Несмыкаемые небеса

Две недели Олимп приходил в себя. Как после землетрясения — трещины замазали, статуи подклеили, а о том, что почва под ногами ещё дышит, предпочитали не вспоминать. Гермес врубился в работу с такой скоростью, что Гефест перестал ворчать и начал хмуро шутить. Дважды. Для Гефеста это был уровень публичного признания. Аполлон вёл солнце по небу с той же механической точностью, с какой палач затягивает петлю, но никто не жаловался. Света хватало. Тепла — едва-едва, но смертные не разбирались. Вечерами они встречались. Не по расписанию, не тайно. Просто Гермес влетал в покои Аполлона, потому что «тут ближе», «а у меня нектар допьётся», «дай я у тебя спрячусь от Артемиды, она опять охоту на меня устроила за то, что я её собаку подковёрной пыльцой накормил». Аполлон не прогонял. Иногда кивал. Иногда наливал вина. Иногда они молчали по часу, и это молчание не было тяжёлым. Но и не было прежним. — Ты сегодня с Аресом разговаривал, — сказал как-то Гермес, свесившись с подоконника вниз головой. Его волосы метались по полу, как мётлы. — Он подошёл первым, — ответил Аполлон, перебирая струны лиры. Без души, но с идеальной техникой. — И о чём? — Предложил союз. Против тебя. Гермес замер вниз головой, потом резко перекувыркнулся и сел на пол, глядя на Аполлона широко раскрытыми глазами. — И ты... что? — Сказал, что подумаю. — Ты... — Гермес открыл рот, закрыл, открыл снова. — Ты серьёзно? Ты сказал Аресу, что подумаешь над союзом против меня? — Я сказал, что подумаю, — повторил Аполлон, не поднимая глаз от лиры. — Это была вежливая форма отказа. Он понял. — А если не понял? — Поймёт, когда я не явлюсь на следующую встречу. Гермес выдохнул, провёл рукой по лицу. Он выглядел уставшим. Не физически — он никогда не уставал физически. А как-то по-другому, глубже. — Знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — иногда мне кажется, что мы вернулись не туда. Что в этом застывшем времени было проще. Там хотя бы не надо было врать. — Ты там не врал? — Там не с кем было врать. Это другое. Аполлон отложил лиру. Посмотрел на брата. Его лицо было спокойным, но внутри — он это чувствовал — что-то опять шевельнулось. Не память. Не любовь. Просто интерес. Настоящий, живой интерес к этому человеку, который сидит на полу в его комнате и смотрит в потолок так, будто ищет там ответы. — Расскажи мне про Ареса, — попросил Аполлон. — Я помню, что он агрессивный. Помню его слабые места в доспехах. Помню, что он любит вино с пряностями. Но я не помню, почему он нас ненавидит. Гермес фыркнул. — Он нас не ненавидит. Он завидует. Ему всю жизнь твердили, что он великий воин, главный защитник Олимпа, а на деле его даже смертные не любят. Они его боятся. А тебя — любят. Меня — терпят, потому что без меня посылки не доедут. А его — боятся. Это разное. — И поэтому он хочет тебя уничтожить? — Он хочет доказать, что он главный. А для этого нужно убрать тех, кто сияет ярче. Ты сияешь. Я просто мельтешу на фоне. Аполлон покачал головой. — Ты не мельтешишь. Ты... — он запнулся, подбирая слово. — Ты создаёшь движение. Без тебя всё застывает. — О, — Гермес повернул голову и ухмыльнулся. — Это комплимент? — Это наблюдение. — С тобой невозможно, — вздохнул Гермес. Он поднялся, подошёл к столу и взял яблоко из вазы. Надкусил. — Ты стал каким-то... слишком честным, что ли. Раньше ты тоже был занудой, но хотя бы вредничал красиво. А сейчас — просто факты, факты, факты. — Я пытаюсь понять, что я чувствую, — признался Аполлон. — Это сложно. Как учить язык, которого никогда не знал. Грамматика есть, а слов нет. — А я? — Гермес отложил яблоко. — Я