Друг моего врага мой друг

«Огорченный до глубины души, Мастон бросился к Мишелю Ардану, и тот постарался его утешить различными доводами ad hominem. — Видишь ли, старина… Ты, пожалуйста, не обижайся и не истолкуй моих слов в дурную сторону, но, между нами говоря, ты слишком несовершенен, чтобы явиться на Луну! — Несовершенен? — воскликнул неистовый инвалид. — Ну да, дружище! Представь себе, что там, на Луне, мы встретим жителей. Разве тебе самому будет приятно оказаться печальной иллюстрацией того, что творится здесь, у нас на Земле. Ведь селениты благодаря тебе узнают, что люди на Земле тратят драгоценное время на то, чтобы пожирать друг друга, отрывать руки и ноги, истреблять своих ближних; поймут, почему на нашей планете нет и полутора миллиардов жителей, хотя она свободно могла бы прокормить целых сто миллиардов. Знаешь что, милый друг,— да ведь из-за тебя они могут вышвырнуть нас за дверь! — Ну а если вы долетите до Луны, разорванные на клочки? — возразил Мастон.— Вы тогда будете еще менее «совершенны», чем я. — Это, положим, так,— ответил Мишель Ардан,— но я уверен, что мы долетим туда в целости и сохранности.» — Двадцать вторая глава. Некоторое время, никто из присутствующих не находил, что сказать. Барбикен, казалось, был до того поглощён мыслью о предстоящей авантюре, что и не думал о задетых чувствах своего друга. Мастон, между тем, был совершенно разбит. Полностью сокрушён. Едва утешенный новостью о том, что друг его цел и невредим, был убит вестью, что ныне Барбикену грозило либо умереть будучи разорванным на частицы, либо остаться на луне на неопределённый срок. Ничего из этого не смутило бы Мастона, будь он рядом со своим председателем, но теперь, по инициативе Мишеля Ардана, который, кажется, был призван, Мастоном лично, спасти Импи Барбикена от гибели, теперь обрекал его на новую! А самого Мастона на одиночество в отделении от своего ближайшего друга – самого дорогого ему человека. Дж.Т. Мастон был абсолютно разгромлен. Пробит насквозь. Казалось, вообще всё стремилось как можно сильнее ранить секретаря, обречь его на страдания. В это мгновенье, его посетило мучительное чувство, что ни новоиспечённый друг Мастона – Мишель Ардан, которого он так уважал, ни сам Импи Барбикен, за которого мгновенье назад он был готов умереть, не считали его за человека. Не находили нужным считаться с его чувствами или побеспокоиться о его судьбе. Нет, он был им совершенно безразличен. Но больнее всего было то, что Мишель Ардан ударил по больному дважды. В первый раз, лишив его дражайшего друга, второй, напомнив о военных изъянах. Любой артиллерист на первый взгляд гордиться своими ранениями, но на деле, нет ничего светлого в телесной неполноценности. Разве он виноват, что был ранен? Или его упущение в том, что он до сих пор дышит, а не повален на поле брани как тысячи других солдат? Быть может, он этого и хотел, сэр Мишель Ардан, просим простить, не свезло! Коли угодно, постараемся восполнить упущенное! Жгучая злоба разгоралась в душе у бывшего лейтенанта, которая не находила спуску и так и копилась бы, если бы в разговор не вмешался тот, чьей помощи ждали в последнею очередь. – Месье Ардан, прошу меня простить, но вы вообще осознаете, что именно вы сказали? – Не понимаю твоего вопроса, друг Николь, – улыбаясь отозвался Ардан, будто бы и впрямь совершенно не понимая в чём был не прав. – «Вашего вопроса», месье. – поправил Николь, – Мы с вами, насколько мне известно, не друзья и не родственники, чтобы вы мне тыкали. – Хорошо, дорогой Николь, как вам будет угодно, – со всей присущей ему одному любезностью отвечал француз, – Но что-то мне подсказывает, что вы такого дурного обо мне мнения не на долго. – Это вы так считаете. И заблуждаетесь, в этом я теперь уверен совершенно точно. – отвечал капитан, без намёка на то, что углы его скептицизм могут быть сглажены. А затем продолжал. – Вам непонятна суть моего вопроса, так узнайте же. Не примите за грубость, но по моему вы поступили в высшей степени оскорбительно, – говаривал он с суровостью в голосе, обращаясь сначала к Ардану, а после обернулся на своего учёного противника. – И я не понимаю вашего безразличия, Барбикен, если бы моему, как я понял – другу, сказали бы нечто подобное, я бы не раздумывая вызвал наглеца на дуэль, или застрелил бы на месте, была бы возможность. Глаза Ардана округлились, а Барбикен покосился сомнительно. – Что вы такое говорите? – спросил Барбикен. – Вы говорите, что меня стоит застрелить, дорогой Николь!? – поразился Ардан, оперившись ладонями в бока и подавшись вперёд. – Я говорю лишь то, что на месте мистера Барбикена я поступил бы именно так. — Но почему? – Как бы не был глуп этот вопрос, я на него отвечу. Во-первых, месье Ардан, спешу напомнить что вы говорите в присутствии трёх ветеранов войны, а вы, насколько мне известно, на войне никогда не были. Поправьте меня, если я ошибаюсь. – Нет-нет, дорогой Николь, вы совершенно правы, я никогда не был на войне и горд этим, потому как войны как явление противоречат моим прогрессивным взглядам. – С каждым вашим