Вчера шёл первый снег

Снег падал. Такой белый, что выжигал глаза. Но только пока в небе. Стоило ему упасть на асфальт — сразу разлагался. Бурый. Как гнилое яблоко. И эта снежная гниль липла к подошвам. Отчего те мерзко чавкали. При каждом шаге. Ноябрь же. Кто вообще его придумал? Сентябрь — жёлтый. Октябрь — это осень. А ноябрь? Он серый. Скользкий. Холодный. Как будто не определился: он зимний месяц или всё-таки осенний. И город. В ноябре он тоже становился скользким. Со всеми этими бегущими людьми. Никто не задерживается на улице. Вся людская масса скользила между стенами. Пачкала город своими гнилыми подошвами. Дань Хэн стоял у чугунных ворот лицея. «Хёртси». Дебильное название. На нём было чёрное пальто, и воротник уже покрылся тонким слоем инея. Холод проникал под кожу — то ли от снега, то ли от воспоминаний, которые всегда возвращались вместе с первым снегом. Снежинки падали на лицо и таяли, словно слёзы, которых он себе не позволял. Где-то в кармане гудел телефон. Наверное, Март 7. Опять присылала очередное фото с подписью «скучаю». Он не отвечал. Зачем? Слова — это просто буквы. Они не греют. Пальцы замёрзли, даже в перчатках. Перчатки были тонкие, чёрные, как и всё в его гардеробе. Как и всё в его жизни, если это можно было назвать жизнью. Ворота скрипели, когда их открывали. Звук напоминал те ужастики, которые он смотрел в приюте по пиратским кассетам. Изображение прыгало, заедало, но было не страшнее, чем всё, что происходило сейчас. Он потянулся к сигаретам, нашёл пачку «Беломорканала». Дешёвые, как и всё, что у него было. Прикурил. Дым смешался с паром от дыхания, получился призрак, который тут же растворился в холодном воздухе. Он остался один. Снег не укрывал, а разоблачал улицу, срывая с неё всю мишуру, обнажая голые ветви, грязные бордюры, трещины в асфальте. Ноябрь был не между временами — он был вне времени. Безвременье, где прошлое уже умерло, а будущее даже не думало рождаться. Город не замер — он затаился. Люди не спешили — они бежали, давя друг друга локтями, не замечая, как сбивают с ног тех, кто слабее. Они не растворялись в серости — они становились ею. Серой массой, которая пожирала сама себя, оставляя после не следы, а шрамы. Асфальт был не промёрзшим — он был окаменевшим от равнодушия. Дань Хэн вздохнул, и его дыхание снова стало белым облаком. Он посмотрел на свои руки — бледные, почти прозрачные от холода. Иногда ему казалось, что он вот-так вот медленно превращается в призрака. Незаметного, ненужного, неосязаемого. Он снова потянул воротник пальто выше, почти закрывая лицо, и наконец двинулся к входу. Пора было идти. На первый урок. На историю. Которая повторялась, как дурной сон, который он не мог забыть. Впереди — длинные коридоры, запах мела и пыли, тихий гул голосов, которые никогда не обращались к нему. Его ноябрь длился уже восемнадцать лет, и, кажется, никогда не закончится. Пару шагов — и он был бы внутри. В тепле. В привычной тишине холла, пахнущего старыми книгами и тоской. Но всё перечеркнул серебристый всполох, оказавшийся вполне себе реальным человеком. Резкий, стремительный, как молния на границе грозы. Новенький. В этом богом забытом месте, где даже дожди шли с ощущением безысходности. Дань Хэн с грохотом полетел вниз с крыльца, его пальто взметнулось, словно крылья испуганной птицы. Учебник той самой ненавистной истории с глухим хлюпаньем приземлился в лужу растопленного снега, превратившегося в бурую жижу. Ещё несколько сантиметров — и этот вихрь сам оказался бы по уши в грязи. Но он удержался на краю, лишь его яркие кроссовки забрызгались тёмными каплями. Дань Хэн лежит на земле. Холодная грязь просачивается под одежду. Он не сразу понимает, что произошло. В ушах звон. Перед глазами — небо, серое и низкое, как потолок в подвале приюта. Кто-то хрипло смеётся сверху. — Эй, готик! Ты вообще смотришь, куда идешь? Или это твой способ знакомиться? Голос грубоватый, но без злобы. Скорее — с насмешкой. Дань Хэн медленно приподнимается. Его пальцы впиваются в мерзлую землю. Он наконец-то может рассмотреть того, кто сбил его с ног. Волосы не серебристые, а белоснежные. Или такими их делает тусклое освещение? Глаза янтарные. Не тёплые, а острые какие-то. Как стекло. Одет вроде со вкусом, которого по словам Март у Дань Хэна не наблюдалось. Косуха поверх худи, рваные джинсы. И кроссовки. Огненно рыжие. Выглядел он в целом, как заблудившийся панк-музыкант. Парень протягивает руку. На запястье–татуировка: стилизованная комета. –Вставать собираешься? Дань Хэн игнорирует руку. Поднимается сам. Отряхивается. Молча. –Ты призрак? Или всё таки умеешь разговаривать? Пара янтарных глаз бегала вдоль и поперек испачканного Дань Хэна. –Ты новенький?