Беззвучный эфир

Дейв проснулся от того, что тишина была другой. Он вслушивался в скрежет точилки, в гудение холодильника, даже в чертов храп где-то над их квартирой. Все звуки на месте, но чего-то все же не хватало. Чего-то, что ощущалось как выбитый зуб, а не спокойная тишина дома. Он сел и посмотрел на тумбочку. Его ращбитый телефон пропал, а на его месте лежал старый кнопочный "бабушкофон" Карката. С потертыми кнопками, купленный когда-то для особых случаев. –Я решил, что лучше так, чем совсем без связи с миром– Из коридора вышел Канкри и скрестил руки на груди.–твой телефон, к сожалению, больше не включится, так что можешл пользоваться пока этим. Я перенес некоторые номера в этот телефон. Дейв включил его и прошелся по кантактам: Роуз, Канкри, Работодатель. – Я добавил свой контакт на всякий случай. Можешь пользоваться. Извини, но получше телефона у нас просто нет– Канкри пожал плечами и почесал свой затылок – Я пойду, а ты пока позвони кому-нибудь, кого я не записал.. Или кому-то из тех, кого перенес.. Он вышел из комнаты, оставляя Дейва наедине со своими мыслями. Кому бы он позвонил? А есть ли вообще какой-то смысл звонить кому-то? Он не знал ответов на эти вопросы, но все же что-то в голове екнуло и он набрал контакту "Роуз". –Алло? – Голос сестры был хриплым, будто она спала до этого звонка – Роуз, это я. –Дейв?.. – Она выдохнула так, словно все это время задерживала дыхание внутри себя. – Дирк сказал, что ты лечишься и не можешь звонить нам. Что ты сам решил сделать это. – Нет, я тут. Я.. – Он посмотрел на стену, за которой доносился уже такой приятный сурежет точилки. Этот звук в какой-то степени успокаивал и давал надежду на что-то лучшее, – я в безопасности. – Он приходил с какими-то бумагами. Сказал, что оформляет твой отпуск, или что-то в этом роде. Я не совсем поняла, но.. – Роуз. Не надо. – Дейв тяжело вдохнул воздух в легкие и так же тяжело выдохнул его – Я разберусь с этим сам. Просто не лезь в это. В трубке повисла тишина. Роуз только изредка мычала в динамик и эта тишина обжигала холодом. Давала понять, что Роуз сильно беспокоиться за брата. Дейв и без этого знал, как она переживает, но он просто не может ничего сделать с этим. – Я позже тебе перезвоню. Запиши этот номер. Он положил трубку. В комнату зашел маленький, темный силуэт. Каркат, потягиваясь в своем любимом черном свитере, со своей торчащей в разные стороны челкой. Он взглянул на телефон в руках Дейва, после на его лицо. – Ну че? – спросил он с нотой своей обычной колкости – Да ниче. – ответил Дейв, это слово вобрало в себя все эмоции близких ему людей, всю боль, все то время, что пришлость проживать. – Понятно, – кивнул Каркат. – Пошли, покажу, как кривые механизмы нужно чинить. Они снова сидели на полу в его комнате, и Дейв слушал, как Каркат объясняет разницу между "сломанным" и "перестроенным". Но он не слушал слова. Он слушал голос. Он смотрел, как двигаются его пальцы, уверенно, спокойно, как будто они знают всё, что нужно знать о мире, и не ждут от него подвоха. – Смотри, — Каркат ткнул в набросок, который он начал несколько дней назад. Клякса в центре уже обросла новыми линиями – не хаотичными, а тянущимися к чему-то за пределами листа. – Видишь? Даже сломанная система ищет выход. Не к тем, кто её сломал. А просто.. ну.. выход. Дейв посмотрел на рисунок. Потом на Карката. – Ты поэтому всё это рисуешь? Чтобы типа найти выход? Каркат пожал плечами, но его уши слегка порозовели. – Может. А может, чтобы понять, что некоторые выходы... не тупики. Они замолчали. Тишина была плотной, но не душной. В ней можно было дышать. На следующий день Дейв, выходя из душа, услышал из кухни знакомую музыку – джингл его старого радио-шоу. Он замер, сердце пропустило удар. Потом раздался чужой, незнакомый голос. — Добрый вечер, с вами Джеймс. Сегодня у нас в программе... Дейв уже не вникал в суть. Он стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене, и слушал. Голос был хорошим. Профессиональным. Он