Там, где мы свободны

Сукуна сидел на последней парте, лениво подпирая щёку кулаком, и смотрел не на доску, где учитель уже минут десять расписывал какие‑то формулы, а на часы над ней. Старая секундная стрелка дёргалась с противным щелчком. Тик. Так. Тик. Так. Этот звук почему-то особенно бесил. В этом мире всё было слишком медленным, слишком правильным, слишком… безопасным. Даже время здесь шло как-то унизительно спокойно. Не рвалось вперёд, не скалилось, не давило на горло. Просто ползло, растягивая скучные уроки, серые коридоры и чужие голоса в бесконечную жвачку. — …и поэтому, если вы внимательно посмотрите на это уравнение, — продолжал учитель тем же ровным, усыпляющим голосом, — да, и помните, что на следующем занятии у нас будет контрольная работа. По классу прокатился тяжёлый вздох. Кто-то застонал, кто-то пробормотал «да вы издеваетесь», а Юджи, сидевший через проход, тихо выругался себе под нос так искренне, что Сукуна едва заметно усмехнулся. Он даже головы не повернул, но боковым зрением уловил, как Юджи тут же глянул на него — словно почувствовал эту усмешку. И, конечно, улыбнулся. Как будто одной этой мелочи ему уже хватило, чтобы пережить контрольную. Идиот... Слишком тёплый. Слишком живой. Слишком… рядом. Сукуна отвёл взгляд обратно к часам. Дзынь! Звонок ударил по ушам, и класс сразу ожил. Стулья заскрипели, тетради захлопнулись, кто-то полез в рюкзак, кто-то уже рванул к двери. Учитель пытался что-то договорить про домашнее задание, но его никто не слушал. Сукуна не спешил. Он медленно собрал тетрадь, задвинул стул и только потом встал. И, как по расписанию, рядом почти сразу появился Юджи. — Сукуна! — выпалил он, закидывая рюкзак на плечо. — Я серьёзно, если это будет по всему разделу, я труп. — Тебя убивает каждая вторая контрольная, — лениво заметил Сукуна. — Но, к сожалению, ты всё ещё жив. Юджи фыркнул и заулыбался ещё шире. — Ладно, не это главное. Мы же после уроков всё ещё идём к реке? Ты обещал! Он сказал это вроде бы легко, но Сукуна уловил в его голосе знакомую осторожность. Юджи всегда старался спрашивать так, будто ему не особенно важно, хотя на самом деле было важно. Очень. Если Сукуна что-то обещал — Юджи помнил. Всегда. — Идём, — буркнул Сукуна. — Сначала в столовку. Иди займи место. — И чай тебе взять? — Не строй из себя заботливую бабку. — Это не ответ. Сукуна закатил глаза. — Возьми. Юджи довольно кивнул и тут же ушёл в толпу, а Сукуна на секунду задержал взгляд у двери. Сам не понял зачем. И только потом заметил в другом конце коридора знакомую компанию. Трое парней, с которыми он время от времени тусовался за школой. Громкие, наглые, с вечно расстёгнутыми куртками и этим противным выражением лиц, когда они начинали ржать над кем-то всем скопом. Нормальными они не были. И сильными — тоже не особенно. Но в них было что-то понятное. Что-то, от чего несло прошлым — тем, старым миром, где всё было проще: либо ты сверху, либо тебя давят. Там не было мягких интонаций, случайных прикосновений и людей, которые носили тебе чай просто потому, что им не всё равно. Сукуна ненавидел это ощущение, но всё равно цеплялся за них. Потому что рядом с ними легче было вспомнить, кем он был. Сильным. Жёстким. Нормальным для самого себя. Один из парней кивнул ему, будто говоря: потом подойди. Сукуна коротко кивнул в ответ. И почему-то почувствовал себя спокойнее. Как будто их одобрение что-то подтверждало. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:** В столовой было шумно, как всегда. Гремели подносы, пахло супом, чаем и чем-то жареным, за длинными столами стоял постоянный гул. