Полюби меня

Глава 10

Шестой месяц беременности подарил Анне не только округлившийся, уже хорошо заметный животик, но и какой-то неукротимый, звериный аппетит к своему мужу. Ее желание, казалось, не угасало, а лишь разгоралось с новой силой, порой пугая ее самой своей интенсивностью. Инхо, всегда готовый удовлетворить ее потребности, порой с игривой улыбкой останавливал ее слишком нетерпеливые руки. — Милая, помедленнее, — он мягко ловил ее ладони, прижимая их к своей груди. — Я хочу тебя ничуть не меньше, даже больше. Но мы должны быть осторожны. Для нашего же маленького воина. Она надувала губы, ее лицо приобретало обиженное выражение ребенка, у которого отняли любимую игрушку. — Инхо прав… — вздыхала она, покорно отводя руки. — Я слишком… много хочу. Инхо устал от меня. Он громко смеялся, целуя ее в макушку. — Нет, подорвать мой авторитет и мужскую состоятельность у тебя не получится. Я железный. — А если Анна скажет, — ее глаза блеснули озорством, — что один раз застукала Инхо за ручной работой в душе? Он резко закашлялся, и по его шее разлился яркий, предательский румянец. Такого с ним не случалось, кажется, с юношеских лет. — Это было исключительно потому, — он начал оправдываться, его голос срывался, — что моя дорогая, коварная жена раздразнила меня до предела нарочно! Дразнила, дразнила, а потом легла спать! У меня не было выбора! Я не виноват! Она прикусила губу, пытаясь скрыть улыбку, и придвинулась к нему ближе. — А мне… понравилось. Как Инхо делал это сам. Немного грубо. Нетерпеливо. — Ее пальчик легонько ткнул его в грудь. — Инхо думал обо мне? Он замер, чувствуя, как горит все его лицо. Он, Фронтмен, человек из стали и льда, краснел как мальчишка. — К-конечно, о тебе! — выпалил он, отводя взгляд. — О ком же еще! Ее рука ласково легла ему на низ живота, и кончики пальцев принялись нежно постукивать по напряженной коже через ткань брюк. — Но ему… очень хотелось моих рук? И губ? Нежных, живых… а не своих грубых? — ее шепот был соблазнительным и невероятно порочным. Сдавленный рык вырвался из его груди. Он не выдержал. Он впился в ее губы поцелуем, полным страсти и накопившегося желания. Одна его рука крепко держала ее за затылок, а другая аккуратно легла на ее живот, как бы защищая и успокаивая. И в этот самый момент он почувствовал под ладонью четкий, сильный толчок. Они одновременно замерли, оторвавшись друг от друга. Инхо широко раскрытыми глазами смотрел на свою руку. — Видишь? — прошептала Анна, ее глаза сияли победой и нежностью. — Сын поддерживает своего отца. Он говорит: «Папа, не отказывай маме». Он с глухим стоном перешел к ее шее, оставляя влажные, горячие поцелуи. Его сопротивление было сломлено окончательно. — Хорошо… — прошептал он ей в кожу, его дыхание было прерывистым. — Хорошо, будь по-твоему. Но только так, как я скажу. Осторожно. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Он уложил ее на спину, подложив под поясницу и колени несколько подушек, создав для нее максимально комфортное и безопасное положение. — Никаких резких движений, — его голос был хриплым, но твердым. Он снял с себя футболку, и ее руки сразу же потянулись к его груди, к шрамам, которые она так любила касаться. — Ты управляешь. Говори, если что-то пойдет не так. — Я буду очень хорошей, — пообещала она, ее глаза уже были затуманены желанием. Он начал с медленных, глубоких поцелуев, скользя губами по ее шее, ключицам, груди, избегая сосков, которые стали невероятно чувствительными. Каждое его прикосновение было выверенным, продуманным, полным заботы. — Здесь? — он спросил, его пальцы скользнули между ее ног, находя ту самую точку, но касаясь ее с непривычной легкостью. — Да… но… сильнее, — она застонала, выгибаясь под его прикосновениями. — Нельзя сильнее, — он мягко, но непреклонно отказал, продолжая свои легкие, дразнящие круговые движения. — Медленнее. Глубже. Вот так. Он вошел в нее, но не резко, а плавно, заполняя ее полностью, но не начиная двигаться сразу. — О, Боже… — ее глаза закатились от наслаждения, смешанного с мукой ожидания. — Инхо… двигайся, пожалуйста… — Терпение, — он прошептал, наклонившись и поймав ее губы в поцелуй. Только тогда он начал двигаться — медленные, выверенные, неглубокие толчки, направленные больше на нее, чем на него самого. — Чувствуешь? Так лучше? Безопасно? — Да… — она могла только кивать, ее руки впились в его плечи. — Так… даже лучше… Очень… чувственно… Он вел ее к кульминации не скоростью или силой, а выдержкой и мастерством, постоянно следя за ее реакцией. Когда ее тело начало содрогаться в оргазме, он тут же последовал за ней, его собственное окончание было тихим, глубоким и полным облегчения. Он рухнул рядом с ней, стараясь не придавить, и сразу же потянулся к ее животу, чувствуя, как их малыш снова шевелится, словно выражая одобрение. — Вот видишь, — тяжело дыша, прошептал он. — Можно и так. И даже… по-своему прекрасно. — Да, — она повернулась к нему и поцеловала в уголок губ. — Потому что это с Инхо. Всегда прекрасно.