словом, сделанное вами заявление кажется мне всё смешнее и смешнее, – несмотря на сказанное, на лице капитана не было ни намёка на улыбку. – Вы смеётесь над гуманизмом? – Вовсе нет. Мой смех вызван противоречием между вашими взглядами и словами. – Кажется мне, дорогой капитан, что вы излишне предвзяты ко мне! – всё с той же добродушностью, но теперь, в его голосе слышалась малозаметная обида. – Вам кажется. Мне безразлична ваша персона. Раньше я считал, что вы душевнобольной самоубийца, теперь я считаю, что вы лишены совести и чувства такта. – капитан на мгновенье прервался, но затем мысли его вновь вернулись туда, где были изначально и он заговорил вновь. – Вы очевидно не знакомы с причинами и обстоятельствами в которых эти ранения получают. Пускай, ваше право мечтать о прекрасном завтрашнем дне, не держа никогда в руках револьвера. Но вы не имели никакого права говорить подобное о человеке раненом на войне. Все люди несовершенны, как и вы например, раз совести не имеете. Раз так, давайте дружно обсудим ваши недостатки, вам это доставит удовольствие, месье Ардан? – От чего же вы так дурно толкуете сказанное мной? Я не желал сказать ничего дурного. – Но вы сказали. И то, что вы попросили не держать на вас обиду вашей вины не умаляет. – продолжал капитан и не думая смягчаться, – Так вот, что я хочу вам донести, месье Ардан, будьте осторожнее с такого рода выражениями, а то можно и не отделаться одними предупреждениями. Мишель Ардан постоял недолго, храня молчание, а затем, найдясь, улыбнулся и накренив голову вновь обратился к Николю. – Мой дорогой капитан, меня, право, удивляет и радует ваше заступничество за моего друга Мастона, надеюсь, вы позволите найти забавным эту перемену в вашем отношении. – сказал он с нескрываемым весельем. – Вам не нужно моё позволение, чтобы поглумиться, это известно всем присутствующим, поздно создавать новое амплуа, милостивый государь. – отвечал на это капитан не позволяя разрешить напряжение. Тем же временем, двое свидетелей перепалки держались не встревая в разговор. Мастон по прежнему был убит горем, но кроме того был совершенно поражён протекторатом капитана. Человек, который ещё час тому назад казался ему образом страшного злодея и безжалостного монстра, ныне оказался самым человечным среди тех, кого Мастон называл своими друзьями. Барбикен же, весь разговор хранил хладнокровное молчание граничащее с полным безразличием. Но неожиданно он вмешался в разговор. – Николь, мне ровно так же не ясно ваше участие. Моему другу вполне известно его несовершенство и он как и любой другой член Пушечного клуба гордится им. – А вам, господин целый и невредимый Импи Барбикен, как я вижу, лучше всех известно какого это? – Совершенно точно. Не у меня ли целый клуб такого рода людей? – И вы каждому лично заглянули в душу? Барбикен поправил слезший на лоб цилиндр. – Мне нет надобности прибегать к такого рода махинациям, капитан Николь. – Следовательно вам не известны подлинные чувства ваших членов. Единственные, кому они известны, это сами пострадавшие солдаты. И в этом нет ничего забавного, месье Ардан, – говорил он, вновь покосившись на француза, – Вам стоит научиться выбирать выражения. В нашем случае, единственный кому известно это горе – Мастон. – Господин Николь, горе моего секретаря не вашего ума дело. – А чьё? Ваше, стало быть. Положим. – уступил Николь, сопровождая слова кивком, – Да только вот, насколько я вижу, вам до чувств вашего так называемого «друга» нет никакого дела, – понимая, что биться с двумя людьми без такта, далее – гиблое дело, он впервые за разговор обратился к подзащитному. – Я, быть может, не справедлив, мистер Мастон. Я не знаю никого из вас лично, но на мой взгляд, тот, за кого вы готовы отдать свою жизнь не пошевелит и пальцем, чтобы защитить вашу честь. Это не дружба. Хозяин для своего раба сделал бы больше. – Какое дурное сравнение, Николь, не кажется ли вам, что вы чересчур категоричны? – вмешался Ардан. – Нет, месье, не кажется. От неожиданности, кажется и у секретаря Пушечного клуба вернулся дар речи. Он хрипло, будто вот-вот закашляется, заговорил: – Капитан, спасибо вам на добром слове, но вам было вовсе не обязательно заступаться за меня… Я не держу обиды ни на сэра Мишеля Ардана, ни конечно на дражайшего Барбикена. Я рад, что вам уготовано такое необычайное приключение, хоть мне и жаль, что я не смогу сопровождать вас. – Уж не знаю, уготовано ли оно мне. Я имел смелость согласиться на эту авантюру из чувства соперничества и безрассудного упрямства. Но вся эта ситуация напомнила, что и у меня самого есть друг, которого я не хочу оставить по такой глупой причине как личная неприязнь к своему сопернику. Ведь, очевидно, если соглашусь, домой я не вернусь. Воцарилось молчание, прерываемое разве что трелью глухарей. Никто из свидетелей дуэль на находился, что сказать. – Разговор кончен, я сказал всё что считал нужным сказать. Прощайте, господа. Договорив на этом, капитан Николь развернулся и ушёл прочь оставив после себя немой вопрос: «что это было?» – Вот так номер… – резюмировал Ардан.