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то уже доедал и собирался на улицу. Юджи ждал его у окна. Рядом со своим подносом он и правда поставил второй стакан чая. Как будто даже не сомневался, что Сукуна придёт. Это опять царапнуло Сукуну где-то внутри. Он сел напротив и сразу взялся за еду. Сукуна был голоден и ел быстро, почти не глядя по сторонам. Юджи пока только пил чай, поглядывая на него с этим своим спокойным, тихим выражением лица. Не навязчиво. Просто… смотрел. Будто ему нравилось, что Сукуна сидит здесь. Что они снова вместе за своим обычным местом. Будто для него в этом было что-то уютное. Сукуна раздражённо поднял глаза. — Чего? — Ничего, — тут же ответил Юджи. Сукуна хотел уже что-то огрызнуться, но Юджи вдруг чуть подался вперёд и мягко сказал: — Подожди. У тебя тут крошка. Он достал салфетку и осторожно потянулся через стол. Очень привычный, домашний жест. Совсем маленький. От него почему-то резко стало не по себе, как будто Юджи коснулся чего-то слишком личного посреди всей этой столовской суеты. И именно в этот момент сзади раздался хохот. — Ого, Рёмен, — протянул один из тех парней, подходя ближе. — Тебе уже лицо вытирают? Ещё двое остановились рядом, и один из них заржал: — Какой сервис. Юджи, ты ему ещё слюнявчик надень. — Или с ложечки покорми, — подхватил другой. — А то вдруг мальчик не справится. Юджи замер. Салфетка так и осталась у него в пальцах. Сукуна почувствовал, как что-то неприятно сжалось в груди. Это была даже не злость. Скорее тупой, резкий стыд — оттого, как это выглядело со стороны. Как будто он и правда позволил чему-то слишком мягкому, слишком тёплому приблизиться к себе. Как будто все это увидели. Он слишком хорошо помнил, что в подобных вещах слабость замечают мгновенно. Стоит дать трещину — и в неё сразу полезут пальцами. И хуже всего было то, что он правда хотел, чтобы эти парни смотрели на него с уважением. Хотел их одобрения. Хотел, чтобы они видели в нём «своего», а не какого-то ручного идиота, которого приручил Юджи своим дурацким теплом. Поэтому он среагировал резко. Слишком резко. Он схватил Юджи за запястье так сильно, что тот вздрогнул. — Не трогай меня, — прошипел Сукуна. Юджи расширил глаза. В них не было злости — только знакомая растерянность, почти мгновенная готовность отступить. И от этого стало ещё хуже. Но Сукуна уже не мог остановиться. Не сейчас, когда за спиной стояли эти трое и ждали, как он себя поведёт. Он оттолкнул руку Юджи. Салфетка упала на липкий пол. — Занимайся своими делами, Юджи, — бросил он уже громче. — И не лезь. Парни довольно заржали. — Вот, это уже разговор. — А то мы подумали, Рёмен совсем размяк. — Мы уж испугались, что ты у нас теперь с нянькой ходишь. Сукуна встал. Он чувствовал, как в затылок ему бьёт их довольное одобрение. И, наверное, это должно было принести облегчение. Он ведь именно этого и добивался: показать, что не прогнулся, что всё ещё свой, что он не стал слабым. Только почему-то первым делом он всё равно посмотрел на Юджи. Тот сидел очень тихо. Опустив глаза. Не споря. Не оправдываясь. Не поднимая упавшую салфетку. Слишком тихо. Будто привык. Будто подобные сцены уже перестали быть для него неожиданностью. Сукуна отвернулся так резко, словно от этого взгляда можно было спрятаться. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:** За школой, у старых гаражей, всегда пахло сыростью, пылью и сигаретами. Здесь собирались те, кому нравилось делать вид, что они уже взрослые и опасные. На стенах — граффити, пошлые надписи, грязные следы от подошв. Ничего красивого. Но зато честно. Компания уже ждала его. — Ну и что это было? — усмехнулся один из парней, когда Сукуна подошёл. — Мы реально думали, ты сейчас дашь этому своему Юджи лицо себе вытереть. Они засмеялись. Сукуна прислонился плечом к стене, сунул руки в карманы и скривил рот в привычной ухмылке. Он умел выглядеть равнодушным. Умел делать так, будто всё под контролем. — Больно много думаете, — бросил он. — Да