***

Первые месяцы в роли родителей пролетели в счастливом, но изматывающем хаосе. Инхо, видевший в жизни всякое, был сломлен крошечным существом, которое орало ровно в три ночи и улыбалось ровно в шесть утра. Анна целиком ушла в заботу о сыне, и хотя их любовь никуда не делась, она ушла на второй план, уступив место усталости и сиюминутным потребностям младенца. Их ласки ограничивались сонными поцелуями у плиты на рассвете, быстрыми объятиями в коридоре и иногда чувственным петтингом перед сном, который обычно заканчивался тем, что один из них засыпал раньше другого. Но однажды ночью все изменилось. Малыш, наконец-то, проспал пять часов подряд. И они проснулись одновременно от этой непривычной тишины. Лунный свет падал в спальню, освещая их лица. Они лежали, смотря друг на друга, и годами выстроенный контроль Инхо дал трещину. — Я так по тебе скучал, — его голос прозвучал хрипло, почти как стон. Он не говорил о бытовой близости. Он говорил о ней. О той дикой, всепоглощающей страсти, что связывала их. — Я тоже, — прошептала Анна в ответ, и ее рука сама потянулась к нему, нежно, но решительно скользя вниз по его животу. Больше слов не потребовалось. То, что началось дальше, было не любовью, а сражением. Голодным, яростным, долгожданным сражением двух тел, тосковавших друг по другу. Он перевернул ее на себя, и она оказалась сверху, ее волосы падали ему на лицо, как серебряный занавес в лунном свете. — Нежно, — выдохнул он предупреждающе, его руки впились в ее бедра, но не чтобы остановить, а чтобы направлять. — Осторожно. — Нет, — она покачала головой, ее глаза горели в полумраке. — Сегодня нет. Не нежно. Я хочу все. Как раньше. Я могу. И он сдался. Сдался под натиском ее воли, под напором собственного дикого желания. Он перевернул ее, прижав к матрасу, и вошел в нее одним резким, глубоким движением, от которого они оба застонали. Она от давно забытой интенсивности, он от блаженства и страха сделать ей больно. — Инхо, давай! — она подняла бедра навстречу ему, ее ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже, еще глубже. — Не останавливайся! Пожалуйста! Он потерял остатки рассудка. Его движения стали резкими, властными, почти грубыми. Он впивался губами в ее шею, плечо, губы, заглушая ее стоны своими поцелуями. Это был не секс. Это было утверждение, воссоединение, возвращение друг другу после долгой разлуки. — Моя, — рычал он ей в ухо, его руки сжимали ее так, что, казалось, останутся синяки. — Только моя. Всегда. — Твоя! — она кричала в ответ, ее тело трепетало под его яростными толчками, отзываясь на каждое движение. — Всегда твоя, Инхо! Они двигались навстречу друг другу, как два шторма, два голодных зверя, пытаясь за один раз наверстать все потерянные месяцы. Их кульминация настигла их одновременно взрывная, оглушительная, вырывающая из груди крики, которые они тут же глушили друг о друга губами, боясь разбудить сына. Они рухнули рядом, тяжело дыша, их тела были мокрыми от пота, покрытыми следами страсти. Инхо сразу же потянулся к ней, прижал к себе, чувствуя, как бешено колотится ее сердце в унисон с его собственным. Они лежали так, постепенно приходя в себя, и тут из радио няни донесся легкий шорох, а потом — сбивчивый, неуверенный, но абсолютно четкий звук: — Па… Па… Инхо замер. Его дыхание остановилось. Он не поверил своим ушам. Звук повторился, настойчивее —Па-па! Анна медленно подняла голову и посмотрела на мужа. В ее глазах стояли слезы, но на губах играла самая широкая, самая счастливая улыбка, которую он когда-либо видел. — Инхо… — прошептала она, ее голос дрожал от счастья. — Ты первое… Он сказал первое слово. Она коснулась его щеки. — Инхо меня победил. Окончательно и бесповоротно. Он не смог ничего сказать. Он просто притянул ее к себе, спрятав лицо в ее шее, и она почувствовала на своей коже редкие, скупые, горячие капли его слез. Слез не боли, не гнева, а абсолютного, безоговорочного счастья. Он получил все, о чем даже не смел мечтать. И его сын, его плоть и кровь, только что назвал его своим первым словом. Папой.

