Полюби меня

Глава 1.

Тишина в спальне Хван Инхо была абсолютной, густой и тягучей, как смола. Она поглощала каждый звук, даже приглушенное биение его собственного сердца. Он сидел в своем массивном кресле из черной кожи, больше похожем на трон, спиной к огромному панорамному окну, за которым простирался ночной Сеул — море холодных неоновых огней, таких же далеких и бесчувственных, как и он сам в этот момент. Его черный костюм Фронтмена, безупречно сидящий на плечах, был не одеждой, а второй кожей, панцирем, сшитым из власти, тайны и абсолютного контроля. На лице — привычная маска, скрывающая все, кроме пронзительного, изучающего взгляда, холодного и расчетливого. Единственным источником света в комнате был единственный бра из черного металла, отбрасывающий резкие тени и выхватывающий из мрака детали: граненый стакан с недопитым виски на столике, строгие линии встроенного шкафа, бархатистую текстуру темных стен. Тишину разорвал резкий, но почтительный стук в дверь. Инхо не шелохнулся, лишь его пальцы, лежавшие на подлокотнике, слегка пошевелились. Он не давал разрешения войти. Он просто ждал. Дверь бесшумно отворилась, и в щели показалась фигура его заместителя, склонившегося в почтительном поклоне. — Господин ведущий, — произнес заместитель тихим, пресным голосом, — все готово, как вы и просили. Он отступил на шаг, пропуская вперед ту, что стояла за его спиной. В проеме возникла девушка. И весь тщательно выстроенный, стерильный порядок комнаты будто треснул. Она была полной его противоположностью — живой, хрупкой, яркой вспышкой незащищенности в холодном кабинете власти. Русые, почти льняные волосы, рассыпавшиеся по плечам, большие, широко распахнутые глаза цвета летнего неба, сейчас затуманенные страхом. Ее кожа, бледная и гладкая, как фарфор, казалось, светилась изнутри в полумраке. На ней не было ничего, кроме короткого шелкового пеньюара цвета слоновой кости. Тонкие шелковые лямочки едва держались на хрупких плечах, а полупрозрачная ткань лишь намекала на изгибы тела, а не скрывала их. Довершали этот сюрреалистичный образ лишь черные чулки с ажурной резинкой на бедрах, контрастирующие с белизной ее кожи. Она стояла, сжимая собственные руки, пытаясь хоть как-то прикрыться, и отчаянно старалась не встречаться глазами с силуэтом в кресле. — Девушка будет находиться здесь до окончания Игр, — голос заместителя был лишен каких-либо эмоций, он просто констатировал факт, как бухгалтер отчет о поставках. — Как вы и просили. Но, она не говорит и не понимает по-корейски. Ничего. Она руссккая. Инхо медленно кивнул, едва заметное движение головы. Этого было достаточно. Заместитель склонился еще ниже и так же бесшумно, как и появился, исчез, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громоподобно, окончательно запечатывая ее в этой клетке. Теперь они были одни. Его взгляд, тяжелый и неотвратимый, как гиря, уперся в нее. Он изучал ее с ног до головы, медленно, без спешки, словно оценивая редкий, не совсем понятный ему экспонат. Он видел, как под этим взглядом мельчайшей дрожью сотрясаются ее колени, как прерывисто вздымается грудь, как пальцы белеют от силы, с которой она впилась в собственную кожу. Стыд и ужас были осязаемы. Они витали в воздухе, смешиваясь с его дорогим парфюмом и запахом кожи кресла. — Do you understand English? — его голос из-под маски прозвучал низко, глухо, механически. Он был лишен какого-либо тепла или сочувствия. Девушка вздрогнула от самого звука, поняв лишь, что к ней обращаются. Она отчаянно затрясла головой, и несколько светлых прядей упали ей на лицо. Нет. Не понимает. Инхо тихо, с раздражением выругался про себя. Это усложняло все. Слова были еще одним инструментом контроля, а сейчас этот инструмент был бесполезен. Он замер на мгновение, раздумывая. Затем, с почти театральной медлительностью, он поднял руки к собственной голове. Пальцы в черных перчатках нашли застежки у висков. Раздался негромкий щелчок, и маска была снята. Он отложил ее в сторону на столик, рядом со стаканом. И теперь он смотрел на нее уже своим лицом. Суровым, с жесткими чертами, прорезанными глубокими складками у рта и на лбу. Его глаза, лишенные маски, казались еще более пронзительными, в них читалась усталость вековой тяжести, холодная