для тебя кто? Грамматика или слова? Аполлон посмотрел на него. Долго. Внимательно. Как на задачу, которую нужно решить. — Ты — единственное, что я хочу понять, — сказал он наконец. — Всё остальное — понятно. А ты — нет. И это... это единственное, что вызывает у меня не спокойствие, а... любопытство. Сильное. Гермес усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Любопытство — это хорошо. Любопытство — это моя тема. Из него вырастают самые интересные вещи. Например, как открыть дверь, которая не открывается. Или как украсть молнию у отца. Или как... Он замолчал. Подошёл ближе. Остановился в шаге. — Или как влюбиться в собственного брата, — тихо закончил он. Аполлон не отстранился. Он смотрел на него снизу вверх — сидя, а Гермес стоял — и чувствовал, как что-то в груди сжимается. Не боль. Не радость. Ожидание. — Ты помнишь, как это случилось? — спросил он. — Нет, — честно ответил Гермес. — Помню только, что случилось. И что я не жалел. И что ты... ты был напуган. Сильнее, чем я. — Почему? — Потому что ты всегда боишься последствий. А я — никогда. И это нас уравновешивало. Он сел на край ложа рядом с Аполлоном. Плечом к плечу. — Слушай, давай не будем усложнять. Я не знаю, что у нас получится. Ты не знаешь. Но мы здесь. Мы живы. Мы можем двигаться. А всё остальное — просто слова. — Ты всегда так легко относишься к серьёзным вещам? — А ты всегда так серьёзно относишься к лёгким? Они посмотрели друг на друга. И вдруг оба рассмеялись. Негромко, но искренне. Смех смыл налёт неловкости, оставив после себя что-то простое и тёплое. — Ты невыносим, — сказал Аполлон, отсмеявшись. — Это я знаю, — кивнул Гермес. — А ты — зануда. Но мы как-то живём с этим. За окном зажглись первые звёзды. Гермес, как всегда, не стал дожидаться приглашения — просто скинул сандалии, забрался с ногами на ложе и устроился рядом, положив голову на подушку. — Я сегодня останусь, — сказал он, прикрывая глаза. — Если ты не против. — Я не против, — ответил Аполлон. Он лёг рядом, глядя в потолок. — Расскажи что-нибудь. — О чём? — О нас. То, что ты помнишь. Не факты. Ощущения. Гермес молчал долго. Так долго, что Аполлон уже подумал, что он уснул. — Помню, как ты играл на лире, — наконец тихо сказал он. — Не для всех. Для меня. Одного. И музыка была... она была не про красоту. Она была про то, что ты хочешь что-то сказать, но боишься слов. И я слушал и понимал. Даже когда не хотел понимать. Он повернулся на бок, лицом к Аполлону. — Твоя музыка всегда была честнее тебя. Сейчас ты не играешь. Совсем. Я скучаю. Аполлон молчал. Потом медленно поднял руку и коснулся его щеки. Просто провёл пальцами по скуле, по веснушкам, по краю уха-крылышка. Гермес вздрогнул, но не отстранился. — Я попробую сыграть завтра, — сказал Аполлон. — Для тебя. — Обещаешь? — Обещаю. Они лежали в темноте, и между ними не было ни поцелуев, ни страсти. Было что-то более хрупкое и более ценное — тихое, негромкое согласие. Согласие на то, что они не знают, что делают, но будут делать это вместе. За окном звёзды мерцали равнодушно, как всегда. Но внутри, в тёмной комнате, теплело. Не от огня. От присутствия. От того, что двое потерянных богов нашли друг друга в темноте и не спешили включать свет. Гермес уснул первым. Его дыхание стало ровным, рука бессознательно сжала край хитона Аполлона. Аполлон не спал. Он смотрел на профиль брата, освещённый лунным светом, и чувствовал, как внутри, в той самой пустоте, что оставил Хронос, прорастает что-то новое. Не память. Не любовь. Просто корни. Тонкие, хрупкие, живые. Он улыбнулся. В первый раз по-настоящему за долгое время. И закрыл глаза.