Где молва живёт да оживает

***

Иннокентий поселился в Сибири ещё до основания монастыря. Приехал в таёжную глушь из Петербурга будучи офицером с мирским именем, глянул на нетронутую человеком природу, да и подался в монахи. Вот так внезапно, как бывает. Имя своё, данное при рождении, и не вспоминал уже. К Богу близок никогда не был, но в лесах далёких узрел истину, что расширяла человеческое сознание. Монастырь при его участии возвели красивый, хоть и скромный размерами, вдали от светской суеты. Федорским назвали, по имени старца-чудотворца из соседнего села. Хозяйство наладили. Только животина дикая подалась разграблять подворье. То лисы на кур нападали, то медведи на пасеку выходили. Места дикие, людям не принадлежащие. Иннокентия, правда, не сильно те дела касались. Молодого монаха соратники по постригу звали «рыболовом». Талант к этому у бывшего офицера был, а в рационе монашеском жители озёр и рек местных занимали главенствующее место наряду с огородными дарами. Но и в своём ремесле Иннокентий столкнулся с соперничеством. Вышел одним добрым утром на промысел и познакомился с наглой куницей. Точнее, думал Иннокентий, что то — куница. Это потом уже начитанный брат Феодосий — в миру зоолог Алексей — рассказал, что красновато-рыжую напасть кличут колонком. Видно, грызуны этим летом перевелись, вот и повадился рыбу ловить. Добрый по натуре Иннокентий пугать любопытного зверька не стал. Даже ерша мелкого кинул, едва заметил бурую мордочку возле валунов. Колонок отбежал в кусты, но минут через пять вернулся, схватил рыбёшку и был таков. Ещё некоторое время тишину нарушали только звонкие трели птиц и жужжание насекомых. Затем яркая шёрстка юркого хищника вновь мелькнула среди речных камней. Только в этот раз маленький разбойник подобрался ближе к монаху и его улову. Пока Иннокентий старательно делал вид, что занят процессом ловли, колонок был уже у ведёрка. Стремительной молнией нырнул в деревянную тару, вцепился зубами в искрящиеся на солнце чешуйчатые тушки. Испугавшись собственного куража, выпрыгнул с добычей, попутно перевернув ведро. И сиганул, что было сил, в сторону зарослей. С тех пор так и повадилось — Иннокентий на заре ловил рыбу, созерцая окружающие красоты, а колонок приходил ту рыбу воровать. Месяц спустя не боялся рядом с человеком крутиться, а уловом распоряжался как своим. Обленился и обнаглел, как говорится. Иннокентий даже укорил себя за то, что разбаловал животину, да поздно спохватился. В середине августа зверёк явился не один. Вслед за рыжим непоседой выплыл неторопливо из подлеска светловолосый с проседью старец. Молча устроился рядом с Иннокентием, погладил колонка, который уже чуть ли не домашним любимцем монаху стал. — Стало быть, Димитро, тоже ты в Сибири путь свой нашёл, — негромко сказал. — Иннокентий я, — поправил монах пожилого гостя. — Вас, слышал, Фёдором Кузьмичом кличут. Только не видел вас ни разу в монастыре. А ведь вашим именем нарекли. — Детей у вас нет, — усмехнулся старец, — а я грамоте обучаю. Вы-то, небось, не нуждаетесь. Помолчали. Колонок трапезой занялся, хитро поглядывая чёрными глазёнками на собеседников. — Почём знаете, что меня Димитрием звали? — не удержался Иннокентий. — Память у меня хорошая, — хитро прищурился Фёдор Кузьмич. — Видел в Петербурге. Идём, улова у тебя достаточно. Посмотрю на Дом Божий, что мне посвятили. А то и впрямь неловко получается. Четверть содержимого ведёрка Иннокентий оставил колонку. Задумался о том, что пора дать имя зверьку — не первый день вместе часы коротают. Взял старца под локоток и по петляющей среди деревьев-исполинов тропе повёл в монастырь. Настоятель, узрев посетителя, долго молчал. — Вы пришли сюда с очень особенным человеком. Оставьте нас, прошу. Иннокентий и сам не стремился к обществу старших. Обошёл угодья, помог молчаливым братьям в огороде. Улов отнёс в поварню. Перед самым обедом увидел Фёдора Кузьмича, выходящего за ворота. Посмотрели друг на друга вечность пяти минут и, не прощаясь, одновременно разошлись по своим делам. На следующее утро старец опять появился у реки. А колонка всё не было. Лежали на сердце Иннокентия тяжкими камнями плохие предчувствия. Рыба не ловилась. — Путь свой монахи посвящают Богу, Димитро, — негромко произнёс Фёдор Кузьмич. — И служению Его воли. — Разве не любая тварь Божия достойна дум и молитв? Помолчали. В зарослях мелькнул пушистый хвост, но Иннокентий уже научился различать куньих. А безымянного колонка и вовсе бы узнал из всех собратьев. — Было время, — отозвался наконец Фёдор Кузьмич, — отвечал я за людские судьбы, и не одной страны. А затем покинул меня один-единственный человек, и я понял, насколько тяжела была та ноша. Не для меня она. Мой путь — служение вдали от больших городов. Но я всё так же предан людям. В тот день улов был небольшим. Брат Иннокентий добросовестно отдал его поварам. Зашёл к настоятелю и помолился. С лёгким сердцем и без пожитков вышел из ворот прекрасного Федорского Монастыря и вошёл в тайгу. Говорят, что лесничий отшельник Димитро по мудрости не уступает старцу Фёдору, давно почившему и похороненному в монастыре города Томска, где жил последние годы. Говорят, что животные лесные не разворовывают подворье Димитро, но сами приносят ему дары. Что каждый зверь — большой и маленький — удостаивается имени. И что найти свой путь иногда бывает непросто. Казалось бы, при чём тут колонок?