ладно, — сказал другой. — Он за тобой хвостом таскается. Смотрит как щенок. Ещё чуть-чуть — и ты на поводке. — Если вовремя не поставить на место, такие быстро на шею садятся, — добавил третий. Сукуна молчал. И ведь самое мерзкое — часть его действительно хотела, чтобы они так говорили. Чтобы хлопали по плечу. Чтобы усмехались одобрительно. Чтобы в их глазах он был не смешным, а правильным. Жёстким. Таким, каким должен быть. Потому что они напоминали ему прошлое. Не по-настоящему — скорее плохую, дешёвую копию. Но даже эта копия помогала не забывать: слабость нельзя показывать. Нельзя позволять кому-то становиться важным. Нельзя привыкать к чужой заботе, иначе однажды именно этим тебя и сломают. — Он просто балласт, — сказал Сукуна. Слова прозвучали ровно. Слишком ровно. Парни довольно переглянулись. — Во, другое дело. — Это мы понимаем. — А то реально уже стрёмно стало. Один хлопнул его по плечу, и Сукуна почти машинально принял это. Как подтверждение. Как пропуск обратно в круг. Только внутри от этих слов осталось неприятное послевкусие. Балласт? Нет. Он мог врать им сколько угодно, но себе врать намного сложнее. Балласт не ждёт тебя у столика с чаем. Балласт не светлеет лицом, когда ты просто приходишь. Балласт не тянется к тебе с этой смешной салфеткой, забыв о том, что вокруг полно людей. Балласт не остаётся рядом после того, как ты снова и снова делаешь ему больно. — Сегодня вечером у старого моста будем, — сказал один из парней. — Подваливай. Только без своего хвоста. Снова смех. Сукуна усмехнулся в ответ, но как-то вяло. — Посмотрим. — Только не скажи, что у тебя уже другие планы, — хмыкнул тот, что стоял ближе. — А то пойдёшь ещё своего Юджи утешать. Это было сказано в шутку. Но Сукуна почему-то резко оттолкнулся от стены. — Завались, — коротко бросил он и пошёл прочь. Он слышал у себя за спиной удивлённое «ой, какие мы нежные» и хохот всей группы, но не обернулся. Почему-то теперь всё это уже не звучало так спасительно, как раньше. Их смех был пустым. Их одобрение — дешёвым. И всё равно он продолжал за него цепляться, как будто без него что-то в нём самом окончательно расползётся. “Он просто балласт”. Сукуна мысленно повторил это ещё раз. Не сработало. Перед глазами снова встал Юджи — как сидел в столовой, с опущенными глазами, слишком тихий, слишком понятный. И Сукуна с досадой понял, что ему не всё равно. Совсем не всё равно. Просто признать это было почти физически трудно. Потому что такого с ним раньше не было. Никогда. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:** В комнате приюта было полутемно и прохладно. За окном уже стемнело, фонарь бросал тусклый свет на подоконник, батарея тихо постукивала. Всё было привычным — две кровати, тумбочка, раскиданные вещи, узкое пространство, в котором они с Юджи давно научились как-то уживаться. Юджи сидел на своей кровати, подтянув колени к груди. В руках у него был лист бумаги — тот самый рисунок, который Сукуна когда-то, ещё до того как вспомнил кто он, подарил ему. Поляна, домик, две маленькие фигуры держаться за руки. Юджи хранил этот рисунок слишком бережно. Иногда сам на него смотрел и будто успокаивался. Сукуна замечал это, хотя делал вид, что нет. Сейчас Юджи осторожно разглаживал помятый уголок листа пальцами. Наверное, он всё ещё ждал, что после столовой Сукуна остынет. Что можно будет поговорить. Или просто молча пойти к реке, как было обещано. Юджи вообще умел ждать слишком долго. И прощать слишком быстро. Когда дверь резко распахнулась, он сразу поднял голову, рисунок выпал из рук. Сукуна вошёл хмурый, злой, с запахом улицы и чужого дыма на одежде. Куртку он, как всегда, бросил куда попало. — Сукуна, я… — начал Юджи. Но Сукуна уже шагнул вперёд. Прямо на рисунок, лежавший у кровати. Под тяжёлой подошвой бумага жалобно