–наконец говорит Дань Хэн. Голос звучит хрипло, будто его использовали очень редко. Если бы это было возможно, то прямо сейчас из его рта вылетело бы облачко пыли. –Ага. Келус. Перевели из другой школы.–Он ухмыляется.–Сказали, тут тихо. Ага, щас. Он поднимает учебник истории из лужи. Страницы размокли. — О. «История древнего мира». Твоя? — Отдай. — Что? Вернуть? Или прочитать вслух? — Он разглядывает грязные страницы. — Тут про войну. Надо же. А я думал, история — про мир. Дань Хэн пытается выхватить книгу. Келус отдергивает руку. — Осторожно! Я же новенький. Ты меня травмируешь. Мгновение спустя, не дав Дань Хэну времени на придумывание ответной дерзости, в дверном проёме возникла Март 7. Её розовые волосы ядовитым цветком распустились в серости улицы. –Ой-ой-ой!–голос звенел, как стеклянные бусины, рассыпанные по бетону.–Дань Хэн, ты наконец завёл себе друга? Или это ходячее недоразумение само прилипло? Телефон в её руках щёлкал, жадно ловя каждый кадр: как грязь впитывается в ткань пальто, как учебник истории тонет в луже, как этот белобрысый чудак стоит, расставив ноги, будто только что приземлился с Марса. — Март, — Дань Хэн выдохнул её имя как проклятие. — Исчезни. Март 7 — это не имя. Это щит. Настоящее имя — Мария Семёнова — она похоронила в семилетнем возрасте, когда родители развелись и мать увезла её в другой город, оставив отца, квартиру и старую жизнь в пыльных коробках. Март — потому что именно в марте она впервые сбежала из нового дома. 7 — номер автобуса, на котором уехала к отцу. Он не открыл дверь. Отправил сообщение: «Не могу, Машка. Новая семья». Она тогда села на подоконник в подъезде и смотрела, как снег тает на асфальте. С тех пор она — Март 7. Девочка без прошлого, которая коллекционирует чужие истории, чтобы не помнить свою. С Дань Хэном они столкнулись в школьной библиотеке. Он рылся в картотеке, ища что-то о созвездиях. Она — фотографировала паутину в углу для своего блога «Призраки Хёртси». — Эй, ты похож на того парня из моей прошлой школы, который повесился в котельной, — сказала она, не глядя. Он не ответил. Просто закрыл ящик с грохотом. — Молчишь? Нормально. Мёртвые не разговаривают. Она сунула ему в руку леденец в форме кометы. — Держи. Ты теперь мой экспонат. Подпишу: «Манекен № 3. Изображает боль». С тех пор она преследует его. Не потому, что нравится. А потому, что он — единственный, кто не пытается её прогнать. Он просто терпит. Как терпят сквозняк или шум воды в трубах. Она называет его «мой готик». Он её — «розовый шум». Он не любит её. Но её навязчивость — хоть какое-то доказательство, что он вообще существует. — Эй, новенький! Правда, что тебя выгнали за то, что ты поджёг спортзал, чтобы не писать контрольную? Говорят, пламя было таким красивым... Келус фыркнул, поправляя рюкзак, набитый чем-то громыхающим. — Ага, а ещё я закопал во дворе труп учителя биологии. Лицо Март выражало то ли ужас, то ли нетерпение поделиться в блоге новой сплетней. — Расслабься и меньше верь тому, что пишут в интернете, — бросил Келус, но было поздно. Её пальцы уже летали по экрану, высекая искры от возбуждения. Внезапно её голос пропищал с новой интонацией — официальной, словно диктор экстренных новостей: — Внимание, тревога! Говорят, Вельт ищет вас. Лично. Срочно. Это уровень красного кода. Бегите, пока не придумал наказание хуже смерти. Она сделала паузу, чтобы оценить эффект, и добавила уже своим обычным насмешливым тоном: — Кабинет 313. Тот, что пахнет корицей и несбывшимися надеждами. Он знает.