Несмыкаемые небеса

Слёзы высохли, оставив на лице Аполлона стянутую, солёную маску. Тишина, наступившая после его истерики, была хуже любого шума. Она была пустотой, в которой звенел собственный кровь в ушах. Но ненадолго. «А почему ты плачешь?» Голосок прозвучал снова. Но теперь в нём не было детского любопытства. Был холодный, аналитический интерес. Как если бы ребёнок оторвал крылья мухе и наблюдал, как она ползает. Аполлон не ответил. Он стиснул зубы, уставившись в ледяной пол. Не общайся с галлюцинациями. Не корми их вниманием. «Ты же сильный. Бог. Солнце. А сильные не плачут. Разве ты не говорил это мне? Когда я разбил коленку, помнишь?» Воспоминание всплыло обрывком: маленький Гермес, окровавленное колено, подавленные всхлипы. И его собственный голос, строгий: «Соберись. Ты же не смертный. Наши слёзы — роскошь, которую мы не можем себе позволить». — Заткнись, — прошипел Аполлон в пол. «Ой, какой сердитый! А помнишь, как ты на меня тогда рассердился, когда я твои стрелы в озере утопил? Ты неделю со мной не разговаривал. А я потом нашёл их все, по одной. Дно обшарил. Руки весь в тине изрезал. Принёс тебе, а ты даже спасибо не сказал. Просто взял и ушёл.» Аполлон моргнул. Он этого… не помнил. Совсем. Стрелы? Озеро? В его памяти была пустота, чёрное пятно. Хронос забрал яркие воспоминания, а это, видимо, было не настолько ярким, чтобы быть взятым, но и не настолько значимым, чтобы уцелеть. Голос заполнял пробелы. И делал это ядовито. — Ты врешь, — хрипло сказал он. «Вру? Хочешь посмотреть?» И в его сознании вспыхнул образ. Не чёткий, но ощутимый. Холодная вода озера. Ил под ногами. Скользкие стрелы в руках. И жгучее чувство обиды и… надежды. Надежды, что этот жест что-то изменит. А потом — спина Аполлона, уходящего прочь. Боль, острая и свежая, кольнула его в виске. Он застонал. Это было правдой? Или его разум, сойдя с катушек, теперь сочинял для него новые, пыточные воспоминания? «Ты всегда был таким, Аполлон. Холодным. Красивым, как статуя, и таким же бездушным. А я всё пытался достучаться. Проливал вино на твои свитки. Прятал твою лиру. Надевал твою золотую серьгу, когда ты не видел. Всё, чтобы ты хоть как-то отреагировал. Чтобы увидел меня. Не брата. Меня.» «Нет, — подумал Аполлон, — это не так. Я видел тебя. Я всегда видел…» Но он не мог вспомнить как. Он не мог вызвать в памяти ни одного своего нежного взгляда, брошенного в сторону Гермеса. Хронос забрал именно это — чувства, эмоции, тепло. Оставив лишь фактологический скелет их отношений. Скелет, который теперь оживал и шевелился у него в голове, насмехаясь. «А помнишь нашу первую драку? По-настоящему. Не когда ты меня за ухо оттаскал, а когда мы сошлись, как мужчины. Ты меня тогда прижал к стене, да? Рукой к горлу. А я тебе в лицо плюнул.» Ещё одна чёрная дыра. Ничего. Только голос, нашептывающий ему историю, которая звучала правдоподобно и ужасно. — Не было этого, — прошептал Аполлон, но в его голосе уже звучала неуверенность. «Было! Как же было! А потом ты меня отпустил, отошёл к окну и сказал: «Никогда больше не подходи ко мне так близко». А я подумал… я подумал, что ты боишься. Не моей наглости. А того, что может случиться, если я подойду ещё ближе.» Голос захихикал. Злобный, детский смешок, от которого кровь стыла в жилах. «И как в воду глядел! Посмотри, как близко я теперь подошёл! Я у тебя в голове, братец! Я в каждой твоей треснувшей