Несмыкаемые небеса

Утро на Олимпе встретило их привычным шумом: где-то ругались нимфы, Гефест уже грохотал молотом, а птицы Артемиды с криками носились над крышами чертогов. Гермес спал, разметавшись по ложу, его каштановые кудри закрывали пол-лица, а губы были приоткрыты в блаженном забытьи. Аполлон сидел рядом и смотрел на него. Он помнил всё. Каждую деталь этого утра, каждого бога, каждую тропинку на Олимпе. Он помнил, как зовут ту нимфу, что вечно подглядывает за кузницей Гефеста. Помнил, какой стороной должна всходить его колесница. Помнил интонации Зевса, когда тот злится. Помнил всё. Кроме одного. Он смотрел на спящего Гермеса и пытался вспомнить, что чувствовал, когда впервые его поцеловал. Пустота. Пытался вспомнить, как пахли его волосы в тот вечер, когда они впервые остались вдвоём. Тишина. Пытался вызвать в памяти жар, который, по словам Гермеса, между ними был. Ничего. Сухие факты, лишённые крови и плоти. — Ты пялишься, — прошептал Гермес, не открывая глаз. Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Я чувствую кожей. Очень трудно притворяться спящим, когда на тебя смотрит само солнце. — Прости, — Аполлон отвернулся к окну. — Я не хотел тебя будить. — Да ладно, — Гермес потянулся, хрустнув суставами, и сел. — Я выспался на тысячу лет вперёд. Буквально. — Он зевнул и посмотрел на Аполлона. — Что, опять ловишь пустоту? — Я помню, как ты вчера уснул у меня на плече, — медленно проговорил Аполлон. — Помню, что это был хороший момент. Но не помню, почему он хороший. Гермес вздохнул. Он потянулся и хлопнул Аполлона по спине — чуть сильнее, чем стоило бы. — Слушай, давай договоримся. Ты не пытаешься вспомнить. Ты просто... живёшь. Чувствуешь то, что чувствуешь сейчас. А если ничего не чувствуешь — ну и ладно. Я на тебя не обижаюсь. — Это нечестно по отношению к тебе, — тихо сказал Аполлон. — А кто сказал, что в любви должно быть честно? — фыркнул Гермес. Он вскочил с ложа, накинул плащ, который валялся где-то на полу. — Я, между прочим, бог воровства. Честность — не моя сильная сторона. Он подошёл к окну, впуская в комнату утренний свет. — Слушай, у меня сегодня куча дел. Гефест, наверное, уже все сроки просрочил без меня. Арес, гад, мог мои дороги перекрыть. Надо разобраться. Ты как, справишься тут без меня? — Я всегда справлялся, — машинально ответил Аполлон. — Вот именно. Всегда. — Гермес обернулся и посмотрел на него. В его взгляде мелькнуло что-то сложное. — А теперь... просто живи. Ладно? Я вернусь к вечеру. И мы опять будем сидеть и болтать о всякой ерунде. И, может, через тысячу лет ты вспомнишь, как меня любить. Он подмигнул и вылетел в окно, даже не потрудившись открыть створки. Стекло жалобно звякнуло, но устояло. Аполлон остался один. Он подошёл к столу, где лежала старая флейта. Взял её. Поднёс к губам. Извлёк тихую, печальную ноту. Когда-то он играл для Гермеса. Когда-то музыка была их языком. Сейчас это был просто звук. Он положил флейту обратно и вышел в коридор. Ноги сами понесли его к залу для муз. Там его уже ждали. Младшие музы, увидев его, всплеснули руками и защебетали, как птицы: — Владыка! Вы вернулись! Мы так волновались! — Ваше отсутствие было невыносимым! — Можно ли нам сыграть для вас? Аполлон кивнул, и музы засуетились, настраивая инструменты. Он слушал их игру, и в голове его всплывали оценки: «Каллиопа берёт слишком высоко, нужно мягче. Терпсихора опаздывает на полтакта. Эвтерпа фальшивит на третьей струне». Он слышал каждую ошибку. Но не слышал красоты. Это было пыткой. Знать всё, понимать всё, оценивать всё — и не чувствовать ничего. Как смотреть на мир через чистое, прозрачное стекло, которое нельзя разбить. После обеда он пошёл к Артемиде. Сестра встретила его настороженно, но без враждебности. — Ты изменился, — сказала она, глядя на него в упор. — Ты всегда был холодным, но сейчас... сейчас ты как лёд. — Я отдал свои чувства, — ответил он просто. — Чтобы спасти Гермеса. Артемида долго молчала. Потом кивнула. — Я знала, что ты это сделаешь. Ты всегда был готов на жертву ради него. Даже когда сам этого не понимал. — Я помню, что жертвовал, — согласился Аполлон. — Но не помню, почему это было важно. — Это придёт, — уверенно сказала Артемида. — Или не придёт. Но он будет рядом в любом случае. А ты будешь рядом с ним. Этого достаточно. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видела, как вы смотрите друг на друга, — она усмехнулась, но без злости. — Даже сейчас, когда ты ничего не чувствуешь, ты смотришь на него иначе, чем на всех остальных. Ты просто этого не замечаешь. Аполлон задумался. А ведь правда. Когда он смотрит на других богов — пустота. Когда смотрит на Гермеса — что-то шевелится. Слабое, едва заметное, но шевелится. — Спасибо, сестра, — сказал он, и впервые за долгое время его голос прозвучал почти тепло. — Иди уже, — отмахнулась она. — И приглядывай за этим придурком. Он без тебя пропадёт. — Он без меня прекрасно жил тысячи лет. — Он без тебя выживал, — поправила Артемида. — А жил — только с тобой. Учти это. Аполлон кивнул и вышел. Вечер застал его в покоях. Он сидел с лирой, перебирал струны и ждал. Просто ждал. И когда в окно влетел растрёпанный, возбуждённый, счастливый Гермес с кувшином явно краденого вина, внутри него что-то дрогнуло. — Смотри, что у меня есть! — заорал Гермес, потрясая кувшином. — Гефест расщедрился! В честь моего возвращения! Ну, не совсем расщедрился, я немного помог процессу, но какая разница? Он плюхнулся рядом и разлил вино по кубкам. — Давай, выпей. Расслабься. Забудь про свои страдания. Аполлон взял кубок. Посмотрел на Гермеса. На его сияющие глаза, на вечно взлохмаченные волосы, на кривую ухмылку. — Я сегодня много думал, — сказал он. — О чём? — О тебе. О нас. О том, что я не помню. — Опять двадцать пять, — закатил глаза Гермес. — Я же сказал — не парься. — Я не парюсь, — перебил Аполлон. — Я анализирую. И мой анализ показывает, что даже без воспоминаний я хочу быть рядом с тобой. Что твоё присутствие — единственное, что делает этот мир не просто набором фактов. Гермес замер с кубком у губ. — Ты это серьёзно? — Я всегда серьёзен, — уголки губ Аполлона дрогнули. — Это моя проблема. — Ну, не всегда, — вдруг выпалил Гермес и тут же прикусил язык. — Что? — нахмурился Аполлон. — Ничего, — быстро сказал Гермес. — Забудь. Это я так. Воспоминания, знаешь, иногда прорываются. — Какие воспоминания? — настаивал Аполлон. Гермес вздохнул, поняв, что не отвертится. — Ты иногда... ну, знаешь... улыбался. По-настоящему. Не этой своей официальной улыбкой, а так... тепло. Особенно когда думал, что никто не видит. Я подглядывал. Иногда. Ладно, часто. Аполлон смотрел на него, и в груди снова шевельнулось то самое, новое, тёплое. — Значит, я умел улыбаться? — Ещё как, — кивнул Гермес. — Редко, но метко. Обычно когда я делал какую-нибудь глупость. Или когда мы оставались вдвоём. Или когда я... ну, неважно. — Важно, — сказал Аполлон. — Всё, что касается тебя, важно. Гермес поперхнулся вином. — Ты... это... охренел? — просипел он. — С каких пор ты такое говоришь? — С тех пор как понял, что даже без памяти я к тебя привязан, — спокойно ответил Аполлон. — Это факт. Я его принимаю. — Факт, факт... — пробормотал Гермес, откашливаясь. — Ты меня в краску вгоняешь своими фактами. Не делай так больше. — Не обещаю. Гермес посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом вдруг рассмеялся. Искренне, легко, как умел только он. — Знаешь что? — сказал он, отсмеявшись. — Ты, может, и потерял память, но твоя способность выносить мне мозг осталась при тебе. Это главное. — Это комплимент? — Это приговор. На всю оставшуюся вечность. Они чокнулись кубками. И когда Аполлон пил вино, глядя на отблески пламени в карих глазах напротив, он вдруг поймал себя на мысли, что это — хорошо. Он не помнил, что такое «хорошо» раньше. Но сейчас, в этот момент, это слово имело вкус. Вкус краденого вина и улыбки Гермеса. Может, память и не вернётся. Может, они никогда не будут теми, кем были. Но они будут здесь. Вместе. И это — уже достаточно. За окном зажигались звёзды. А внутри, в груди Аполлона, там, где Хронос оставил пустоту, что-то тихо, едва заметно, но росло. Может, это были корни новой любви. А может, просто усталость, принявшая форму надежды. Но это было. И это было хорошо.