ясность и нечто еще, что она не могла распознать — возможно, легкое любопытство. Она встретилась с ним взглядом, и ее глаза наполнились слезами. Она пыталась их сдержать, отчаянно моргая, но одна предательская капля скатилась по щеке и упала на шелк пеньюара, оставив темное пятнышко. — 왜 무서워해요? (Почему ты боишься?) — спросил он вслух, и его голос без маски обрел странную, почти человеческую интонацию, но вопрос повис в воздухе, не достигнув адресата. Он был риторическим, вопросом к самому себе скорее, чем к ней. Он вздохнул, снова ощущая раздражение от этой коммуникативной преграды. Он попытался жестом показать, что не причинит ей вреда. Поднял руку ладонью наружу, пытаясь изобразить успокоение. Но она истолковала этот жест как угрозу, отпрянув назад и прижимаясь спиной к холодной поверхности двери. Ее дыхание участилось, стало совсем поверхностным. Безуспешно. Инхо сдался. Он не собирался тратить весь вечер на пантомиму. Он резко, властным движением поманил ее к себе пальцем. Приказ, а не приглашение. Девушка замерла на месте, в ее глазах читалась настоящая животная паника, борьба инстинктов. Но куда бежать? Дверь заперта. Окно? Это остров, запутанный лабиринт коридоров. Сопротивляться? Он был больше, сильнее, он был хозяином этого места и ее положения. Подавляя рыдания, сжимая зубы до боли, она сделала шаг. Потом еще один. Каждый шаг давался ей с невероятным усилием. Она приблизилась к креслу, дрожа всем телом. И тогда, прежде чем сесть, как она поняла этот жест, она посмотрела на него с таким отчаянием, что даже его каменное сердце дрогнуло на миллиметр. Ее губы задрожали, и она выдавила из себя единственное слово, которое, видимо, заучила для этого момента, слово, полное тоски и надежды. — Home… — прошептала она на ломаном, акцентном английском. Голос ее был мелодичным, даже сквозь слезы. — Home… I… want home. Please. I. Звук этого слова, этой наивной, детской мольбы, казалось, на секунду озарил комнату. «Дом». Он знал, что значит это слово. Он знал, что значит, его терять и что значит тосковать по нему. — No, — его голос прозвучал твердо, но без злобы. Констатация факта. — You can't go home. Not yet. Он снова поманил ее, указывая на свои колени. Когда она, наконец, опустилась на них, ее тело было напряжено как струна, каждая мышца кричала о сопротивлении. Она была легкой, почти невесомой. Он чувствовал, как она вся дрожит. Чтобы сделать свою мысль абсолютно ясной, он провел пальцем по воздуху, очерчивая ее силуэт, а затем медленно, неспешно указал на себя. Жест был предельно понятен: «Ты принадлежишь мне сейчас. Ты — моя». Его взгляд упал на чулки, этот нелепый и вульгарный, в данных обстоятельствах, аксессуар. Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Его пальцы в тонкой черной перчатке коснулись ажурной резинки на ее бедре. Кожа под его прикосновением вспыхнула ледяным огнем, и она резко вздрогнула, едва сдерживая вскрик. Он провел пальцем по шелку чулка, чувствуя текстуру ткани и напряжение ее тела под ней. Он смотрел на эту картину: на ее перекошенное от страха лицо, на слезы, на этот жалкий шелк и вульгарные чулки, которые кто-то нацепил на нее, словно украшая товар. И это зрелище внезапно вызвало в нем не желание, а острое, почти физическое чувство неприязни к этой фальши, к этому грубому налету пошлости на ее естественной хрупкости. — 야하다… (Вульгарно…) — тихо, с отвращением произнес он по-корейски, и слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Его взгляд поднялся от чулок к ее лицу, к ее глазам, полным слез. Он искал в них что-то. И, кажется, нашел. Его голос стал тише, почти шепотом, но каждое слово было отчетливым, будто он говорил сам с собой, открывая какую-то истину. — 안 어울려요… (Тебе не подходит…) — он все еще смотрел ей в глаза, видя в них только чистый, ничем не приукрашенный ужас. — 너무 여려서 못 해 (Слишком нежная для этого.) И в этих словах, произнесенных на непонятном ей языке, сквозила неожиданная, горькая проницательность. Он видел не вещь, подаренную ему на время Игр. Он видел девушку. И впервые за долгое время что-то в нем, закованное в броню цинизма и контроля, на мгновение дрогнуло, столкнувшись с этой хрупкой, беззащитной нежностью, которой здесь, в его мире, не было места.

Глава 2.

