Несмыкаемые небеса

Он не знал, сколько прошло. Здесь время текло иначе — или не текло вовсе. Аполлон просто стоял, вцепившись в каменные пальцы, и ждал. Ждал, когда его теория превратится в результат. Трещина, которую он заметил краем глаза, росла медленно. Сначала волосяная линия, потом глубже, темнее. Она ползла от подножия статуи вверх, к груди, к застывшему лицу. Звук, который она издавала, напоминал не треск, а скорее далёкий колокол — чистый, протяжный, обречённый. А голос в голове... голос сходил с ума. «Нет-нет-нет-нет-нет! Ты не можешь! Ты не имеешь права! Я — это он! Я — это ты! Мы одно целое!» — Ты — моя слабость, — ответил Аполлон вслух. Его голос охрип, но в нём звенела сталь. — А слабость — не то, что помогает выжить. «А вдруг я — последнее, что у тебя от него осталось? Вдруг, когда я уйду, ты вспомнишь, что он тебе больше никто? Вдруг любовь ушла вместе со мной?» Аполлон замер. Вопрос был хорошим. Логичным. И страшным до дрожи. А вдруг и правда? Вдруг, когда эхо смолкнет, он останется с трупом и пустотой внутри, которая уже никогда не заполнится? Он посмотрел на статую. На линию, которая теперь добралась до каменной скулы, рассекая её, как шрам. — Тогда, — сказал он медленно, — я построю новую. Буду помнить факты. Буду знать, что он для меня значил. А чувства... — он запнулся, но продолжил: — Чувства придут заново. Или нет. Но это будет уже потом. Сейчас главное — вытащить его. Даже если для этого придётся убить ту часть себя, что сейчас воет у меня в башке. Тишина. Та самая, абсолютная, настоящая тишина, без голоса. Галлюцинация, поняв, что её не боятся, просто... исчезла. Растворилась, как утренний туман. Аполлон вздохнул, и впервые за бесконечно долгое время его дыхание не обожгло лёгкие ледяным холодом. Воздух изменился. Он поднял глаза. Ледяные капли, висевшие в воздухе тысячелетиями, дрожали. Одна из них упала, разбившись у его ног. Звук был оглушительным в этой мёртвой тишине — и вслед за ним хлынул настоящий ливень. Капли падали, застучали по плечам, по голове, смывая с лица засохшие слёзы и ледяную корку. Мир таял. Стены, сложенные из застывшего времени, текли ручьями. Неподвижные птицы падали с небес, оттаивали на лету и с криками уносились прочь, в прорехи, что открывались в небе. Запахло весной, землёй, жизнью. Аполлон не отпускал руки статуи. Он чувствовал, как камень под его пальцами теплеет. Теряет твёрдость. Становится... кожей. Он смотрел на лицо. Цвет возвращался на него медленно, как рассвет. Сначала тени под глазами, потом розоватый оттенок скул, потом — ресницы дрогнули. Настоящие ресницы. Живые. Гермес вдохнул. Этот звук — хриплый, рваный, отчаянный глоток воздуха после тысячелетий заточения — был самым прекрасным, что Аполлон слышал за всю свою бесконечную жизнь. Глаза распахнулись. Карие, с золотистыми искрами, дикие, непонимающие, испуганные. Они метались по лицу Аполлона, по тающему миру, по собственной руке, которую всё ещё кто-то сжимал. — А... Аполлон? — голос сорвался, прозвучал сипло, едва слышно. — Ты... где мы? Что... Он попытался шагнуть и чуть не упал — ноги не держали после вечной неподвижности. Аполлон подхватил его, прижал к себе. Живое тепло, биение сердца, запах — всё это обрушилось на него лавиной, и он понял, что пустота внутри, которую он так боялся, была вовсе не пустотой. Она была вакуумом ожидания. А сейчас, когда сосуд наполнился, он чувствовал... всё. Всё сразу. Слишком много. Он заплакал. Во второй раз. