Так себе Голливуд

Шанс был в полном дерьме. Он, в общем-то, давно привык ощущать себя подобным образом в те редкие, но подозрительно участившиеся моменты жизни, когда дорогая Леди Удача махала ему платочком на прощание, стоя где-то на краю кругосветного парома с почти очевидным отсутствием какого-либо раскаяния так, словно бросает его навеки. Хорошо, Шанс жил с этим довольно неплохо, пока не обнаружил, что, вероятно, пропустил тот хитрый миг сознательного смирения в бесконечной череде бытия, когда это стало его привычным состоянием души. Он уже тысячу раз пожалел о том злополучном моменте, когда внутренний демон потянул его за язык, чтобы едва ли не выбить согласие на роль в этом чертовом фильме. Шанс, возможно, никогда не признает это вслух, но его нелепому разуму очевидно хватило лишь одного упоминания Эллиота в главной роли, чтобы подписать контракт, даже не глядя в сценарий. Окей, он просто должен играть его лучшего друга, и в этом не было проблем: им даже не надо применять свое искусное мастерство, чтобы сыграть достойно, потому что они и так были хорошими приятелями вне сцены. Как, например, сейчас, когда они сидят рядом, с головой погрузившись в сценарий; когда их бедра ненароком соприкасаются, несмотря на то, что этот шикарный диван мог вместить весь актерский состав. О, Шанс не придает этому значения, нет. Точно нет. Серьезно, его мысли заняты исключительно грудой бумаг в его руках, и эти буквы, напечатанные в почти садистски мелком шрифте, определенно имеют смысл. Он пропускает половину текста лишь потому, что этот сюжет обречён на грандиозный провал. «Лучшие друзья постепенно раскрывают свои чувства, бла-бла-бла... Они целуются на пляже ночью, при свете луны, в день, когда впервые встретились, — Шанс мысленно смеётся. — Ну и банальщина!» Он продолжает улыбаться ещё мгновение, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза, пока что-то в его голове не даёт сбой, и осознание со свистом выпущенной стрелы не достигает его  разума. О. Мой. Бог. Шанс растерянно поднимает взгляд. Эллиот выглядит слегка взволнованно, однако его глаза определенно не дёргаются в предсмертных конвульсиях. Впрочем, это сравнение совершенно неуместно, потому что с глазами Шанса явно нет никаких проблем, и это, наверное, всего лишь инсульт, на который никто не обратит внимание, пока он носит эти клевые очки, чтобы скрыть свой внутриличностый обвал, вероятно, повлекший за собой Великую депрессию. Нет, с ним точно все в порядке. В конце концов он все ещё может разорвать контракт и стать отшельником, поселившись где-то в глубинах Цинчэншань. — Полагаю, это... Неплохой опыт. Что думаешь, Шанс?  — неловкий голос Эллиота вовремя отвлекает его от познания своего внутреннего Дао. — О? — Шанс против воли обрекает себя на провал, когда позволяет их взглядам встретиться. — Да, это отличная идея, всегда хотел сыграть «от друзей к возлюбленным», тем более, со своим лучшим другом. Это звучит очень по-дружески, ха-ха... — Отлично. Я знал, что на вас, ребята, можно положиться, — их режиссер, статный мужчина за тридцать в строгом смокинге и запахом богатства в качестве одеколона, добродушно жмет руки, и Шанс всем сердцем надеется, что его ладони не вспотели на слишком подозрительном уровне. Ладно. Хорошо. Ему всего лишь надо сыграть любовный интерес к парню, к которому он определенно не испытывает что-то, опасно близкое к влюбленности; к парню, чьи мягкие черты он знает наизусть; к парню, чьи поблескивающие губы он не прочь... Так. Ему срочно нужно отвлечься, прежде чем открытое окно в студии внезапно не покажется слишком привлекательным в нынешних обстоятельствах. Шанс отчаянно пытался внушить себе, что ситуация, возможно, не так плоха, как он решил изначально, наверняка поспешно, на