Тишина, последовавшая за его словами, была еще более звонкой, чем прежде. Он продолжал смотреть на нее, на эту, дрожащую на его коленях девушку, чья невинность была так грубо и неумело запакована в атрибуты дешевого соблазна. В его глазах, обычно скрытых маской, мелькало что-то сложное, почти неуловимое. Тень усталости от всего этого цирка, от той роли, которую он был обречен играть. Взгляд его скользнул по ее заплаканным щекам, по губам, подрагивающим от сдерживаемых рыданий, и он произнес тихо, больше для себя, сдавленно, как будто признаваясь в слабости, которой не должно было существовать: — 나랑 있어야 해서 미안해요. (Мне жаль, что тебе придется быть со мной.) Слова, сказанные на корейском, мягко упали в воздух и растворились, не дойдя до ее сознания. Она лишь смотрела на него широко раскрытыми, полными слез глазами, пытаясь прочесть что-то в его суровом лице, в складке у губ, в смягчившемся на миг взгляде. Она видела, что он сказал что-то важное, но смысл ускользал, оставляя лишь ощущение странной, необъяснимой грусти в его интонации. Он поймал ее растерянный взгляд и тут же, резким движением головы, отмахнулся от собственной мгновенной слабости, словно от назойливой мухи. Его маска безразличия вернулась на место. — 상관없어요, (Не важно) — буркнул он себе под нос, возвращаясь в привычную колею контроля. Его рука вновь поднялась, но на этот раз движение было не таким властным. Кончиком пальца в тонкой перчатке он коснулся ее губы, заставив ее снова вздрогнуть. Палец был прохладным, а ее губы… обжигающе горячими от стыда и волнения. Он провел по линии губ, будто повторяя их форму, ощущая под подушечкой пальца мягкую, бархатистую текстуру. В этот момент еще одна слеза, круглая и чистая, скатилась из ее глаза и покатилась вниз по щеке, оставляя мокрый след. Он проследил за ней взглядом, затем медленно, почти с любопытством, поднес большой палец другой руки к ее лицу и аккуратно, без давления, стер ее. Кожа ее щеки была невероятно нежной, и он почувствовал, как под его прикосновением она замирает, перестает дышать. Он смотрел на нее, и в его голове родился странный, почти абсурдный план. Мост. Ему нужен был мост через эту пропасть непонимания. И этот мост он решил построить из слов. Из своих слов. — 입술, — четко произнес он по-корейски, его палец все еще лежал на ее губах, подкрепляя значение слова: губы. Она смотрела на него, не понимая. Он нажал пальцем чуть сильнее, заставляя ее почувствовать слово буквально. — 입술, — повторил он, и его взгляд стал требовательным, но без злобы. Он указал на нее, потом снова на свои губы. —너의. 나의. 입술 (Твои. Мои. Губы) Она молчала, запуганная и сбитая с толку. Он ждал. Наконец, ее губы дрогнули, и она прошептала, коверкая и ломая незнакомое слово: — Ип… су… Он покачал головой. Неправильно. Но в его глазах не было раздражения, лишь сосредоточенность учителя, взявшегося за трудного, но интересного ученика. — 입-술, — произнес он медленно, по слогам, артикулируя каждый звук. Его губы складывались четко, демонстрируя ей форму. Она сделала глубокий вдох, стараясь повторить, следуя за движением его губ. — Ип… суль… Звук все еще был чужим и неуверенным, но уже ближе. Он коротко кивнул. Хорошо. Достаточно для начала. Затем его взгляд стал серьезнее. Он указал на свои губы, потом сделал едва заметное движение, будто собираясь поцеловать воздух, — 키스, — сказал он, используя корейское заимствование английского слова. — Поцелуй. Она замерла, предчувствуя, к чему это ведет. Сердце бешено заколотилось в груди. —Кисы… — еле слышно повторила она. Он снова кивнул. Затем его жест стал конкретнее. Он указал на нее, потом на себя, и четко, разделяя слова, произнес: —입술 키스. (Поцелуй в губы.) Ее лицо исказилось от страха. Она поняла. Приказ был очевиден. Она медленно, бесконечно медленно, стала приближать свое лицо к его. Ее глаза были полны слез, губы дрожали. Каждый сантиметр давался ей ценой невероятных усилий. Наконец, ее губы, холодные и неподвижные, коснулись его. Это был не поцелуй, а просто прикосновение, жест отчаяния и покорности, быстрый, испуганный контакт, после которого она тут же отпрянула, готовая разрыдаться. Он не двигался, лишь смотрел на нее. В его взгляде не было удовлетворения. Его губы, казалось, сохранили ощущение этой ледяной, безжизненной дрожи. — 좀 더 부드럽게 (Нежнее), — тихо сказал он, и в его голосе снова прозвучала та же странная нота, что и прежде — не гнев, а скорее требовательное указание. Он будто хотел не просто подчинения, а