Несмыкаемые небеса

Воздух в зале для муз пропитан теплом и ленивой пылью, танцующей в лучах, что падали из высоких арок. Тишину нарушало лишь чистое, глубокое звучание струн. Аполлон сидел, откинувшись на подушки, его пальцы легко и уверенно блуждали по грифу золотой лиры. Закрытые веки, спокойное, почти отрешённое выражение лица. Он не играл ничего конкретного — скорее, мыслил с помощью музыки, позволяя мелодии течь так же плавно, как течёт свет от его колесницы по небосводу. Его светлые волосы, отливавшие чистым золотом, чуть короче плеч, рассыпались по плечам. В ухе, подсвеченное солнцем, мерцала изящная серьга — половинка солнца с лучами-иглами. На запястьях тяжело лежали массивные золотые браслеты, ещё пара обвивала бицепсы, подчёркивая силу, скрытую под, казалось бы, расслабленной позой. Даже сейчас, в минуты покоя, он излучал невозмутимость старшего брата, того, на ком держится слишком многое. Его размышления прервал звук, резко ворвавшийся в гармонию. Не мелодичный, а стремительный, похожий на грохот опрокидываемого кувшина с вином, за которым последовала отборная, неблагозвучная ругань. Пальцы Аполлона замерли на струнах. Он медленно, с театральным, испытанным временем долготерпением открыл глаза. Взгляд его, цвета летнего неба, был полон предчувствия беды. — Гермес, — его голос прозвучал ровно, но в нём явно читался упрёк. — Если ты разбил амфору с нектаром, который я просил тебя ни в коем случае не трогать, я лично использую твой же кадуцей в качестве дров для очага. Из-за колонны, ведущей во внутренний дворик, показалась фигура. Сначала — задорный каскад каштановых кудрей, затем — вздёрнутый нос, усыпанный веснушками, и пара быстрых, блестящих озорных глаз. Крылышки вместо ушей нервно подрагивали. Гермес выскочил, размахивая руками, с него буквально струилась энергия непоседливого вихря. — Аполлон! Брат мой, светоч искусств и прочая, и прочая! — он расставил руки, и его красный плащ развелся, как театральный занавес. — Ты мог бы хоть на минуту оторваться от своей звенящей коробочки и проявить участие к судьбе младшего, гораздо более талантливого брата? Аполлон не двигался, лишь приподнял одну белокурую бровь. — Твои таланты, как правило, дорого обходятся моему хозяйству. Что случилось? — Случилось? Со мной пытались расправиться! — Гермес подбежал и плюхнулся на подушки рядом, от чего облачко пыли вновь взметнулось в солнечных лучах. Его сандалии с крылышками были забрызганы чем-то тёмным и липким. — На меня напали. Без предупреждения. Вероломно. — Кто? — в голосе Аполлона появилась лёгкая, почти незаметная стальная нотка. Несмотря на всё, он напрягся. — Нимфы виноградника! — трагическим шёпотом объявил Гермес. — Целая толпа. С вилами. Ну, почти с вилами. С палками точно. Аполлон медленно выдохнул, снова поймав себя на том, что его провоцируют на реакцию. Он отложил лиру в сторону. — И что ты сделал, чтобы спровоцировать «целую толпу» нимф? — Я? Ничего! — Гермес прижал руку к груди, изображая неподдельную невинность. Его золотой ободок в волосах съехал набок. — Я просто… проходил мимо. И возможно, один из ящиков с только что собранным виноградом оказался… э-э-э… волшебным образом опрокинут. Совершенно случайно! — Случайно, — безжизненно повторил Аполлон. — Ну, может, я немного пнул его ногой! От скуки! Он стоял так вызывающе ровно! — защищался Гермес. — А они вместо того, чтобы понять тонкую душу художника, ищущего вдохновения в хаосе, начали кидать в меня этим самым виноградом! Спелым! Тяжёлым! Я еле ноги унёс! Он указал на свои забрызганные сандалии и край белой туники, на которой алели пятна виноградного сока. Аполлон посмотрел на него, на его оживлённое, озорное лицо, на крылышки-уши, которые теперь лихорадочно вздрагивали, и почувствовал знакомую смесь раздражения, усталости и… чего-то ещё, чего он никогда не позволял себе назвать. Что-то тёплое и колючее одновременно, что всегда появлялось, когда этот бесенок был рядом. — И в чём ты хочешь, чтобы я проявил участие? — спросил он, подбирая лиру. — Наложить на нимф эпитимию? Приказать солнцу выжечь их виноградники? Гермес фыркнул. — Фу, какой же ты прямолинейный. Нет. Ты мог бы, например, изобразить на лире торжественную оду о моём героизме. Или дать мне твой плащ. Мой испачкан. — Мой плащ? — Аполлон фыркнул. — Чтобы ты через пять минут не вытер им копыта своего пегаса или чего похуже? Ни за что. — Жадина, — без обиды пропел Гермес и повалился на спину, раскинув руки и глядя в потолок. — Ладно. Тогда просто помолчи со мной. От них пришлось бежать так быстро, что я аж запыхался. Аполлон снова посмотрел на него. На этот раз его взгляд задержался чуть дольше. Он видел не просто надоедливого младшего брата, а стремительного бога, который только что мчался со скоростью ветра, спасаясь от разгневанных женщин, с смехом зажатым в зубах и азартом в глазах. И в этом образе была какая-то дикая, неукротимая красота. Он вздохнул и снова взял в руки лиру. Но на этот раз он не стал играть свою отрешённую музыку. Пальцы сами извлекли из струн лёгкую, стремительную, немного насмешливую мелодию. Мелодию бега, погони и озорного смеха. Гермес, не поднимаясь, ухмыльнулся уголком рта. Тишина в зале снова воцарилась, но теперь она была другой. Её наполняла музыка, и в ней уже не было места одиночеству.