– Март выстрелила из пальцев, указывая на Дань Хэна. Коридоры школы поглотили их, как бетонные кишки. Дань Хэн шёл, уткнувшись взглядом в пол, считая трещины на плитке. Сто двадцать семь. Сто двадцать восемь. Каждая — как шрам. Келус шагал рядом, его рыжие кроссовки громко шлёпали по линолеуму, нарушая гробовую тишину. Он то отставал, чтобы пнуть мусорный бак, то обгонял, чтобы провести пальцем по стене, оставляя след на запыдившихся стенах. — Так этот ваш Вельт — тот, что вечно ходит с кружкой «Лучшему учителю»? — спросил он, ловя своё отражение в стекле витрины с кубками. — Слышал, он наливает туда не кофе, а слёзы студентов. Дань Хэн не ответил. Он ненавидел эти коридоры. Ненавидел то, как свет люминесцентных ламп падал на стены цвета больничной каши. Ненавидел запах старых книг, стресса и дешёвого дезинфектора. — Эй, ледяная статуя, ты вообще меня слышишь? — Келус щёлкнул пальцами перед его лицом. — Или тебя надо встряхнуть, как заевшую кассету? — Отстань. — Не могу. Мне поручено быть твоим личным проводником в ад. Келус вздохнул, подхватил рюкзак, громко звякнув чем-то металлическим внутри. — Ну что, поехали. На распятие. Он рванул вперёд, оставив Дань Хэна в облаке пыли и недоумения. Тот лишь потуже затянул шарф и поплёлся следом, чувствуя, как стены смыкаются за его спиной. Кабинет 313 пахнет корицей, старой бумагой и тоской. Воздух густой, как сироп. На столе — чашка «Лучшему учителю», из которой действительно тянет чем-то горьким. Не кофе. Вельт сидит за столом, его пальцы сложены домиком. Очки съехали на кончик носа. Он смотрит на Келуса так, будто тот — ошибка в контрольной работе, которую придётся переписывать всю ночь. — Садись, — говорит он на автомате. Келус плюхается в кресло, разваливается, будто у себя дома. Его ноги в рыжих кроссовках упираются в ножку стола. — Значит, ты новенький, — Вельт перебирает бумаги, не глядя. — Переведён из школы №17. За «систематические нарушения дисциплины». — Это они так скромно написали? — хмыкает Келус. Вельт поднимает на него глаза. Они цвета мокрого асфальта. — Здесь тебе не похулиганить. Здесь порядок. Правила. Ты будешь их соблюдать. — А если нет? — Келус ухмыляется. — Отправите чистить туалеты? Уже слышал. — Нет, — Вельт откладывает бумаги. — Я отправлю тебя к нему. Он будет тебя курировать. Тишина. Даже Келус на секунду теряет дар речи. — Что? — выдавливает наконец Дань Хэн из своего угла. — Ты будешь его курировать, — повторяет Вельт, как будто предложил передать соль за обедом. — Покажешь школу. Объяснишь правила. Проследишь, чтобы он... не взорвал ничего ценного. — Я не няня, — говорит Дань Хэн сквозь зубы. — А я не ребёнок, — парирует Келус. — Всё решено, — Вельт надевает очки, возвращаясь к бумагам. — Можете идти. Они выходят под аккомпанемент скрипа его ручки. Именная. Химеко подарила. За дверью Келус поворачивается к Дань Хэну: — Ну что, няня, куда первым делом? В библиотеку? В спортзал? Или сразу в ад? Дань Хэн просто смотрит на него. В глазах — лёд и обещание убийства. — Я сейчас занят, — голос Дань Хэна плоский, как лезвие. В нём нет ни злости, ни раздражения — только усталость, вымороженная до состояния вечной мерзлоты. — Гниение в котельной — это не очень важное занятие, — Келус скалится, его янтарные глаза сверкают азартом охотника, который учуял слабину. Дань Хэн медленно поворачивается к нему. В его движении нет резкости — только тягучая, почти кинематографическая плавность. Он не моргает. Его тёмные зрачки сужаются, словно фокусируясь на каждой ложбинке, каждой чёрточке этого наглого лица. — Если ты продолжишь лезть в мою жизнь, — он говорит тихо, но каждый звук отчеканен, как пуля в патроннике, — я соберу твои кости и сделаю из них мобиль для кабинета биологии. Пауза повисает тяжёлым, влажным полотном. — Ладно, — Келус не отводит взгляд, но его ухмылка слегка дрогнула. — Хоть имя-то своё скажешь? — Дань Хэн. — Так ты не призрак! — Келус оживляется, будто получил лучший подарок в жизни. — Ты Дракон. И он произносит это не как насмешку, а как открытие. Как будто откопал в грязи алмаз и уже решил, что будет с ним делать.