чего-то большего, чего-то настоящего, даже в этой фарсовой ситуации. Он не стал ждать, что она поймет или осмелится повторить. Вместо этого он сам наклонился к ней. Его движение было не стремительным, а скорее обдуманным, даже методичным. Он не схватил ее, а просто приблизил свое лицо. Его рука мягко коснулась ее щеки, чтобы зафиксировать ее в неподвижности, не дать ей отшатнуться. И затем он поцеловал ее сам. Это не был поцелуй страсти или грубой силы. Это была демонстрация. Его губы были теплыми, упругими и на удивление мягкими. Они не давили, не вламывались, а скорее приглашали, двигались едва заметно, показывая, объясняя на языке прикосновений, чего он ждет. Это был медленный, подробный, обучающий поцелуй. Он длился несколько секунд, и за это время он чувствовал, как сначала все ее тело напряглось до предела, а затем, вопреки воле, мельчайшая дрожь расслабления пробежала по ее плечам. Он чувствовал вкус ее слез — соленый и горький. Он отстранился. Его глаза, темные и глубокие, изучали ее лицо, ее губы, теперь чуть тронутые влагой от его поцелуя. Она смотрела на него в ошеломленном молчании, страх в ее глазах начал смешиваться с недоумением и каким-то новым, смутным чувством. — 이렇게 (Вот так), — его голос был низким, чуть хрипловатым от напряжения. — 이렇게 키스해. 알겠어? (Поцелуй так. Поняла?) Она замерла, все еще чувствуя на своих губах отпечаток его поцелуя — демонстрации, которая была столь же пугающей, сколь и поучительной. В ее глазах читалась полная когнитивная дисфункция: тело все еще дрожало от страха, но разум пытался обработать этот странный, не агрессивный, а почти наставительный акт. Он требовал от нее не просто подчинения, а понимания. Качества. Сделав прерывистый, шумный вдох, она снова приблизила свое лицо к его. Движение было медленным, неуверенным, но уже не таким резким, как в первый раз. Ее губы, все еще дрожа, коснулись его. Сначала так же робко и холодно, но потом, повинуясь неосознанному импульсу, повторили едва уловимое движение, которое он ей только что показал. Это было неумело, неловко, детски-наивно, но это было уже не просто статичное прикосновение. Это была попытка. Ответ. Он чувствовал это крошечное изменение, эту микроскопическую уступку ее тела. Когда она отстранилась, в ее взгляде читался вопрос и ожидание — правильно ли? Не накажет ли он ее за эту смелость? Инхо не сказал ничего. Он смотрел на нее несколько секунд, изучая ее заплаканное, но теперь чуть более осмысленное лицо. Затем уголки его рта дрогнули в едва заметном, почти призрачном подобии улыбки. Он медленно кивнул, и в его глазах появилось редкое для него выражение. Удовлетворение от хорошо усвоенного урока. — 좋아 (Хорошо), — произнес он тихо, и в этом слове, сказанном на корейском, прозвучала похвала. —아주 좋아 (Очень хорошо). Она, конечно, не поняла слов, но поняла интонацию. Одобряющую, спокойную. Напряжение в ее плечах спало на крошечную, но заметную величину. Затем его выражение снова стало серьезным, сосредоточенным. Он жестом заставил ее смотреть на него. Сначала он указал на себя, а потом легким движением пальцев у своего виска показал международный жест «я знаю», «я понимаю». Он повторял это, стараясь донести смысл. Потом его рука медленно, давая ей время отпрянуть, поднялась и мягко, почти ладонью, прикоснулась к ее груди, чуть ниже ключицы. Он почувствовал под тонким шелком пеньюара бешеный, как у пойманной птицы, стук ее сердца. Тук-тук-тук-тук частый и испуганный. — 아프겠다 (Тебе больно), — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза, хотя был уверен, что она не поймет. Его рука оставалась на ее сердце, чувствуя его биение. — 여기가. 아프고 무서워 (Здесь. Больно и страшно). Он не убирал ладонь, позволяя ей чувствовать тепло и тяжесть его руки через шелк. Затем он указал на себя, на свое собственное сердце, и повторил. — 알아(Я знаю). — Он хотел сказать, что понимает ее боль, ее страх. Что он видит не просто тело, а живое, страдающее существо внутри него. Но тут же его взгляд снова стал жестким, властным. Он убрал руку с ее груди и провел пальцем по воздуху между ними, а затем снова четко указал на себя. Жест был знакомым и не терпящим возражений. — 나는 네 주인이다. 