Полюби меня

Глава 3

      Он был безжалостен в своей методичности и щедр в своем мастерстве. Его язык, губы, пальцы — все было инструментом, направленным на одну цель: довести ее до края, которого она никогда не знала. Он изучал каждую ее реакцию, каждое вздрагивание, каждый подавленный стон, как карту, и вел ее по ней уверенной рукой. Он чувствовал, как ее тело, сначала напряженное и сопротивляющееся, постепенно начало плавиться под его ласками, стало податливым, отзывчивым, влажным и горячим. Он чувствовал, как нарастает напряжение в самых глубинах ее существа, как ее бедра начали непроизвольно двигаться в такт его ритму, как ее пальцы впились в простыни, а из груди вырывались все менее сдерживаемые звуки. И тогда он удвоил усилия, стал более настойчивым, более точным, не давая ей передышки, ведя ее к пику. Когда оно наступило, это было похоже на взрыв. Ее тело выгнулось дугой, из горла вырвался не крик, а скорее длинный, переломленный на середине стон, полный такого изумления и такого интенсивного, всепоглощающего ощущения, что весь мир для нее перестал существовать. Волны удовольствия били по ней снова и снова, сотрясая ее, заставляя трепетать каждую мышцу. Он не останавливался, продлевая ее экстаз, пока последние судороги не отступили, оставив ее лежать полностью обессиленной, дрожащей и мокрой. Он медленно поднялся над ней, его губы и подбородок блестели в полумраке. Его глаза, темные и бездонные, смотрели на нее с холодным удовлетворением художника, завершившего свой шедевр. Он видел ее полную беспомощность, абсолютную физическую капитуляцию. Он накрыл ее своим телом, его вес придавил ее к матрасу, но теперь это не было угрозой. Это было обещание продолжения. Его жесткий, готовый к ней член уперся в ее влажное, все еще пульсирующее от оргазма лоно. — 너 준비됐어 (Ты готова)… — прошептал он хрипло, его дыхание было горячим на ее губах. Он говорил на корейском, но смысл был кристально ясен. Он провел рукой между их тел, нашел ее вход, уже размягченный и подготовленный его ласками, и аккуратно, всего на сантиметр, ввел в неё самый кончик. — 내가 너를 가질 준비 됐어 (Готова ко мне). Она замерла, ее глаза расширились, в них снова мелькнула тень страха перед неизвестным, но тело ее уже было предано, откликаясь на него мышечной памятью только что пережитого наслаждения. Он был нежен, как и обещал. Он не стал входить в нее резко или грубо. Он входил медленно, миллиметр за миллиметром, давая ее телу привыкнуть к нему, к его размеру, к его форме. Он чувствовал сопротивление ее невинности, ту самую хрупкую преграду, и усилил давление, но не скорость. Его движение было неуклонным, но бережным. Когда преграда поддалась, она тихо вскрикнула — коротко, больше от неожиданности, чем от боли. Он замер, давая ей время привыкнуть к новому ощущению, к чувству наполненности, к нему внутри себя. — 괜찮아 (Нормально)? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная забота. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Только тогда он начал двигаться. Медленно, глубоко, выверенными толчками, каждый из которых будил в ее теле новые, незнакомые ощущения. Боль быстро притупилась, уступая место странному, нарастающему давлению, щекочущему импульсу где-то в самых глубинах. Он склонился к ее уху, его губы почти касались мочки. — 이름 (Имя)… — прошептал он, его голос был густым от наслаждения и усилия. — 내 이름을 불러줘… 그럼 나도 기분 좋을 거야… 네가 얼마나 좋은지 말해줘 (Скажи мое имя… Мне будет хорошо… Скажи, как тебе хорошо)… Она повиновалась, ее сознание плавало в тумане новых ощущений. Ее руки обвились вокруг его шеи, цепляясь за него как за якорь. — 인호… — прошептала она сначала робко, потом смелее, когда его движение ускорилось, находя в ней ту точку, что заставляла ее глаза закатываться. — 인호… 좋아… 인호… Ее слова, ее акцент, ее хриплый, полный страсти шепот действовали на него как наркотик. Он чувствовал, как теряет контроль, как его собственное тело начинает трясти от нарастающего напряжения. Он входил в нее глубже, сильнее, уже не сдерживая себя, ведомый ее стонами и собственным животным инстинктом. — 네… 그거예요… 말해 보세요 (Да… вот так… говори мне)… — он рычал ей в ухо, его дыхание сбилось. — 말하다 (Говори)! — 인호! — она уже почти кричала, ее ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его к себе еще ближе, ее тело полностью отдалось ему, требуя завершения. — 인호! 