Несмыкаемые небеса

— ...и помнишь, как ты пытался подковать того пегаса из зоопарка Артемиды? — голос Аполлона был хриплым от долгого безмолвия, треснувшим, как пересохшая глина. Он сидел, поджав колени, спиной к ледяной стене, и смотрел на статую. — Он тебя лягнул, и ты три дня хромал, но всем рассказывал, что это боевая рана... Он ждал. Внутри него уже зародилась привычка ждать ответа. И он прозвучал — тот самый, звонкий, детский смех. «А он был злой! Я же ему сахар принёс! А он — бац!» Аполлон кивнул, на его лице появилось что-то похожее на улыбку. Она была кривой, больной. — Потому что ты сахар сунул ему в ухо, дурак. Ты же не слушал, что я тебе говорил. «А я думал, он ушами ест!» Диалог продолжался. Аполлон говорил, а в голове ему отвечали. Он рассказывал о старых обидах, о смешных моментах, о том, что никогда не говорил вслух. И ему отвечали. Так легко. Так знакомо. — Ты всегда был невыносим, — прошептал он, глядя на каменные глаза. — Вечно лез, куда не надо. Вечно всё ломал. Но без тебя... без тебя всё стало каким-то... стерильным. Как пустой зал после пира. «А ты всегда был занудой!» — парировал голосок, и в нём слышалась не злоба, а озорная нежность. «Вечно «нельзя», «опасно», «подожди»! А я не могу ждать!» — Я знаю, — Аполлон закрыл глаза. — Я знаю... Он говорил с ним ещё час. Может, два. Время здесь не имело значения. Он изливал душу этому призраку, этому эху, и ему казалось, что становится легче. Что он не один. Что связь жива. И тогда он спросил. Спросил то, о чём боялся думать. — Что мне делать, Гермес? Как тебя отсюда вытащить? Он ждал ответа. Ждал совета. Подсказки. Даже глупой, ребяческой, но своей. В его голове повисла тишина. Долгая, непривычная тишина. Ничего. — Гермес? — тихо позвал он, открывая глаза. «Аполлон, а солнышко не упадёт?» Ледяной укол пронзил его. Это был тот же вопрос. Тот самый, с которого всё началось. Воспоминание, зацикленное, как пластинка. — Мы... мы уже это обсуждали, — с трудом выдавил он. «А почему трава зелёная?» — Гермес, остановись. Я спрашиваю тебя о важном. «А я тебе подарок сделаю! Настоящий!» — ЗАТКНИСЬ! — крик вырвался из его глотки, эхом раскатившись по ледяному склепу. Он вскочил на ноги, сжимая голову руками. — Я говорю с тобой! Отвечай мне! Настоящий ты! Скажи что-нибудь! Что-нибудь новое! Но в ответ ему неслось только старое. Обрывки диалогов, обрывки воспоминаний. Тот же смех. Те же вопросы. Цикл. Бесконечный, бессмысленный цикл. Он рухнул на колени, и страшное, холодное осознание накрыло его с головой. Он не разговаривал с Гермесом. Он разговаривал сам с собой. Эти голоса в его голове — это не дух брата, не его сущность. Это его собственные воспоминания. Его собственный ум, медленно сходящий с ума от одиночества и отчаяния, вытаскивал из уцелевших уголков памяти обрывки и проигрывал их, как утешительную сказку. Он создал себе иллюзию диалога. Иллюзию компании. Иллюзию того, что он не один. А он был один. Совершенно один. В ледяной пустоте, с каменным изваянием того, кого он любил, и с призраками в собственной голове. Он начал смеяться. Тихий, прерывистый, уродливый смех, больше похожий на рыдания. Слёзы, горячие и солёные, выступили на его глазах и мгновенно застывали на щеках ледяными кристалликами. Он смеялся над своим безумием, над своей надеждой, над всей этой чудовищной, бессмысленной шуткой богов. — Я... я с ума схожу, — прошептал он, давясь своим же смехом. — Я действительно схожу с ума. Здесь. Один. Он посмотрел на статую. Теперь это было просто изваяние. Красивое, детализированное, но мёртвое. В нём не было ни души, ни отклика. Только камень. А тот голосок в голове... тот голосок был его собственным криком о помощи, облечённым в знакомые интонации. Это было ещё больнее. Осознавать, что единственное, что тебя утешало, было порождением твоего же разрушающегося рассудка. Он схватился за свою грудь, чувствуя, как внутри всё разрывается от боли. Не физической. Душевной. Такая боль, перед которой меркло любое физическое страдание. Это была агония души, осознавшей свою абсолютную покинутость. — Прости, — прохрипел он, обращаясь уже к самому себе, к тому, во что он превратился. — Прости, что не сберёг тебя. Прости, что не уберёг. Он плакал. Впервые по-настоящему. Не от гнева, не от ярости. От безысходной, всепоглощающей скорби. Он плакал о Гермесе. О себе. Об их сломанной судьбе. О том, что даже его бессмертная душа не выдерживает этого испытания. Слёзы текли по его лицу, замерзая в причудливые узоры. Он не пытался их смахнуть. Он просто сидел и плакал, глядя в пустоту, и слушал, как в его голове зацикленно звучит один и тот же детский вопрос: «Аполлон, а солнышко не упадёт?» И он знал ответ. Ответ, который он не мог вынести. Оно уже упало. И разбилось. И сейчас он сидит среди его осколков, и каждый осколок — это воспоминание, которое режет ему душу. А вокруг — вечная, безмолвная зима.