너는 내 거야 (Я твой хозяин. Ты принадлежишь мне). Он видел, как в ее глазах снова мелькает страх и при этом понимание. И тогда он сделал нечто, чего она никак не могла ожидать. Он снова указал на нее, потом на себя, но на этот раз его жест был иным не собственническим, а… соединяющим. Он сложил пальцы обеих рук вместе, показывая связь. Потом снова ткнул пальцем в ее грудь, в то место, где бьется испуганное сердце. — 저를 사랑해 주세요 (Полюби меня), — произнес он тихо и четко на корейском. Потом, понимая, что это бесполезно, он искал способ объяснить. Он указал на себя, изобразил подобие объятий, потом снова положил руку ей на сердце. — 주인처럼 아니라 남자처럼. 날 사랑해 줘 (Как мужчину. Не как хозяина. Полюби). Затем он показал на все ее тело, на комнату, на себя, и сделал широкий, плавный жест рукой, как бы разглаживая невидимую морщину, и мягко выдохнул. — 그럼 괜찮아질 거야 (Тогда будет легче). Он смотрел на нее, вглядываясь в ее глаза, синие, как незабудки, залитые слезами, пытаясь увидеть, уловила ли она хотя бы тень смысла, эмоцию, стоящую за его жестами и словами. Он предлагал ей не сделку, а стратегию выживания. Единственный возможный в этой ситуации якорь. Не бойся. Прими. Полюби. И может быть, только может быть, это станет твоим спасением и не разобьет тебя вдребезги. Он не ждал ответа. Он просто сидел, позволяя этой горькой, чудовищной и в чем-то милосердной правде витать в воздухе между ними. Она сидела на его коленях, беззащитная и оголенная душой еще больше, чем телом. Его слова, его жесты, эта чудовищная, сюрреалистичная просьба повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые. Она смотрела на него, и сквозь пелену слез в ее сознании медленно проступал ужасающий смысл. Это не было просто насилием. Это было нечто более сложное и от того более пугающее. Он предлагал ей не просто перетерпеть, а переродиться. Полюбить тюремщика. Сделать тюрьму домом. Она сглотнула комок в горле, чувствуя, как соленые капли слез скатываются к уголкам губ. Ее грудь тяжело вздымалась. Она собрала всю свою волю, весь остаток сил, чтобы не разрыдаться в истерике. Вместо этого она кивнула, крошечное, почти невидимое движение подбородка. Принятие. Капитуляция. И затем ее губы, все еще влажные от его поцелуя и ее слез, дрожа, попытались повторить звуки, которые она только что услышала, сложить их в хрупкую, ломаную конструкцию. — 사랑해… 남자처럼… (Полюби… как мужчину…) — ее голос был прерывистым шепотом, полным стыда и отчаяния. Она сделала паузу, собираясь с духом, и закончила, словно подписывая себе приговор: — 괜찮아질 거야 (Будет легче). Он наблюдал за этим, и в его глазах вспыхнуло то самое удовлетворение, холодное и без эмоциональное, как у хирурга, удачно завершившего сложную операцию. Урок усвоен. Условия приняты. Теперь наступала очередь физики. Он жестом показал на ее пеньюар, на чулки, провел рукой по воздуху, обозначая все, что на ней было. Потом сделал жест, будто снимает что-то с себя. Затем указал на себя, на свой безупречный черный костюм, и повторил тот же жест «снять». Потом снова указал на нее. ¬– 이거 내게서 벗겨 줘 (Ты снимешь это с меня). Он пристально смотрел ей в глаза, ловя ее взгляд и не позволяя ей отвернуться. Его собственный взгляд был твердым, как сталь. Он поднял руку, сжал кулак в немом, абсолютном жесте власти, а затем медленно, с неотвратимостью судьбы, кивнул. — 나는 이렇게 원해. 다른 선택지는 없어. 너는 조건을 받아들였어. 이제 실행해 (Я так хочу. И по-другому не будет. Ты приняла условия. Теперь выполняй). Она закрыла глаза на мгновение, и две новые горячие слезы скатились по ее щекам. Но сопротивления не было. Оно испарилось, уступив место ледяному, отупляющему покорству. Такова была сделка. Ее единственная валюта — это послушание. Он приступил к делу с методичной, почти клинической точностью. Его пальцы в черных перчатках нашли узлы на тонких шелковых лямках ее пеньюара. Он развязал их одним легким движением. Ткань легко соскользнула с ее плеч, обнажая бледную, сияющую в полумраке кожу, округлости груди, упругие, покатые плечи. Она сидела, не двигаясь, глядя куда-то в пространство за его головой, тихо плача, пока он снимал с нее этот жалкий кусок шелка, символизирующий всю ее унизительную ситуацию. Затем его руки переместились к чулкам. Он задержался на ажурной резинке, все еще считая ее вульгарной, но теперь это был просто объект, который нужно удалить. Он зацепил ее большими пальцами и медленно, очень медленно, стал стягивать чулки вниз, обнажая сначала бедра, потом колени, потом икры. Он чувствовал, как под его пальцами дрожит ее кожа. Он снял сначала один, потом другой, и бросил их на пол, где они легли темными, бесформенными пятнами. Теперь она сидела на его коленях полностью обнаженная, и ее плачь стал почти беззвучным, лишь прерывистое дыхание и дрожь выдавали ее состояние. Настала ее очередь. Он