좋아! 아주 좋아! Ее слова, ее полная капитуляция стали триггером для него. С последним, низким стоном, он достиг пика, заполняя ее собой, его тело содрогнулось в мощных конвульсиях. Он рухнул на нее, зарылся лицом в ее шею, чувствуя бешеный пульс у нее на шее и запах их смешавшейся кожи. Они лежали так несколько минут, тяжело дыша. По ее щекам снова текли слезы, но теперь это были слезы сложной, невыразимой смеси боли, стыда, физиологической разрядки и какой-то странной, извращенной благодарности за ту бережность, что он проявил. Он медленно поднялся на локти, посмотрел на ее заплаканное, раскрасневшееся лицо. Он мягко, почти нежно, стер слезы большим пальцем. — 보이나요 (Видишь)? — тихо сказал он на корейском, зная, что она не поймет слов, но надеясь, что поймет интонацию. —아프지 않았어요. 그리고 즐거웠죠. 이렇게 하면 더 쉬울 거예요. 언제나요 (Было не больно. И ты получила удовольствие. Так будет легче. Всегда). Его дыхание постепенно выравнивалось, тяжелое и горячее у нее на шее. Вес его тела был осязаемым, реальным, пригвождающим ее к матрасу, к этой кровати, к этой новой, пугающей реальности. Он медленно приподнялся на локтях, отрываясь от нее, но не убирая руку с ее бедра, как будто метя территорию даже в момент расслабления. Его глаза, все еще темные от страсти, изучали ее лицо, заплаканное и раскрасневшееся. Он видел в нем смесь стыда, остаточного наслаждения и полнейшей потерянности. Он провел большим пальцем по ее мокрой щеке, стирая следы слез, и этот жест был почти что нежным, если бы не обстоятельства. — 너… — он указал на нее, потом на себя, — 나. Он сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в ее перегруженном сознании. Связь. Союз. Тюремщик и узник. Учитель и ученица. Мужчина и женщина. Это было все одновременно, сплетенное в один тугой, не распутываемый узел. Затем он жестом показал на себя, на нее, на смятую постель и мягко закрыл глаза, положив голову на подушку, изобразив сон. —함께 자다 (Спать вместе). Потом его взгляд снова стал интенсивным, собственническим. Он положил ладонь ей на грудь, прямо над до сих пор бешено колотящимся сердцем, и прижал ее, заявляя права. —너는 (Ты)… — он перевел взгляд с ее груди прямо в ее глаза, и его голос стал низким, не допускающим возражений, — 내 거야 (Моя). Он не спрашивал. Он констатировал. Это был окончательный вердикт, приговор, который она сама приняла, согласившись на его условия, на его «легче». Он перевернулся на бок, притянул ее к себе спиной к своей груди, обвив ее своими руками так, что она оказалась полностью заключена в его объятиях. Его дыхание стало ровным и глубоким у нее в волосах. Он не просто лег спать рядом. Он лег спать, владея ею. Ее тело было его одеялом, его подушкой, его собственностью на эту ночь. И она, истерзанная, уставшая, с разумом, перевернутым с ног на голову, не сопротивлялась. В его объятиях не было любви, но в них была странная безопасность предсказуемости. Он был ее тюрьмой, но он же был и ее якорем в этом море ужаса. И пока его дыхание выравнивалось и становилось все глубже, она лежала с открытыми глазами, чувствуя тяжесть его рук на себе и слушая, как бьется его сердце у нее за спиной. Слово «моя» отзывалось в ней эхом, пугающим и в то же время дающим извращённое ощущение места в этом новом, извращенном мире. Она закрыла глаза, и последнее, что она почувствовала, прежде чем истощение поглотило ее, — это его губы, легонько коснувшиеся ее плеча в темноте.

