурги ведь. Состояние Пугода опять откатили до старта, значит, время еще есть так? Не нужно торопиться, не нужно бежать вперед паровоза. Поэтому Пугод просто ждет. Он старается забыть, старается опять разгуливать по коридорам, не обращая внимания на часы, опять беседовать с Алфедовым, который, казалось бы, только и ждал зеленого свитера с лягушкой-пепе в своем отделении. "Компании Пилигрима и на операциях достаточно" - выражался тот, складывая руки за спиной и... улыбаясь. Остро, с оскалом. Пилигрим, - как понял Пугод, помощник главного нейрохирурга Алфедова, который то и дело шутит глупые шутки, убегая. Его, Пугод, честно, не очень понимал. Не мог, конечно, эту компанию невыносимой назвать, но бесила, конечно, знатно. И Алфедов тоже убегал. Позвонят - след простыл. Пугод видел, как тот быстро бегает, как носится по коридорам и влетает в палаты, как всем телом наваливается на тележки с пациентами в предсмертном, как подменяет врачей в других отделениях на последнем издыхании после операции. И, честно, в такие моменты кровь в жилах застывала. Звонок - код синий - Алфедова уже нет. Моментально. Подскочил и унесся, успев бросить что-то вроде "Потом договорим". Пугод восхищался. Поначалу не понимал, не чувствовал и не видел. А затем увидел, как Алфедов кричит на кого-то, как оказалось - директора больницы, за то, что тот средства на нужное лекарство не выделил. "Мы могли его спасти". Кто "мы" Пугод осознал не сразу. Понял только после того, как Пилигрим сорвался за Алфедовым, как бежал по коридору в операционном халате, заляпанным чей-то кровью, с удивительной точностью влетая в какую-то дверь, куда Пугоду, вероятно, было нельзя. Он итак заходил туда, куда не следует, куда пациентам обычно нежелательно. Не потому что имя "Пвгуд де Виль" здесь что-то значило. Потому что стало интересно, а Алфедов был не против. "Только никому не говори" - проталкивая в подсобное помещение, дабы показать энап-р, который они до этого обсуждали около часа. Это непрофессионально, - Пугод знал. Сначала сомневался, затем - увидел, как Алфедов бегает. И "непрофессионально" касательно забавы ушло куда-то вне. Пугод сталкивается с Алфедовым в коридоре - как всегда, как и планировал. — Привет, — кивает, отчего-то по-детски радуясь. Он был рад убить еще пару часов в бессмысленные диалоги с тем кто разбирается лучше него. Алфедов игнорирует, он стоит, тупо пялится куда-то сквозь, а затем вздрагивает. Резко, так, будто его током дернуло, не меньше. — Потом, — отвечает спешно, но с места не двигается, жестикулирует странно, необоснованно. Пугод не понимает. Сейчас человек перед ним был похож на неуверенного в домашнем задании одноклассника, которого спросил злой учитель. Алфедов сует руки в карманы, вынимает, затем опять. Все его действия были похожи на броуновское движение. Пугод заглядывает в чужие глаза, раньше горящие голубым. Пустые. Будто Алфедов думает о чем-то конкретно неземном, совсем непонятном даже ему самому. Либо не думает вообще ни о чем. Пугод молчит. Он мог бы спросить, что случилось. Нормально ли то, что происходит, нормально ли то, что у Алфедова руки не просто трясутся, у него самый настоящий тремор, который халат сжимает почти истерично. А затем пальцы защемил креплением бейджика. Больно. Пугод это покраснение на подушечках почти всем телом ощущает, зубы между собой сжимает до скрипа. — Все нормально? — щупает почву. Пугод не уверен, что это вообще то, куда ему стоит лезть. Алфедов мычит что-то, он не слушает. Пугод повторять не стал. Хотел уйти, но понял, что это еще хуже. Возможно, он догадался. Догадался по поту, стекающего со лба, по запаху крови, который хоть и отмытый, но в воздухе витал. Алфедов не смог спасти ту девочку с запущенной аневризмой, о которой болтал двумя днями ранее. Альбинос шатается, у него черные неестественные круги под глазами и дрожащие от усталости ноги, с которых он то и дело переминается. Телефон в кармане вибрирует. Алфедов вздрагивает, тянется тут же и прикладывает к уху на автомате, не посмотрев даже кто звонил. Сейчас Пугод узнает в нем себя. — Алфедов, нейрохирургия, — уже хочет продолжить идти по коридору, но замирает, — Ох, это ты, — почти шепчет, — Джаст, я потом перезвоню, у меня- Дальше Пугод не слушает. Прокручивает фразу в голове еще раз, заторможенно. Джаст? Джаст это который Энди? — Пвгуд, давайте потом поговорим, мне нужно заполнить документы, — улыбается. И растворяется в суматохе резко проснувшегося коридора. Должно быть, послышалось. Точно? Модди пришел на утреннем обходе. Пугод, который