хрустнула. Юджи дёрнулся. — Осторожно, там… Сукуна остановился и посмотрел вниз. На секунду он просто уставился на грязный след от ботинка, который теперь пересекал почти весь рисунок. Потом медленно поднял глаза на Юджи. Тот уже наклонился, поднял лист и замер, глядя на него так, будто его ударили не словами даже, а чем-то гораздо хуже — чем-то случайным и оттого особенно обидным. — Что? — резко сказал Сукуна, будто защищаясь. — Это просто бумажка. Юджи ничего не ответил. Только очень аккуратно провёл пальцем по смятому месту, словно пытаясь его расправить. И в этом движении было столько тихой, привычной боли, что Сукуне стало не по себе. — Юджи… Он сам не понял, зачем позвал его по имени. Может, хотел сказать что-то другое. Но в следующую секунду привычка оказалась сильнее. — Хватит трястись над всяким хламом, — грубо бросил он. — Иди спать. Итадори опустил глаза. — Хорошо, — тихо сказал он. И это было хуже, чем если бы он накричал в ответ. Потому что Сукуна слишком ясно услышал в этом “хорошо” усталость. Не удивление. Не протест. Просто усталость человека, который уже привык, что к нему могут вот так. Он лёг на нижнюю кровать без спора. Сукуна сел на свою кровать и уставился в стену. Почему молчит? Почему не скажет, что больно? Почему не психанёт, не огрызнётся, не ударит хотя бы словом в ответ? Раньше, в прошлом мире он бы так и сделал, полез бы в драку, показал злость, почему сейчас не так? Потому что боится? Нет. Юджи не из тех, кто по-настоящему боится. Тогда почему? И ответ был слишком неприятный: потому что уже привык. Потому что ему проще сгладить, промолчать, подстроиться, чем снова лезть под чужую грубость. Потому что он всё ещё выбирает остаться рядом, даже если рядом больно. Сукуна резко провёл рукой по лицу. От этого хотелось то ли злиться, то ли выть. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:** Ночью Сукуна долго не мог уснуть. Он переворачивался с боку на бок, злился на скрип кровати, на духоту под одеялом, на собственные мысли. В голове всё крутилось одно и то же: столовая, гаражи, рисунок под ботинком, Юджи с этим своим тихим “хорошо”. Он ведь добился того, чего хотел. Парни посмотрели на него как на своего. Не как на идиота, не как на размякшего. Он снова был “правильным”. Жёстким. Удобным для этой их тупой стаи. Тогда почему внутри было так мерзко? Почему вместо их одобрения в памяти застряло лицо Юджи? Сукуна зажмурился. Потому что с Юджи всё было не так. Эта мысль пугала его больше, чем хотелось признать. Рядом с Юджи он слишком часто забывал, что нужно быть настороже. Привыкал к его голосу, к его шагам, к тому, что тот всегда помнит, что он любит пить чай без сахара и ненавидит, когда в комнате душно. Привыкал к тому, что Юджи смеётся над его колкостями, не уходит после ссор и смотрит на него так, будто в Сукуне есть что-то, что заслуживает тепла. Ничего подобного в прошлой жизни у него не было. Там была сила. Страх. Подчинение. Желание выжить рядом с ним или убить его. Но чтобы вот так — чтобы кто-то сидел рядом в столовой, брал тебе чай, хранил твою дурацкую бумажку как сокровище и всё равно тянулся к тебе даже после боли… Нет. Такого не было. Снизу послышался тихий звук. Сукуна замер. Ещё один. Всхлип. Очень тихий, будто Юджи старался плакать так, чтобы никто не услышал. У Сукуны внутри всё сжалось. Он лежал неподвижно ещё пару секунд, надеясь, что звук прекратится. Что он просто показался. Но потом услышал, как Юджи неровно втянул воздух, будто зажал рот ладонью. Сукуна резко сел. — Эй, — грубо позвал он. — Ты ревёшь, что ли? Снизу сразу стало тихо. Потом донеслось едва слышное: — Нет… то есть...