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в каштановые, влажные от талой воды кудри. — Гермес, — прошептал он. — Ты идиот. Ты просто идиот. — Это я уже слышал, — пробормотал Гермес ему в плечо. Его руки, всё ещё слабые, обхватили Аполлона в ответ. — Но обычно ты добавлял подробности. Где, мол, на этот раз провинился. А тут просто констатация факта. Скучно. Аполлон засмеялся. Сквозь слёзы. Истерично. Счастливо. Он сжимал его так крепко, будто боялся, что тот снова рассыплется в прах. — Молчи, — выдохнул он. — Просто молчи. Дай мне... дай мне почувствовать, что ты есть. Гермес замолчал. На удивление легко. Он просто стоял, позволяя себя обнимать, и ждал. И когда Аполлон наконец отстранился, чтобы посмотреть на него, он увидел в этих карих глазах непонимание, страх, но и тот самый огонёк, который ни с чем нельзя было спутать. — Ты... — Гермес прищурился, оглядывая его. — Ты постарел. Нет, подожди. Ты... другой. Что случилось? — Я отдал свои воспоминания, — просто сказал Аполлон. — Чтобы найти тебя. — Какие воспоминания? — насторожился Гермес. — О нас. О чувствах. Я не помню, как тебя люблю. Я только знаю, что люблю. Фактически. Как аксиому. — Он улыбнулся, и это была самая горькая и самая светлая улыбка в его жизни. — И знаешь, стоя здесь, глядя на тебя... я начинаю вспоминать. Заново. Гермес моргнул. Потом ещё раз. А потом его лицо исказилось — не от злости, от боли. Чужой боли. — Ты отдал... ради меня... — он схватился за голову, сжимая виски. — Аполлон, ты... идиот! Ты же мог остаться без всего! Без себя! Ради чего?! — Ради этого, — Аполлон кивнул на тающий мир вокруг. — Ради возможности стоять здесь и слушать, как ты меня ругаешь. Ради твоего голоса. Не того, что внутри головы, а настоящего. Хриплого и раздражённого. Он коснулся его щеки. Кожа была тёплой. Живой. — Я бы отдал всё ещё раз, — тихо добавил он. — Потому что без тебя я — просто механизм. Красивый и пустой. А с тобой... даже если я ничего не помню, я чувствую, что так правильно. Гермес смотрел на него долго. Изучающе. Словно видел впервые. А потом на его губах заиграла та самая кривая усмешка, за которую Аполлон (как он только что понял) был готов убить любого. — Знаешь, — сказал Гермес, отлепляя от своей щеки мокрую прядь волос, — если это твой способ признаваться в любви, то у тебя проблемы. Серьёзные проблемы с драматургией. Аполлон фыркнул. А потом они оба рассмеялись. Стоя посреди тающего ада, под каплями дождя, которые падали с несуществующего неба, они смеялись, как сумасшедшие. Потому что иначе было нельзя. Иначе можно было снова зарыдать и никогда не остановиться. — Пошли отсюда, — сказал Гермес, отдышавшись. Он взял Аполлона за руку. Его пальцы всё ещё дрожали, но хватка была крепкой. — Я ненавижу это место. Здесь даже ветра нет. Как жить без ветра? — Я думал, ты без ветра и есть ветер, — усмехнулся Аполлон. — Я — ветер, который любит компанию. А тут не с кем было даже поболтать. Ты не представляешь, как я скучал по своим же собственным шуткам. Они пошли сквозь тающий пейзаж. Вокруг них рушились стены вечности, открывая проходы туда, откуда они пришли. Аполлон чувствовал, как в его груди, в том самом месте, где зияла пустота, прорастает что-то новое. Может, это была память. Может, новые чувства. А может, просто усталость, принявшая форму надежды. Гермес шёл рядом, чуть пошатываясь, но не отпуская его руки. Он бормотал что-то о том, что неплохо бы перекусить, потому что вечность без еды — это даже для бога испытание. И о том, что Гефест, наверное, уже продал его долги коллекторам. И что Арес, скорее всего, лопнул от злорадства, а теперь, когда они вернутся, лопнет во второй раз. Аполлон слушал. Просто слушал. И этого было достаточно. За спиной рушился мир, который мог стать их могилой. Впереди маячил разрыв — туда, в настоящий мир, с его ветрами, дорогами и дурацкими проблемами. — Гермес, — окликнул он. — А? — Твой деревянный конь. У тебя в руке. Гермес поднял ладонь и уставился на маленькую, грубую фигурку, которую всё ещё сжимал. — О, это... я его вырезал... давно. Для тебя. Хотел подарить, но... — он запнулся. — Но, кажется, так и не подарил. — Подарил, — сказал Аполлон. — Только что. Гермес посмотрел на него. Потом на игрушку. Потом снова на него. — Ты такой странный, — вынес вердикт он. — Ладно. Пошли уже. Я тебе по дороге расскажу, какой ты странный. Это будет длинная история. Очень длинная. — Я никуда не спешу, — ответил Аполлон. И они шагнули в прореху реальности, оставляя позади лёд, тишину и призраков. Впереди была жизнь. Со всеми её сложностями, опасностями и, самое главное, — ветром. Который наконец-то снова дул.