смотрел на нее, ожидая. Его терпение было безграничным, как у скалы. Ее руки поднялись к его пиджаку. Пальцы дрожали так сильно, что она с трудом могла расстегнуть первую пуговицу. Процесс затягивался. Она не смотрела ему в глаза, ее взгляд блуждал по его груди, шее, подбородку. Куда угодно, лишь бы не встречаться с его пронзительным взором. Он не помогал ей и не торопил. Он просто ждал, и его взгляд скользил по ее фигуре, теперь открытой его глазам полностью. Он изучал ее с безжалостной откровенностью ценителя, оценивающего приобретение. Ее тело было пышным, мягким, таким отличным от хрупких, почти андрогинных линий корейских красавиц. Широкие бедра, округлая, высокая грудь с налитыми, темно-розовыми сосками, тонкая талия. В ней была какая-то здоровая, цветущая, почти животная чувственность. «Русские девушки… — промелькнуло у него в голове с легким удивлением, пока ее дрожащие пальцы боролись с его запонками. — Они другие. Основательные. Чувственные. В лучшую сторону». Это было холодное, эстетическое наблюдение, лишенное страсти, но полное признания факта. Наконец, последняя пуговица на его рубашке была расстегнута. Она с трудом стянула с него пиджак, потом рубашку, обнажив его торс — не голливудский идеал, а тело мужчины, привыкшего к власти и силе, с шрамами и жесткими мышцами. Дрожь в ее руках не утихала, когда она добралась до его брюк. Он слегка приподнял бедра, помогая ей, но не более того. Наконец, и он был обнажен перед ней. Тишина в комнате снова стала абсолютной, теперь наполненной новым, густым и тяжелым смыслом. Сделка была заключена. Условия выполнены. Теперь начиналась ее новая, страшная и невыносимая реальность, в которой единственным спасением должна была стать любовь к своему тюремщику. Он наблюдал за ней, за тем, как ее грудь вздымается в такт прерывистому дыханию, как слезы медленно высыхают на щеках, оставляя лишь соленые дорожки. Его пальцы, все еще в черных перчатках, которые он не снял, придали ситуации оттенок странной, почти церемониальной формальности. Он медленно, почти с любопытством, протянул руку и коснулся ладонью ее груди. Кожа под его прикосновением вспыхнула мурашками, но она не отпрянула, лишь сглотнула и замерла. — 가슴 (Грудь), — произнес он низко, его голос был густым, как мед. Он позволил своей ладони лежать на ней, чувствуя под тонкой, нежной кожей учащенный стук ее сердца. Затем он указал на себя, на свои губы, потом провел языком по своим сухим губам в демонстративном жесте, а после указал на ее грудь. — 만지다 (Касаться). — Он снова коснулся ее, чуть сжимая пальцы, показывая значение. — 키스하다 (Целовать). — Он наклонился и на мгновение прикоснулся губами к ее коже, чуть ниже ключицы. Она вздрогнула. — 핥다 (Лизать.) ¬– Он снова провел языком по своим губам и этот жест был настолько откровенным и животным, что по ее телу пробежала новая дрожь. Он смотрел ей прямо в глаза, его взгляд был тяжелым и требовательным. — 하고 싶어? (Ты хочешь)? — он сделал паузу, давая ей понять вопрос, и повторил всю фразу целиком, медленно артикулируя: — 내가 만지고, 키스하고, 핥고… 너는 (Я могу касаться, целовать, лизать… ты хочешь)? Она слушала этот поток незнакомых, гортанных звуков, но его жесты и действия делали значение кристально ясным. Горькая, искаженная улыбка тронула ее губы — улыбка полной капитуляции, принятия абсурдности и ужаса своего положения. Она кивнула, и ее голос прозвучал хрипло и покорно: — 원해 (Хочу). Это было все, что от нее требовалось. Признание. Согласие. Ее валюта. Он принял это как должное и приступил к делу. Его губы и язык вновь коснулись ее кожи, но теперь уже не в демонстративных, а в полных властного намерения ласках. Он кусал, целовал, исследовал каждую выпуклость и впадину, а его руки скользили по ее бокам, бедрам, ягодицам, притягивая ее ближе, заставляя ее тело выгибаться под его натиском. И тогда, вопреки ее воле, вопреки страху и стыду, из ее горла вырвался тихий, прерывистый стон. Она зажала рот рукой, пытаясь заглушить его, ее глаза расширились от ужаса перед самой собой, перед этой телесной изменой. Но он услышал. Он остановился и посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнуло то самое одобрение, которое она уже начала бессознательно искать. — 좋아 (Хорошо), — выдохнул он, его дыхание было горячим на ее влажной коже. — 좋아, 아주 좋아 (Хорошо. Очень хорошо). Она, все еще краснея от стыда, но пойманная в ловушку его похвалы, прошептала, повторяя за ним, закрепляя урок: — 좋아… Он продолжал свои ласки, и ее