дул на кашу с целью ее остудить даже не заметил в начале. Ушел в свои мысли, задумываясь то о работе, то о том, как пройти режим "hard" в сапере, от которого не отлипал последнее время. — Привет, — здоровается, в своем обычном тоне. Пугод моргает, быстро, того будто из очень важных размышлений выдернули, хотя, по факту, в голове не было ничего, кроме чего-то очень пустого и сверлящего. Странное ощущение, которое Пугод не очень-то и любил. Вроде думается, но думается как-то слишком про себя. Так, что он не может уловить собственный поток мыслей, который утекает, словно ручеек по весне. Сейчас бы сделать кораблик и запустить его по этому незамысловатому потоку воды... — Как ты себя чувствуешь? — врывается опять. — Нормально, — обычно. Так проходило каждое утро в этом месте. Пугод не жаловался, он чувствовал себя счастливо. Потому что после завтрака пойдет бороздить просторы нейрохирургического и болтать с Алфедовым, а еще позже придет Модди. Не такой, как сейчас, настоящий. Вернее, более уязвимый, не такой крепкий, серьезный. Модди по ночам смеется тихо и приглушенно, позволяя опереться о собственное плечо, будет не против если Пугод случайно уснет. — Я думаю, что завтра ты можешь поехать домой, — осматривает врачебную карту, пробегаясь глазами, а затем так серьезно и напыщенно поправляя очки. Пугод готовился к этой фразе. Он вздыхает рвано отчего-то, сглатывая кашу, которую в рот набрал секундой ранее. Она жжет горло, заставляя поперхнуться. — Хорошо, завтра тогда как раз за все распишусь, — в глаза не смотрит. Пугод рассматривает разводы на овсянке, корчится почему-то, но зачерпывать ложкой продолжает, активно. А затем запивает чаем с лимоном, который уж слишком полюбил. Выпросил у медсестры Ники фирму даже, спросил как его готовить. На удивление просто и, наверное, непривычно. Чай дешевый какой-то, до одури. Пугод обычно такие не пил. Он, честно, вообще чаи давно вычеркнул из своего рациона. Кофе-кофе-кофе. До ужаса ненавистный, до скрежета зубов горький. Но такой нужный, бодрящий, после которого КПД работы Пугода увеличивалось до предельного. — Ники придет и снимет тебе катетер, — и почему-то после этой новости дышать стало легче. Пугод, честно, эту штуку возненавидел уже. Обычно такие крепят под локоть, но ему, из-за появления расплывчатых, фиолетовых синяков на венах установили его на запястье. Колется, чешется и иногда застает резкой болью из-за неправильного поворота. А еще мыться не удобно. Пугод, в принципе, по расписанию в больничную ванную ходил, стабильно каждый вечер. Чего-чего, а чистоплотности у него не отобрать никак: грязным ходить не может, даже если дел много, все равно время выделит на душ, иначе будет чувствовать себя еще более отвратительно. Нет, бывали, конечно, важные проекты, во время выполнения которых Пугод не то, что не мылся, он не ел и не пил. Что там, из-за стола не выходил, прирастая к стулу телом и к монитору глазами. — Наконец-то, — рассматривает синюю пимпочку, замотанную бинтом, — Бесит меня эта штука. Модди давится в непонятной усмешке, после чего кидает легкое "до вечера" и удаляется в светлый коридор, который только начинает наполняться шумом. И Ники пришла следом. И правда вытащила катетер, залепила ранку ватой с пластырем. И ушла. В тот момент Пугод остро ощутил, что, возможно, это была их последняя встреча. Осознание было странным. Таким едким, будто кто-то мозг изнутри съедал по частицам, потому что даже об этом четко думать не получалось. Возможно, он просто подальше отгонял мысли о том, что их с Модди дружбу ждет такая же участь. Пугод просто думает об Алфедове. Он думает, что, возможно, тому не так уж и хорошо. Спрашивать? Глупо. Все равно ведь не скажет, да он и не обязан. Они с Пугодом чужие друг другу люди, которые сошлись на то, что оба что-то знают. Пугод вообще был не уверен, имеет ли он право хоть как-то взаимодействовать с настоящим нейрохирургом. Ему искренне казалось, что по сравнению с Алфедовым он зазнавшийся, богатый нытик, с которым общаются чисто из вежливости. Что его воспринимают как не больше, чем назойливое светлое пятно посреди этих чистых коридоров. Имеет ли он право общаться на короткой ноге с теми, кто каждый день жизни спасает? Его дизайнерская работа намного бесполезнее, чем работа тех, кто каждый день чужие жизни за гроши спасает. Но с кровати поднимается, проходя в оживший больничный коридор. Тяжелая дверь в нейрохирургическое хлопает за спиной, а знакомые голубые глаза уже маячат по коридору с целью осмотра старожил и новоприбывших.