мысли! Мы ближе, чем когда-либо!» «Отстань!» — мысленно закричал Аполлон. Он вдавил ладони в глазницы, пытаясь выдавить из себя этот голос, эти образы. Но они лезли изнутри, как паразиты. «А помнишь нашу первую ночь?» — голос внезапно стал сладким, интимным, отчего стало только страшнее. «Ты дрожал. Ты, великий Аполлон, дрожал, как лист. Боялся прикоснуться. Боялся сломать. Это было так… забавно.» Воспоминание о той ночи было вырвано с корнем. От него осталась лишь дымящаяся яма в душе. И теперь голос заливал эту яму кислотой, описывая то, чего Аполлон не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. «Ты сказал «я люблю тебя». Шёпотом. Как будто стыдился. А я сделал вид, что не услышал. Потому что знал — ты тут же возненавидишь себя за эту слабость. И возненавидишь меня за то, что я это услышал.» — Лжец! — выкрикнул Аполлон в ледяную пустоту. Его голос сорвался, превратившись в визг. — Я никогда!.. «Никогда что? Никогда не любил? О, это правда! Ты и сейчас не любишь! Ты не можешь! Ты продал свою любовь, Аполлон! Продал за ниточку, которая привела тебя в эту дыру! Ха-ха-ха!» Хохот, громкий, истеричный, заполнил всё его существо. Это был не детский смех. Это был смех безумия, его собственного, вывернутого наизнанку и издевающегося над ним. — Прекрати… пожалуйста, прекрати… — Аполлон сжался в комок на ледяном полу. Он больше не был богом. Он был раненным зверем, которого загоняют в угол. «А что я делаю? Я просто разговариваю. Как ты хотел. Ты же просил, чтобы я с тобой разговаривал. Вот я и разговариваю. Рассказываю тебе нашу историю. Ту, которую ты забыл. Ты же ничего не помнишь, да? Только обрывки. Скажи, Аполлон, какое у меня любимое вино?» Аполлон замер. Он лихорадочно рылся в памяти. Вино? Гермес пил всё, что плохо лежало. Нет… было что-то… лёгкое, с ароматом мёда… из Фракии… или нет? Чёрная пустота отвечала ему молчанием. «Не помнишь! — с торжеством прокричал голос. — А цвет моих глаз, когда я злюсь?» Карие? Нет, они становились почти чёрными… Или золотистыми? Он смотрел на статую, но стеклянные глаза ничего не отражали. «Не помнишь! А первую вещь, которую я у тебя украл?» Тишина в голове. Гулкая, позорная тишина. «Ты НИЧЕГО не помнишь! — голос визжал от восторга. — Ты пустой! Красивая, золотая оболочка, а внутри — пепел! Ты отдал всё, что делало тебя тобой! И за что? За эту куклу?» Аполлон поднял голову и посмотрел на статую Гермеса. И в этот миг ему показалось, что каменные губы изваяния дрогнули в такой же злобной, сумасшедшей ухмылке. «Он тебя не стоит, — прошептал голос уже прямо в его ухе, ледяным дыханием. — Никогда не стоил. Просто ты был так одинок, что принял назойливого мошкару за вспышку света. И теперь сгораешь из-за неё.» Аполлон закрыл глаза. Голос не умолкал. Он сыпал вопросами, вспоминал мелочи, смеялся над его провалами в памяти. Он был и тюремщиком, и пыткой, и зеркалом, в котором Аполлон видел лишь пустоту там, где когда-то была личность. И в глубине этого ледяного ада, под нескончаемый аккомпанемент ядовитого эха, Аполлон начал понимать самую страшную вещь. Его спаситель и его мучитель были одним и тем же. Это был он. Его собственная скорбь, его потеря, его проданные воспоминания обернулись против него чудовищем. И чудовище это не собиралось его убивать. Оно собиралось играть с ним. До конца. До тех пор, пока от бога света не останется лишь сумасшедший шёпот в вечной мерзлоте.