Глава 4

      Первые лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели тяжелых штор, окрашивая спальню в призрачные, пыльные тона. Хван Инхо проснулся с привычной мгновенной ясностью сознания. Его первая мысль была не о предстоящих Играх, не о власти, а о тепле, прижавшемся к его спине. Он лежал на боку, а она спала, свернувшись калачиком, ее спина плотно прилегала к его груди, его рука все еще лежала на ее бедре, как будто даже во сне он не отпускал своего владения. Ее дыхание было ровным и глубоким, тело расслабленным в полной безысходности усталости. Он медленно, чтобы не разбудить ее сразу, начал двигать рукой. Его пальцы вновь обрели ту же методичную, изучающую точность, что и накануне. Он скользил ладонью по шелку ее кожи, ощущая под ней каждую мышцу, каждую косточку, вспоминая каждую ее вчерашнюю реакцию. Он ласкал ее бедро, живот, скользнул выше, к груди, мягко сжимая и поглаживая ее, чувствуя, как под его прикосновением уже во сне сосок набухает и твердеет. Она заворчала во сне, ее тело инстинктивно потянулось к источнику тепла и удовольствия, а затем внезапно замерло, когда сознание вернулось к ней. Ее глаза распахнулись, и в них мгновенно отразился ужас узнавания где она, кто с ней, и что происходит. Она слегка сжалась, пытаясь инстинктивно отстраниться, но его рука тут же усилила хватку, не позволяя ей уйти. Он наклонился к ее уху, его губы почти касались мочки, а голос был низким, хриплым от сна и желания. — 너를 원해 (Я хочу тебя). Она замерла, не понимая слов, но прекрасно понимая интонацию и значение его ласк. Ее дыхание участилось. Он почувствовал ее сопротивление, ее страх, и его собственное желание от этого лишь возросло, смешавшись с упрямством. — 너를 원해, — повторил он уже на ломаном английском, чтобы не осталось никаких сомнений, и его рука скользнула между ее ног, властно касаясь самой сокровенной части, заставляя ее вздрогнуть и тихо вскрикнуть. — 지금. 아침에 (Сейчас. С Утра). Затем он перевернул ее на спину, навис над ней, заглядывая в ее испуганные глаза. Он указал на ее губы. —너, 너 (Ты). — Потом показал жест поцелуя, прикоснувшись пальцами к своим губам. — 키스 (Поцелуй). — Он указал на себя. — 나 (Меня). — Он сжал кулак, изобразив силу, и резко, энергично двинул бедрами, показывая интенсивность. — 강해요. 아주 강해요 (Сильно. Очень сильно). Потом он сложил ладони вместе и снова сделал то же недвусмысленное движение бедрами. —…그리고 사랑하다 (И потом заниматься любовью). — Он посмотрел на нее, его взгляд был пламенным и требовательным. — 밤에처럼. 하지만 지금은… 먼저 키스를. 내가 원하는 대로 (Как ночью. Но сейчас… сначала поцелуй. Так, как я хочу). Она смотрела на него, и по ее лицу было видно, как внутри нее борются страх, стыд и та самая выученная покорность, которая должна была сделать ей «легче». Медленно, словно против своей воли, она подняла руки и обвила ими его шею. Она потянула его к себе, и ее губы нашли его. Этот поцелуй отличался от вчерашних робких прикосновений. В нем была отчаянная, отупляющая смесь страха и решимости. Она целовала его так, как, видимо, думала, он хотел. Сильно, страстно, даже отчаянно. Ее губы были горячими и неумелыми, но в этой неумелости была какая-то дикая, животная искренность. Она кусала его губы, ее язык робко пытался проникнуть в его рот, подражая его вчерашним действиям. Она делала это, зажмурившись, вся горя от стыда, но повинуясь приказу. Это был поцелуй-капитуляция, поцелуй-мольба и поцелуй-исполнение