тело постепенно начинало отвечать ему, предательски разогреваясь, к ее глубочайшему стыду. И тогда, в разгар этого странного, извращенного урока, она сделала нечто, что заставило его замереть. Она мягко отстранила его руку. Не чтобы сопротивляться. Нет. Ее глаза были полны решимости, смешанной со страхом. Она посмотрела на него, затем указала на него, на его грудь, его тело. Потом она повторила его собственный жест. Провела языком по губам, коснулась своей груди, изобразила поцелуй. Она старательно, коверкая звуки, повторила выученные слова: — 만지다… 키스하다… 핥다… — она сделала паузу, собравшись с духом, и жестом показала на него, потом на себя, спрашивая, пытаясь сложить слова в вопрос так, как он учил ее всего несколько минут назад. Ее голос дрожал, но в нем звучала настойчивость: — 하고 싶어 (Ты хочешь)? Ее вопрос, заданный на ломаном, но понятном ему корейском, повис в воздухе, густой и тяжелый, как сам сексуальный накал между ними. Он не ожидал такой инициативы, такой попытки не просто подражать, а вести диалог на его же условиях. Это было одновременно и дерзко, и невероятно возбуждающе. — 원해, — его голос прозвучал низко и хрипло, в нем не было ни тени насмешки, только чистое, обнаженное желание. Это было все, что ей было нужно. Ее неумелые, дрожащие пальцы начали свое исследование. Она касалась его кожи, его мышц, шрамов. Всего того, что составляло ландшафт его тела, такого непохожего на ее собственное. Ее прикосновения были робкими, почти нерешительными, но в этой неуверенности была какая-то порочная, девственная невинность, которая сводила его с ума даже больше, чем любая искусная ласка опытной женщины. Ему нравилось это. Нравилось чувствовать, как она учится на нем, как ее страх постепенно трансформируется в нечто иное. В любопытство, в попытку угодить, в зарождающуюся жажду власти через подчинение. Затем его рука в перчатке скользнула вниз по ее телу, мимо трепещущего живота, и его ладонь легла плашмя на самый низ ее живота, там, где начиналась тень лобка. Прикосновение было властным, заявляющим права. — 배 (Живот). — Прошептал он, его губы почти касались ее уха. Он указал на себя, потом повторил жест, которым показывал значение глаголов ранее. —내가 만지고 싶어 (Я хочу касаться). — Он слегка надавил ладонью, заставляя ее почувствовать давление и тепло даже через перчатку. — 너, 내가 너를 만져 주길 바래 (Ты хочешь, чтобы я ласкал)? Она зажмурилась, ее лицо исказила гримаса стыда и борьбы. Она пыталась дышать, но дыхание срывалось. Это было слишком интимно, слишком откровенно. Но сделка была заключена. Путь к облегчению лежал через полное принятие. — 원해, — выдохнула она сдавленно, почти беззвучно, и это слово, означающее «хочу», прозвучало как признание в самом тяжком грехе. Этого было достаточно. Он не стал медлить, его пальцы приступили к ласке, точной, безжалостной и мастерской. Он знал, что делал, доводя ее до края, заставляя ее тело извиваться и стонать вопреки ее воле, пока волны удовольствия не накатили на нее, смывая на мгновение и страх, и стыд, оставляя лишь пустоту и прерывистое дыхание. Он наблюдал за этим, за ее завершением, с холодным, аналитическим удовлетворением. Урок усвоен. Реакция получена. И тогда она, лежащая еще в конвульсиях наслаждения, сделала нечто, что застало его врасплох. Ее рука, все еще слабая и дрожащая, потянулась к нему. Она нежно, почти притворно-ласково провела ладонью понизу его живота, чувствуя напряженные мышцы и исходящий от него жар. Затем ее пальцы надавили чуть ниже, уверенно и требовательно, находя то, что искали. Прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, она наклонилась. Ее губы, теплые и влажные, прикоснулись к его коже чуть ниже пупка. Потом ее язык, неуверенный, но настойчивый, повторил его собственный демонстративный жест. Она провела им линию вниз, а потом обратно вверх, к пупку, имитируя то, что он делал с ней, учась на его языке тела. Она подняла на него взгляд. Ее глаза, еще затуманенные собственным удовольствием, теперь сияли странной смесью страха, вызова и желания получить одобрение. Она снова использовала выученные фразы, складывая их в новый, невероятно дерзкий вопрос: — 좋아? — ее голос дрожал, но она продолжила, тыча пальцем в него, а потом в себя, пытаясь изобразить повторение. — 원해? Она спрашивала, хорошо ли ему. Хочет ли он, чтобы она продолжила, подражая ему. Она не просто выполняла приказы. Она активно участвовала в уроке, применяя выученное на нем самом, требуя обратной связи, проверяя границы