Там, где мы свободны

Итадори не помнил, как они добрались до автобуса, как тряслись на жёстких сиденьях среди шумных людей и как в итоге оказался в своей комнате. Всё это будто прошло мимо него, оставив лишь смутные, разрозненные обрывки. Голова казалась пустой, словно из неё вычеркнули целый пласт воспоминаний. Он чувствовал себя так, будто застрял между сном и бодрствованием — в странном пространстве, где ничего не имеет формы, а время течёт сквозь пальцы. Но память о поцелуе оставалась. Его губы всё ещё помнили лёгкое, осторожное прикосновение — и от этого внутри что-то болезненно сжималось. Каждый раз, когда в сознании всплывал образ лица Рёмена, освещённого яркими вспышками фейерверка, грудь наполняла мучительная тяжесть, от которой невозможно было дышать. Ночь превратилась в бесконечные часы тревожных метаний. Юджи лежал в постели, уставившись в потолок, и не мог заставить себя сомкнуть глаза. Веки наливались свинцом, тело просило отдыха, но сон не приходил. Мысли крутились по кругу, сталкивались друг с другом, оставляя за собой лишь горечь и хаос. Он снова и снова возвращался к тому моменту — к смеху, к сияющим огням в небе, к тому, как Рёмен вдруг стал ближе, чем когда-либо.... И к тому, что всё это было неправильно. «Двуликий… это Двуликий. Проклятие», — повторял он про себя, словно мантру, пытаясь утопить рой ощущений, расползавшихся по телу. Пусть без воспоминаний, но всё равно тот самый Сукуна, который отнял множество жизней. А то, что он испытал — лёгкое головокружение, бабочек в животе, учащённое биение сердца, — всё это было… извращением. Как он мог позволить себе такие мысли? Как мог получить удовольствие от того, что случилось? С каждой минутой вина давила всё сильнее. К рассвету, когда небо только начинало светлеть, он уже твёрдо знал: единственный способ справиться с этим — отстраниться. Ему нужно время. Нужно пространство. Нужно вновь научиться видеть свою цель в этом мире ясно, без примесей, без этого опасного жара, грозившего испепелить всё. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*** Утро встретило дом привычной суетой: звон посуды, запах поджаренного хлеба, приглушённые голоса за длинным столом. Для постороннего всё выглядело как всегда, но Итадори чувствовал себя чужим в этом уюте. Рёмен появился вскоре за ним. Его волосы были растрёпаны, щеки розовели от сна. Он улыбался широко, искренне, с лёгким озорством, в пижаме с звёздочками, будто маленький ребёнок. — Доброе утро, Юджи! — радостно воскликнул он и с шумом плюхнулся на стул рядом. — А помнишь, как вчера… — Мне нужно идти, — резко перебил его Итадори, не дав договорить. Он поднялся так быстро, что стул чуть не опрокинулся. Тарелка оставалась наполовину полной. — У меня дела. Рёмен моргнул, его улыбка дрогнула. В глазах мелькнуло недоумение, но он ничего не сказал. Лишь опустил взгляд и уставился на кружку с молоком, держа её так, будто не знал, что с ней делать. Махито и его приятели тоже переглянулись в недоумении. Юджи почувствовал, как сердце болезненно кольнуло. Но заставил себя отвернуться и уйти, будто ничего не произошло. Весь день он избегал встреч с братом. Каждый раз, когда слышал шаги Сукуны в коридоре, мгновенно сворачивал в другую сторону. Когда Рёмен заходил в их общую комнату, Юджи находил срочные дела где-то ещё. Он записался на кружок по фитнесу, вызвался помогать на кухне, таскал ведра с водой для уборки — всё, лишь бы не оставаться рядом. Он убеждал себя, что действует правильно. Дистанция должна была помочь. Но чем дальше он отодвигался, тем сильнее ощущал, что внутри что-то ломается. Рёмен же сначала не понимал, что происходит. Утром