***

Вечер в их доме на Чеджу был тихим и уютным. В гостиной пахло свежим бельем и теплом. Анна аккуратно складывала стопки детских вещичек, еще теплых от утюга, а на ковре разворачивалась настоящая битва. Инхо, могущественный и грозный Фронтмен в прошлой жизни, теперь на четвереньках ползал за своим непоседливым сыном, изображая то ли медведя, то ли разъяренного тигра, к огромному восторгу малыша. Чжунхо визжал от восторга, пытаясь уползти от отца, как вдруг остановился, сел на попу и, тыча пальчиком в могущественную спину Инхо, радостно прокричал на весь дом: — Лошадь! Папа — лошадь! — и залился счастливым, беззаботным смехом. Воздух в комнате застыл. Инхо замер на четвереньках. Казалось, даже часы перестали тикать. Медленно, очень медленно он выпрямился, повернулся и сел на ковер. Его обычно бледное, невозмутимое лицо залилось таким густым, багровым румянцем, что могло бы посоперничать с флагом Китайской Народной Республики. Анна застыла с маленькой распашонкой в руках, закусив губу до боли. Ее мозг лихорадочно искал оправдание. — Кхм… Чжунхо, милый, — она подошла и присела рядом с ними, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Папа… он сильный. Как лошадка. Но он не лошадка. Он папа. — Папа лошадка! — с непоколебимой уверенностью повторил малыш и счастливо прильнул к боку своего смущенного донельзя отца, обнимая его за шею. Инхо закрыл глаза, молитвенно подняв взгляд к потолку. Беззвучно, одними губами, он произнес, глядя на жену: — Внешность моя… но вот язык… прости меня, Будда, это твоё Анна! Анна, поймав его взгляд, ответила ему такой же беззвучной, дерзкой фразой, ее глаза блестели озорством: — А лошадка сегодня хочет, чтобы наездница поласкала ее хвостик ртом и ублажила как бога? Его глаза вспыхнули. Без тени улыбки, одними губами он отрезал: — Она не хочет. Лошадь требует! — Он резко встал, подхватив на руки хохочущего сына. — Только уложим спать наше слишком много знающее дитя. Процесс укладывания занял вечность. Чжунхо, чувствуя необычную энергетику родителей, капризничал и не хотел засыпать. Но вот, наконец, в детской воцарилась тишина. Инхо вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. Он снял очки, медленно протер их краем рубашки и положил на полку. Потом повернулся к Анне. В его глазах горел тот самый, знакомый ей до дрожи, огонь. — На колени, — его голос прозвучал низко и неоспоримо. — Перед своей лошадью. Сейчас же. Она, не раздумывая, опустилась на колени на мягкий ковер, ее глаза блестели преданностью и возбуждением. Он медленно расстегнул ширинку брюк. — Ты знаешь, что делать, — сказал он, его рука легла на ее затылок, не давя, но направляя. — И помни. Лошадь сегодня не в духе. Она требует полного повиновения. Она кивнула, ее губы уже ждали его. Она начала медленно, почти благоговейно, как того требовал ее «хозяин». Ее язык скользил вдоль его длины, ее губы сжимались вокруг него, ее руки легли на его бедра, ощущая, как напряжены его мышцы. — Медленнее, — прошипел он, его пальцы вцепились в ее волосы. — Не торопись. Это не гонка. Это ритуал. Она послушалась, замедлив темп, заставляя его стонать от нетерпения и наслаждения. Он смотрел на нее сверху вниз, на ее преданное лицо, на губы, обхватившие его, и его дыхание становилось все тяжелее. — Так… — он выдохнул, когда ее движения стали более уверенными, более настойчивыми. — Вот так. Хорошая девочка. Хорошая наездница. Он позволил ей продолжать, пока его колени не задрожали. Тогда он мягко, но твердо отстранил ее. — Хватит, — его голос был хриплым. — Теперь лошадь хочет сама прокатить свою наездницу. Он поднял ее с колен, уложил на ковер перед камином и сбросил с нее одежду одним ловким движением. Его ласки были властными, требовательными, но в них не было былой грубости. Только уверенность и страсть. — Ноги на мои плечи, — скомандовал он, входя в нее одним плавным, но глубоким движением. — Дай мне всю себя. Она послушалась, обвивая его ногами, позволяя ему проникать максимально глубоко. Его ритм был неистовым, но выверенным — он знал каждую ее точку, каждый изгиб, каждую реакцию. — Кричи, — приказал он, наклоняясь к ее уху. — Кричи, какая я у тебя лошадь. Сильная? Выносливая? — Да! — она закричала, ее ногти впились в его спину. — Самая сильная! Самая лучшая лошадь! Инхо! Его имя, вырвавшееся у нее в пиковый момент, стало для него сигналом. С низким, победным стоном он достиг кульминации, заполняя ее собой, его тело обмякло на ней, но он тут же перевернулся на бок, прижимая ее к себе. Они лежали, тяжело дыша, прислушиваясь к потрескиванию поленьев в камине и тихому посапыванию сына из радио няни. — Прости, — прошептала она ему в грудь. — Я больше не буду учить его таким словам. Он рассмеялся, глубоко и счастливо, и поцеловал ее в макушку. — Неважно. Главное, что он знает его папа всегда будет для него сильным. И для его мамы — тоже. — Он обнял ее крепче. — Даже если иногда в виде лошади.