долга одновременно. Он принял его с удовлетворенным рычанием, ответив ей с той же силой, но с большим мастерством, направляя ее, заставляя ее голову кружиться. Его руки скользили по ее телу, сжимая, лаская, пробуждая его вновь. — 좋아… 좋아… — бормотал он между поцелуями, поощряя ее. — 그게 다예요… 더 보기 (Вот так… Еще)… Когда он почувствовал, что она уже вся мокрая и готова для него, он прервал поцелуй. Его глаза горели. — 이제… 사랑을 나누자 (Теперь… займёмся любовью), — прошептал он хрипло. Он вошел в нее одним плавным, но уверенным движением. Она вскрикнула, но на этот раз от наслаждения, а не от боли. Ее тело, наученное вчерашним вечером, уже ждало его, откликалось ему. Он начал двигаться в ней с медленной, глубокой, почти невыносимой интенсивностью. Каждый его толчок был выверенным, достигающим самых глубинных точек ее существа. Он смотрел ей в глаза, не позволяя ей отвести взгляд. — 말해 주세요 (Скажи мне)… — приказал он, его дыхание сбивалось. — 어때요 (Скажи, как тебе)… — 좋아… — выдохнула она, ее глаза были затуманены. — 인호… 좋아… — 어떻게 (Как)? — настаивал он, ускоряя темп, заставляя ее тело выгибаться. — 아주 좋아! — она уже не могла сдерживаться, ее ноги обвились вокруг его поясницы, ее пальцы впились в его спину. Он правил ею, как дирижер оркестром, то ускоряясь, то замедляясь, то входя глубоко и оставаясь неподвижным, заставляя ее молить о продолжении взглядом и стонами. Он снова склонился к ее уху. — 당신은 내 것입니까 (Ты моя)? — прошептал он на корейском. — 네 (Да)! — она кричала, не понимая слов, но понимая вопрос по интонации. — 당신의 것! 당신의 것 인호 (Твоя! Твоя, Инхо)! Ее слова, ее полная, безоговорочная капитуляция стали для него последним толчком. С низким, победным стоном он достиг пика, и уже через мгновение ее тело затряслось в мощном, долгом оргазме, который, казалось, вымыл из нее все остатки страха и сопротивления. Он рухнул на нее, тяжело дыша, чувствуя, как бьется ее сердце в унисон с его собственным. Он перевернулся на бок, притянув ее к себе, и провел рукой по ее мокрым от пота волосам. — 좋은 여자 (Хорошая девочка,) — тихо прошептал он на корейском, глядя в потолок. — 아주 좋은 여자 (Очень хорошая девочка). После того, как волны наслаждения отступили, оставив после себя лишь тяжелое, липкое от пота тело и прерывистое дыхание, в комнате повисла тишина. Она лежала на спине, глядя в потолок, а он — на боку, опираясь на локоть и изучая ее профиль. Его рука все так же лежала на ее животе, но теперь его пальцы не требовали, а просто лежали, ощущая тепло ее кожи и легкое трепетание мышц под ней. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. В ее глазах уже не было животного ужаса, лишь глубокая усталость и какое-то новое, сложное понимание. Она жестом привлекла его внимание, потом указала на него. Она хотела что-то сказать, но слов не хватало. Она нахмурилась, ища способ выразиться. Затем она сделала жест, будто отталкивает что-то от себя, и покачала головой, явно пытаясь сказать «нет» по отношению к нему. Потом она изобразила нечто, похожее на злое, искаженное лицо, и снова покачала головой. Он наблюдал за ее пантомимой, его взгляд был внимательным, но непроницаемым. — 나쁘다 (Плохой)? — подсказал он тихо, угадав значение. Она с облегчением кивнула, ее глаза засветились благодарностью за понимание. Затем она снова указала на него и твердо, уверенно покачала головой, повторяя слово, которое только что выучила: — 아니 나쁘다. (Не плохой) Я не считаю