эмоциях, особо не задумываясь о сути, однако по мере продвижения этого злополучного сюжета Шанс все больше убеждался в собственной правоте. Во-первых, его персонаж оказался полной противоположностью его собственной натуре. Холодный, закрытый в себе мизантроп, чье ледяное сердце способен разжечь лишь тот самый. Прелестно. Возможно, ему удастся довести число неудачных дублей до возможного максимума, и этот ужасающий проект закроют быстрее, чем их режиссер окончательно поседеет. Возможно, все и впрямь не так плохо, и Шанс просто раздувает из мухи слона, потому что это именно то, чем он занимается в последнее время, должно быть, на каком-то особом профессиональном уровне. Ему всего лишь нужно касаться Эллиота достаточно часто, чтобы это ненароком могло перерасти в непрошеную зависимость; ему надо, в конце концов, поцеловаться с ним (желательно не умерев на месте). Ха! Легче лёгкого. При условии, что его застрелят сразу после грандиозного провала, конечно. Нет, Шанс серьезно думал бросить эту дурную затею раньше, чем это доведет его до какого-то безгрешного этапа самобичевания, однако Эллиот выглядел таким радостным, узнав, что они вновь будут работать вместе, что все его  сомнения в момент переставали иметь значение, исчезая за пеленой внезапно появившихся розовых очков, которые он не мог снять, вероятно, за неимением желания. Эллиот просто улыбался ему, ненавязчиво, со всей природной искренностью, и... Чёрт, Шанс определенно был слабее этого. Он правда старался вести себя естественно, отгородившись от этого безумного потока мыслей, чтобы казаться натурально расслабленным и стабильным в чужой компании. И, знаете, у него бывали моменты некоторого успеха, когда Эллиот выглядел особенно увлечённым его серьезными речами, однако стоило Шансу лишь на мгновение потерять бдительность, как он тотчас же находил себя утопающим в этих глубоких глазах без всякого шанса на спасение, и весь старательно собранный образ уверенного в себе парня можно было без сомнений ровнять с землёй. Что ж, хорошо... Возможно, нырнуть в бассейн, полный ликёра, — не такой уж плохой совет. Он может держать бокал в левой... Нет, в правой руке (преимущества амбидекстрии), а в другой, например, зажать пистолет, прокрутив барабан единожды, и считать до шести до тех пор, пока его мысли не обретут покой. Звучит ободряюще. От планирования ближайшего досуга, впрочем, его отвлекает пронзительный голос режиссера. Кажется, Шанс слегка упустил момент, когда они не совсем плавно перешли к съемкам первого откровенного дубля, видимо, потому что его мозг отчаянно пытался заблокировать травмирующие воспоминания, действуя на опережение. Шанс делает глубокий вдох, прежде чем положить свою ладонь на щеку Эллиота. Его персонаж, кажется, должен сказать что-то глубокое, с тонким намеком на нечто большее, чем дружба, и это было чертовски сложно, когда его измученный мозг не переставал проводить эти ехидные параллели. Шанс пытался уместить свою ладонь так, чтобы это казалось достаточно романтичным и правильным, но его палец вечно вставал под каким-то странным углом, пускай это, вероятно, волновало лишь его одного. Шанс старается сделать всё идеально, очевидно не замечая возникшей неловкости, однако его палец предательски соскальзывает, и он на миг задевает чужой глаз. От неожиданности Эллиот отстраняется, и Шанс скорее инстинктивно следует за ним, пока его руки бесконтрольно лезут к нему на плечи. — Чёрт, прости! Я не хотел, он сам соскользнул. Боже, извини, дай посмотреть, твой глаз, кажется, покраснел... Эллиот не успевал вникать в его беспокойный лепет. Он лишь мягко подтолкнул его, упёршись в грудь, чтобы отвлечь от ненужных переживаний, пускай Шанс все ещё выглядел так, словно как минимум совершил покушение на