дозволенного. Это была не просто ласка. Это была экзаменационная работа. И он, пойманный в ловушку собственной педагогической методы, мог только наблюдать, как его юная ученица начинает использовать полученные знания против самого учителя. Ее вопрос, ее дерзкое, неумелое, но такое возбуждающее повторение его собственных уроков, заставило его томно выдохнуть. Воздух со свистом прошел сквозь его стиснутые зубы. Его тело, напряженное как лук, отозвалось на ее прикосновения мгновенной, животной реакцией. —원해, — его голос был низким, хриплым от нахлынувшего желания, почти рыком. И она послушалась. Ее ласки стали смелее, теперь она не просто робко повторяла, а водила языком и губами по его животу, ниже, училась на его реакциях, прислушиваясь к тому, как его ровное, контролируемое дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые, тяжелые вздохи. Каждый его стон, каждое непроизвольное движение бедер были для нее руководством к действию, одобрением, которое она жадно ловила. Но он не мог позволить себе потерять контроль полностью. Не здесь. Не сейчас. Он мягко, но твердо отстранил ее, взяв за плечи. Его глаза, темные и полные огня, приковались к ее лицу. Он показал рукой на большую кровать, доминирующую в центре комнаты. — 침대 (Кровать). Затем указал на нее. — 너 (Ты). — Потом на себя. — 나 (Я). Он соединил ладони вместе, переплел пальцы в немом, но абсолютно понятном жесте, а затем сделал движение бедрами, четкое и недвусмысленное. Урок был предельно откровенным. — 사랑하다 (Заниматься любовью). — Он сделал паузу, глядя ей в глаза, и задал окончательный вопрос, кивнув в сторону кровати: —…하고 싶어 (Хочешь)? Она посмотрела на кровать, потом на него, на его обнаженное, готовое к ней тело. В ее глазах снова мелькнул страх, но он был приглушенным, подавленным волной странного возбуждения и принятия. Она кивнула, и ее голос прозвучал увереннее, утвердительно, как заученный урок: —하고 싶어. 사랑하다. Он изучал ее — ее юное тело, ее наивные, но уже познавшие сегодняшнюю долю удовольствия глаза. Вопрос вертелся на его языке, и он задал его прямо, без обиняков: — 처녀 (Девственница)? Она замялась на секунду, затем кивнула, опустив глаза, и прошептала: —처녀. Что-то в его взгляде смягчилось, стало почти что… бережным. Он медленно провел рукой по ее щеке. — 노력할게요 (Я постараюсь), — пообещал он тихо, и в его голосе не было насмешки, только странная серьезность. — 안 아파. 약속해 (Не больно. Обещаю). Затем его пальцы скользнули вниз по ее телу, едва касаясь кожи, и остановились у самого края лобка, не вторгаясь на запретную территорию, но ясно давая понять направление мыслей. — 내 혀로 너를 어루만져 줄게 (Я буду ласкать тебя языком), — он сказал это прямо, глядя ей в глаза, убеждаясь, что она понимает значение его жестов. — 거기, 아래쪽. 먼저. 하고 싶어 (Там, внизу. Сначала. Хочешь)? — Он снова показал язык, мягкое движение. — 난 아주 부드럽게 할게. 정말 gentle하게. 너가 즐거움을 느낄 수 있도록. 너가 기분 좋을 수 있도록 (Я буду нежен. Очень нежен. Чтобы ты получила удовольствие. Чтобы тебе было хорошо). Он предлагал ей не просто лишение невинности, а ритуал. Подготовку. Заботу, пусть и в рамках этой чудовищной сделки. Слезы снова выступили на ее глазах, но на этот раз это были не только слезы страха. В них была признательность за эту отсрочку, за эту неожиданную щепотку милосердия в море насилия. Она кивнула, и ее голос прозвучал искренне, почти страстно: — 원해. Он склонился над ней, его губы были уже в сантиметре от ее кожи, но он снова остановился, заставив ее открыть глаза и посмотреть на него. —인호 (Инхо), — произнес он свое имя четко, вкладывая в него весь свой вес, всю свою власть. — 내 이름은 인호야 (Мое имя. Инхо). — Он указал на нее, потом на себя. — 내 이름을 불러. 기분 좋을 때. 느낄 때마다 (Повторяй его. Когда тебе будет приятно. Когда ты будешь чувствовать). — Его взгляд стал интенсивным, почти одержимым. — 그 말 듣는 거 정말 좋아. 그게 나를 살아 있는 것처럼 느끼게 해 (Мне нравится это слышать. Это заставляет меня чувствовать себя… живым). И тогда он приступил к исполнению обещания. Его ласки были медленными, бесконечно терпеливыми и умелыми. Он исследовал ее как драгоценность, находя каждую чувствительную точку, каждое место, которое заставляло ее вздрагивать и стонать. Он вел ее к краю с мастерством опытного дирижера, заставляя волны удовольствия накатывать снова и снова, стирая границы между болью и наслаждением, между страхом и желанием. И сквозь ее тихие стоны, сквозь прерывистое дыхание, то и дело прорывался хриплый, полный изумления и неподдельного удовольствия шепот: — 인호… 인호…