тебя плохим. Значение было кристально ясно. Он замер. Никто и никогда не говорил ему такого. Страх, ненависть, покорность, уважение — да. Но не это. Не это простое, наивное отрицание его сути. Его лицо оставалось каменным, но в самых его глубинах что-то дрогнуло. И тогда она сделала нечто совершенно немыслимое. Она медленно подняла руку и осторожно, как бы боясь обжечься, коснулась кончиками пальцев его груди, прямо над сердцем, — 너… — она искала слово, но не нашла, поэтому просто нажала на его грудь, — 너무… 아파요. 여기 (тоже… больно. Здесь). Она сказала это не с жалостью, а с констатацией. Как факт. Как будто она увидела под его маской власти и контроля точно такую же рану, как и у нее. Он отшатнулся от ее прикосновения, как от удара током. Его броня дала трещину. Он резко отвернулся, садясь на край кровати, спиной к ней. Его плечи были напряжены. Он услышал, как она шевельнулась позади него. Ее голос, тихий и ломаный, снова донесся до него. — 나… understand… — она говорила, подбирая английские слова, смешивая их с только что выученными корейскими. — 당신은 그것을 다르게 하는 방법을 모릅니다 (Ты… не умеешь… по-другому.) Он обернулся и посмотрел на нее. Его лицо было искажено не гневом, а какой-то горькой, едкой горечью. — 나는 그 밖에 어떻게 할지 모른다 (Я не знаю, как по-другому), — выдохнул он на чистом английском, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, сырая уязвимость. Это было признание. Самое страшное, какое он мог сделать. Она смотрела на него, и в ее глазах не было осуждения. Было понимание. Такое же горькое. Она приподнялась на коленях на кровати и снова протянула руку. Она указала на его грудь, на то место, где, как она чувствовала, была его боль, а потом сделала жест, будто гладит по голове, утешая, и сложила ладони вместе в международном жесте извинения. — 너 아파요 (Тебе больно)… — повторила она. —미안해요. 저는… 그럴 의도가 없었어요 (Прости. Я… не хотела). Она извинялась. Извинялась за то, что увидела его боль. За то, что тронула ее. За то, что заставила его признаться в этом. Он резко встал, словно не в силах вынести этого. Он прошелся по комнате, потом остановился у окна, глядя на проснувшийся Сеул. А потом он обернулся. Его лицо снова было под контролем, но в глазах стояла та самая горечь. Он подошел к кровати, встал на колени перед ней, взял ее лицо в свои руки и поцеловал. Это был не поцелуй страсти или владения. Это был поцелуй со смесью горечи и тоски, отчаяния и странной благодарности. В нем была вся боль, которую они только что признали. Он оторвался, но продолжал держать ее лицо в своих руках, глядя прямо в ее синие, слишком проницательные глаза. — 나는 할 수 없다 (Мне нельзя)… — его голос был низким и сдавленным, — 약해지지 마세요. 절대요 (быть слабым. Никогда). Он приложил ее ладонь к своей груди, к тому самому месту, заставив ее почувствовать ровный, сильный удар его сердца под крепкими мышцами и шрамами. — 여기는… 항상 아파요. 하지만 겉으로 드러낼 수는 없어요 (Здесь… всегда больно. Но я не могу это показывать). Он глубоко вздохнул, и его взгляд стал тяжелым, полным какой-то древней усталости. — 미안해 (Прости)… — прошептал он, и в этом слове был целый океан сожаления, — 나에게 줘서 고마워… 이제 네 ‘집’이 저곳이란 걸 미안해 (что ты досталась именно мне. Прости, что твой «дом» теперь там), — он махнул рукой в сторону окна, в сторону мира, который он создал и которым правил, — 그리고 네 간수가 바로 나라는 것도. 어떻게 다르게 해야 할지 모르는 인간이란 것도 (и что твоим тюремщиком стал я. Человек, который не знает, как быть по-другому).