жизнь. — Не переживай, всё в порядке, — Эллиот ободряюще улыбнулся, однако его голос тотчас же был заглушен фоновым шумом. — Стоп-стоп-стоп, — режиссер импульсивно махнул в сторону Шанса. — Святые угодники, это мог быть идеальный дубль... Когда ты вдруг решил заняться акупунктурой? Шанс в безысходности развел руками. — Сегодня? Окей, это было ужасно. Не пик его неудач, конечно, но вполне оправданно ужасно. Шанс, в общем-то, был на сто процентов уверен, что ситуация не может стать хуже. По крайней мере он душевно верил своему чутью немного больше, чем новостным каналам. Впрочем, безусловно зря... Итак. Повторный дубль. Приглушённый свет ламп. Шаги выверенные, точные и уверенные. Ритму его безумно колотящегося сердца явно нужно взять пример. Шанс медленно касается чужого плеча, пальцы ненавязчиво ведут ниже, останавливаясь где-то в области лопаток совсем по-джентельменски, и Шанс, мысленно отдав дань чести и уважения своим предкам и Богу (на всякий случай), двинулся вперёд гораздо быстрее и импульсивные, чем предполагалось изначально. В абсолютной тишине раздается характерный колотый звук, свет включается окончательно, и тихие «охи» сливаются в раздраженном мельтешении съемочной группы. Шанс потирает покрасневший лоб, пока Эллиот старается поправить выбившиеся пряди, слишком очевидно близкий к смеху, но чересчур вежливый и тактичный для исполнения. В отличие от их режиссера, чье лицо покраснело так сильно, что некоторые забеспокоились, как бы он не умер от смеха, тонко перемешанного с подступающим гневом. К сожалению Шанса, этот загадочный мужчина был преисполнен какой-то маниакальной решимости, и даже ужасающее столкновение лбами посреди сцены не могло свести его с пути. Хорошо... Что ж, третий дубль. Третий нервный срыв Шанса за день. Он делает глубокий вдох, в равной мере оценив все прошлые ошибки как настоящий профи, коим он, несомненно, являлся. Его ладонь на мягкой щеке не дрожит, палец не скользит, пульс не скачет — почти идеальный момент, будущий пик кинематографа. Он тянется ближе, плавно, без резких движений, замирая на мгновение. Шанс должен сделать это прямо сейчас, не задумываясь, без толики сомнения, однако внезапный шепот режиссера на миг лишает его былой решимости. — Эй, скажи что-нибудь про его губы! Шанс нервно застывает на месте. — Твои губы... — его голос звучит предостерегающе тихо. — Ну же! — Твои губы... Они как кусочки арбуза. Типа, очень сладкие и сочные, и я хочу откусить... В смысле, облизать! — Шанс бледнеет, осознавая ужас сказанного. — Нет, я имею в виду поцеловать. Да, поцеловать! Аргх, к черту... Зал разрывается заразительным хохотом. Эллиот неловко улыбается, а Шанс... Шанс просто хочет сменить все данные и улететь куда-нибудь подальше. Он показывает «класс», салютует всем подряд, словно этот унизительный провал был спланированной затеей, и его мозг определенно не будет воспроизводить этот постыдный эпизод каждый долбаный раз, когда Шанс будет близок к тому, чтобы наконец погрузиться в долгожданное забвение. Он позорно прячется в гримёрке на время перерыва под каким-то пафосным предлогом, пока все вокруг были слишком отвлечены новой темой для обсуждения на ближайшие два часа предстоящих съемок. Его не волновал сам факт позора, нет. При других обстоятельствах он бы наверняка посмеялся вместе с остальными, припоминая этот случай как старую шутку, которую по обыкновению любят рассказывать за столом, однако сейчас... Сейчас Шанс совершенно не понимал, что чувствует, зачем чувствует и почему. Он думает. Думает слишком много, на самом деле, чтобы в конечном счёте прийти к не самым лестным выводам. С чего бы он ни начинал, как бы старательно ни развивал мысль, все дороги так или иначе вели к самому худшему варианту, и это повторялось