умел делать паузы. Он умел шутить. Умел.. заменять Дейва. – Выключи, – сказал он, когда Каркат вышел из комнаты. – Че? – Каркат непонимающе посмотрел на него, потом на кухню, где Канкри, как обычно, слушал радио во время готовки. – Сделай, блять, что-нибудь. Сломай его. Сломай мои уши. Что угодно уже, но заткни этот голос... Каркат посмотрел на него. В его взгляде не было жалости. Было понимание. – Эй, – сказал он, подходя ближе. – Это просто... чужой голос. А твой... – он на секунду замолчал, будто подбирая слова, – твой остался там, в записях, которые ты сделал в первую ночь. И в этих твоих дурацких монологах про тишину. Он не пропал. Он просто... переехал. Дейв хотел сказать что-то ироничное. Но не смог. Он просто стоял, чувствуя, как отступает паника, сменяясь странной, непривычной пустотой. Не страшной. Просто... пустотой, которую нужно будет чем-то заполнить. Каркат, видимо, решил, что сказал достаточно. Он развернулся и пошёл на кухню. Через минуту радио замолчало, и вместо него послышался голос Канкри: – Братец, это было моё любимое... – А теперь это будет моя любимая, неебически сочная тишина, – отрезал Каркат. – Ты же сам говорил, что паузы полезны для нервной системы. Дейв невольно улыбнулся. Уголком губ, почти незаметно. Но улыбнулся. Прошло ещё несколько дней. Дейв перестал считать. Вместо этого он начал замечать другое. Он заметил, что перестал вздрагивать, когда Канкри входил в комнату. Что его руки перестали выискивать в карманах разбитый телефон. Что он научился засыпать под скрежет точилки, и это было так же естественно, как дышать. Он заметил, что на его внутренней карте, которую они с Каркатом рисовали и перерисовывали, клякса в центре уменьшилась. Не исчезла. Но перестала пульсировать. Он заметил, что Каркат, когда думает, что его никто не видит, иногда улыбается собственным мыслям. И что он может сидеть рядом с Дейвом так близко, что их плечи касаются, и не отодвигаться. Они больше не говорили о Бро. Не говорили о работе, которой больше не было. Они говорили о линиях, о цвете, о том, как изобразить страх, чтобы он перестал быть страшным. Однажды вечером, когда Канкри ушёл в свой еженедельный поход в библиотеку (всё ещё ровно на три часа), Дейв сидел на подоконнике и смотрел, как зажигаются фонари. За его спиной скрежетала точилка. Потом скрежет стих. – Слышь, – сказал Каркат. – Иди сюда. Дейв обернулся. Каркат стоял у мольберта, на котором висел новый лист – чистый, девственно-белый. В руке он держал заточенный карандаш. – Нарисуй что-нибудь, – сказал он. – Не карту. Не члены. Просто... что-то нужное тебе. Дейв подошёл, взял карандаш. Рука замерла над листом. – Я не умею, – сказал он. Это было правдой. Всё, что он умел – это говорить слова. А слов больше не было. – А ты попробуй, – Каркат встал сбоку, почти касаясь плечом. – Это как твои монологи. Только без слов. Дейв провёл линию. Кривую, неуверенную. Потом ещё одну. Каркат молчал. Потом взял другой карандаш и начал вести свою линию рядом, не перекрывая, а дополняя. Они рисовали молча. Сначала по отдельности. Потом линии начали переплетаться. То, что получалось, не было шедевром. Это был полноценный хаос. Но в этом хаосе угадывался ритм – их общий, выстраданный, единственно возможный. – Нихуйно , – сказал Каркат, когда Дейв отложил карандаш. – Хуёво, – поправил Дейв, но без обычной злости. – Это твоя первая работа. Не думай, что сразу получится рисовать как чел из художки, ‐ Каркат пожал плечами. – Это уже твоя победа. Дейв посмотрел на рисунок. Потом на Карката. Тот стоял так близко, что можно было рассмотреть каждую ресницу, каждую трещинку на губах. – Спасибо, – сказал Дейв. И в этом "спасибо" было всё: и ночи, когда он не мог уснуть, и утро, когда он научился засыпать, и радио, которое больше не звучало, и голос, который не пропал, а просто... переехал. В другую комнату. На другой лист. В другую жизнь. Каркат не ответил. Но он не отодвинулся. И это было главным ответом.