он ещё пытался заговорить, поделиться впечатлениями, но каждый раз натыкался на холодный взгляд или короткий ответ. Постепенно улыбка сошла на нет. С каждым часом в его глазах всё больше проступала растерянность. К вечеру она сменилась тишиной. Сукуна сидел в углу гостиной, обняв колени, и молча смотрел на экран телевизора, даже не слушая, что там говорят. Его обычно живая мимика застыла. Он выглядел маленьким и потерянным, словно кто-то резко выключил в нём свет. Итадори краем глаза заметил это. Его сердце болезненно сжалось, но он лишь сильнее стиснул зубы и отвернулся, убеждая себя, что так будет лучше. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*** В последующие дни между ними выросла стена. Рёмен больше не пытался подойти, не задавал вопросов и не напоминал о том вечере. Он замкнулся в себе. Его глаза часто блуждали где-то вдалеке, словно он смотрел сквозь людей. Улыбка исчезла. Шутки умолкли. Вместо яркого, шумного мальчишки рядом осталась тихая тень, которая ходила по дому, стараясь никому не мешать. Он сидел, рисуя в тетрадях бессмысленные каракули. За обедом ковырялся в тарелке, едва притрагиваясь к еде. Вечерами подолгу замирал у окна, глядя, как темнеет небо. Иногда он тихо поджимал губы, будто сдерживал слёзы, но не позволял им показаться. Итадори замечал всё это. Замечал и ненавидел себя за то, что сделал. Ему хотелось подойти, потрепать брата по голове, сказать, что всё хорошо. Но он не мог. Внутри стоял запрет — тяжёлый, непреклонный. Стоило только представить прикосновение, как тут же всплывал поцелуй. И воспоминание обжигало, смешивая стыд и желание в один мучительный комок. «Это пройдёт. Нужно время», — убеждал он себя. Но чем дольше он ждал, тем сильнее становилось чувство вины. Теперь он не только боролся с собственными чувствами, но и видел, как его молчаливое бегство ломает того, кого он должен был защищать. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*** Однажды вечером, когда они оба оказались в своей комнате, Итадори лёг на кровать и закрыл глаза, притворяясь, что спит чтобы избежать разговора с братом. В тишине он слышал, как Рёмен осторожно возится со своей постелью. Шорох одеяла, тихий вздох, лёгкое движение — и вдруг короткий, едва слышный всхлип. А потом наступила тишина. Глубокая, густая, почти осязаемая. Юджи почувствовал, как по телу пробежала дрожь. В этой тишине он понял: Рёмен плакал, но не пытался его позвать, не тянулся ближе. Он просто молчал. Молчал так тяжело, что сердце Итадори сжималось от каждой секунды. И в тот момент он понял: его план рушится. Дистанция не лечила. Она лишь делала боль острее, а вину — тяжелее. Прошла неделя. Они всё так же жили бок о бок, но словно в параллельных мирах. Рёмен стал вежливым и тихим — слишком тихим для него. Если раньше его смех наполнял комнаты, то теперь в доме поселилась пустота. Он больше не кидался на шею Юджи с объятиями. Не болтал часами перед сном. Его «доброе утро» стало тихим, формальным, будто он боялся лишний раз потревожить брата. И каждый раз, слыша это, Итадори чувствовал, будто в груди у него что-то надламывается. Юджи думал, что так будет проще. Но оказалось, что каждое утро без улыбки было невыносимым. Каждый вечер без привычного «спокойной ночи» оставлял гулкую пустоту. И самое страшное — каждый раз, когда он видел брата с этим подавленным, грустным взглядом, ему хотелось разорвать собственную грудь, лишь бы вернуть то тепло, что они потеряли. Но он не делал шага. Не мог. Страх и вина держали его в железных оковах. И с каждой ночью, когда он лежал и слушал тихое дыхание Рёмена во сне, его сердце разбивалось на всё более мелкие осколки.