снова и снова, раз за разом, пока ненавязчивый стук за дверью не прервал его изнурительные размышления. — Это я, — знакомый голос бодрит и в то же время вводит Шанса в ещё больший конфуз. Тем не менее он открывает дверь, стараясь сделать свою измученную улыбку чуть более привлекательной, но, судя по внимающему взгляду Эллиота, все эти ничтожные попытки были заведомо обречены на провал. Он присаживается рядом; в руках — небольшой контейнер. Шанс старается не увлекаться его грациозными движениями даже в тот момент, когда Эллиот просто открывает ланч, но это чертовски сложно, когда твой объект симпатии, кажется, идеален во всем. — Я подумал, тебе не помешает немного пиццы, — Эллиот улыбается, мягко, ненавязчиво, протягивая ровный кусок, словно божество, снизошедшее к простым смертным вроде него. Шанс на мгновение застывает. Его ладонь тянется вперёд, пока их пальцы случайно не касаются, и они оба мелко вздрагивают, едва не роняя пиццу, которую Шанс успевает ухватить в последний момент. Их растерянные взгляды плавно пересекаются, и Эллиот тихо смеётся. — Никто не идеален, — константирует он  все с той же улыбкой, прежде чем едва ощутимо коснуться чужого плеча. — Не переживай так, со всеми бывает. Шанс качает головой. — Извини за тот бред. Просто... — он глубоко вздыхает, прежде чем продолжить, — когда дело касается тебя, я получаю какую-то грандиозную способность всё портить. Не подумай, проблема вовсе не в тебе! Я... так хочу сделать всё идеально, что просто схожу с ума. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, у меня возникает какая-то навязчивая мысль, типа, «Эй, этот парень такой клёвый, он явно заслуживает лучшего» или что-то в этом духе. Я понимаю, как это звучит, но я лишь хочу сделать всё правильно. Шанс выдает этот душевный монолог на одном дыхании в довольно смешанных чувствах. Кажется, он ощутил облегчение, когда весь накопившийся эмоциальный стресс наконец нашел словесный выход. С другой стороны, ему было страшно услышать мнение Эллиота по этому поводу, когда Шанс уже осознал, как сомнительно это прозвучало. Однако, вопреки его переживаниям, чистое изумление на лице Эллиота довольно быстро переходит в какое-то открытое понимание, а тепло чужой ладони на его собственной более не кажется чем-то запретным. Эллиот едва ощутимо сжимает его пальцы, и Шанс, затаив дыхание, отвечает тем же. — Тебе необязательно быть идеальным, — Эллиот внезапно нарушает тишину, — ты нравишься мне таким, какой ты есть, со всеми недостатками и проблемами. Просто... расслабься и не думай об этом. Будь собой. Шанс слегка напрягается, прежде чем переместить свою ладонь на его щеку. — Просто быть собой? Эллиот кивает: — Именно. — То есть, поцеловать тебя без репетиций... — его дыхание становится ощутимее. — Да. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. И Шанс не смеет отказать. Он перестает играть в уверенность, вешать все эти бесполезные ярлыки, чтобы быть бессовестным самозванцем. Он просто делает это, с неловкостью, нежностью и облегчением, понимая, наконец, что это именно то, чего он хотел на самом деле, чего они оба отчаянно желали всё это время. Его губы, слегка измазанные в соусе, гармонирует с ароматом сандала от лосьона на чужих, и, черт, это не может быть лучше. Они стараются задержаться в моменте, в то же время пытаясь сосредоточить внимание друг на друге, когда их ресницы вызывают щекотку, а бродящие ладони не находят себе места. Они неохотно отрываются друг от друга с нелепым причмокиванием, покрасневшие и взволнованные. Эллиот с усмешкой спрашивает: — Что это? Хорошая актерская игра? Шанс пожимает плечами. — Должно быть, влияние наивкуснейшей пиццы в моей жизни. Эллиот шутливо пинает его в бок, и они оба, наконец, смеются без всяких недомолвок.