извини. Я постараюсь тише. И у Сукуны будто что-то оборвалось. Тише. Как будто он не имел права даже плакать нормально. Как будто первое, о чём нужно подумать, — не помешал ли он. — Лезь сюда, — отрезал Сукуна. Юджи помедлил, но всё-таки осторожно поднялся. В полутьме его лицо казалось совсем бледным, глаза — покрасневшими. В руках он всё ещё держал тот самый рисунок. Сукуна уставился на него. — Ты серьёзно? — тихо спросил он. Юджи смутился и сжал бумагу крепче. — Я просто… Он не договорил. Наверное, и сам не знал, как это объяснить. Что держал его, потому что это единственное, что у него осталось от хорошего с Сукуной. Потому что даже испорченный рисунок всё ещё был дорог. Сукуна резко выхватил лист у него из рук. — Мусор, — сказал он грубо, почти зло, и швырнул рисунок в угол. Юджи дёрнулся, будто хотел вернуть, но тут же остановился. Опустил руки. Опять промолчал. И эта покорность вдруг стала невыносимой. — Да твою ж… — Сукуна шумно выдохнул и шагнул ближе. — Иди сюда. Юджи послушно подошёл. Слишком послушно. Слишком доверчиво — даже сейчас. Сукуна схватил его за локоть и потянул на себя. Юджи потерял равновесие и тихо ахнул, когда тот усадил его рядом, а потом почти сразу притянул к себе. — Не стой столбом, — буркнул Сукуна. Юджи замер, уткнувшись носом ему в плечо. Сначала весь напряжённый, будто не понимал, чего от него ждут и не закончится ли это ещё одной грубостью. Сукуна почувствовал это мгновенно. И сам не понял, почему от этого защемило в груди. Он осторожно, уже почти против собственной воли, положил ладонь Юджи между лопаток. Провёл вверх-вниз один раз. Потом ещё. — Заткнись только, — пробормотал он глухо. — Ничего не говори. Юджи дрогнул. А потом медленно-медленно расслабился в его руках. Это было почти незаметно — как он сначала перестал держать плечи так высоко, потом чуть выдохнул, потом осторожно придвинулся ближе, будто проверяя, можно ли. Как будто всё ещё не верил до конца, что его сейчас не оттолкнут. И Сукуна неожиданно для себя прижал его крепче. Юджи тёплый. Очень тёплый. И маленький как-то внезапно. Не в смысле роста — просто в его объятиях он казался беззащитным, доверчивым, слишком живым. Слишком настоящим. — Ты мне нужен целым, — тихо, хрипло сказал Сукуна ему в волосы. — Понял? Он хотел, чтобы вышло как угроза. По привычке. Потому что по-другому не умел. Но голос всё равно прозвучал не так жёстко, как обычно. Юджи чуть сильнее вцепился пальцами в его футболку. — Понял, — шепнул он. И это “понял” было таким мягким, таким усталым и преданным, что Сукуне стало страшно. Потому что он вдруг слишком ясно осознал: Юджи правда ему верен. Не из слабости. Не из страха. Не из привычки даже. Просто потому, что любит быть рядом с ним. Потому что выбирает его снова и снова, даже если получает в ответ боль. А Сукуна всё ещё не знал, что с этим делать. Он уткнулся подбородком Юджи в макушку и закрыл глаза. “Это просто… привычка”, — попытался он сказать себе. “Просто удобно, что он рядом”. “Просто он полезный”. Но ничего из этого уже не звучало убедительно. Потому что полезных людей не обнимают среди ночи так, будто иначе у них рассыплется что-то внутри. Полезных людей не хочется защищать даже от собственных слов. Полезных людей не боятся ранить. Юджи тихо дышал ему в шею, постепенно успокаиваясь. Иногда чуть вздрагивал, но уже не плакал. Просто держался за него — несильно, почти робко, но так доверчиво, что у Сукуны от этого сводило всё внутри. В углу комнаты лежал смятый рисунок, перечёркнутый грязным следом. Хороший символ, если подумать. Всё между ними было именно таким: хрупкое, тёплое, неумелое — и постоянно затаптываемое грубостью раньше, чем успевало стать чем-то ясным. Но сейчас, в этой темноте, Юджи был у него в руках. И Сукуна, уже проваливаясь в тяжёлый сон, с каким-то почти злым ужасом понял одну простую вещь: он давно привязался. Просто признать это вслух было бы страшнее любого боя. С этим нужно что-то делать...