***

Спустя несколько месяцев они вновь ступили на мостовые Венеции. Воздух был напоен тем же запахом моря, кофе и истории, но теперь с ними был их маленький сын, Чжунхо, который не слезал с рук отца, лишь изредка перебираясь к матери, чтобы потереться о ее щеку и бросить Инхо победоносный взгляд, как будто говоря: «Она моя!». Они сняли тот же номер-люкс, что и в их брачную ночь, а на этаж ниже — еще один, для себя. С помощью любезной администрации они нашли проверенную няню на ночь. Прощаясь с сыном, Анна поцеловала его в макушку: — Спи крепко, наше солнышко. Мама и папа… освежат память. Как только дверь их номера закрылась, атмосфера изменилась. Воздух стал густым и сладким, как вино. Инхо прижал ее к двери, его губы нашли ее шею, а руки уже скользили по знакомым изгибам. — Инхо такой голодный, — постанывая от его ласк, прошептала она, запрокидывая голову. — Когда дело касается тебя, я всегда голоден, — его голос был низким и густым. Он обхватил ее обнаженную грудь, его пальцы потерли чувствительные соски, заставляя ее вздрогнуть. — Голоден до твоего вкуса, твоих звуков, твоего тела. Ее глаза упали на небольшой столик, где стояла корзина с нарезанными фруктами и баллончик со взбитыми сливками, который они захватили с ужина. —Я хочу попробовать совместить, — игриво кивнула она в сторону угощений. — Еду и занятие любовью. Он засмеялся, низко и глубоко, и снова приник к ее соску, слегка прикусывая его. —О боже… твой энтузиазм сводит с ума, — прошептал он, давая ей полную свободу действий. — А новые позы? Ты же не забыла? — Десять. Как всегда, — ее глаза блестели вызовом. — Если Инхо, конечно, не устанет заниматься любовью до утра. Он оторвался от ее груди, и в его взгляде вспыхнул знакомый ей огонь. — Забыла, глупышка? Выносливая лошадь не устает. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Их ночь превратилась в чувственный, сладкий пир. Поза 1: «Десерт на полу». Он усадил ее на мягкий ковер перед камином, встав на колени перед ней. Она взяла баллончик и нанесла густую струю взбитых сливок себе на грудь и живот. — За твою дерзость, — прошептал он, наклоняясь и слизывая сладкую пену с ее кожи, его язык оставлял горячие следы. — И за то, что заставила меня ждать целый день. Поза 2: «Сладкие ножницы». Он уложил ее на спину, а сам лег рядом. Она нанесла сливки на внутреннюю сторону своего бедра и его. Их ноги переплелись, а он вошел в нее, двигаясь медленно, пока сливки таяли от тепла их тел. —Ч увствуешь? — он дышал ей в губы. — Сладко и липко… как наши с тобой грехи. Поза 3: «Фруктовая наездница». Он сел в кресло, а она оседлала его, взяв в руки ломтик спелого манго. Она медленно ела его над ним, позволяя соку капать на его грудь, а затем слизывала его, двигаясь в том же ленивом, соблазнительном ритме. — Манго… твое любимое, — стонал он, его руки впились в ее бедра. — Но сейчас ты вкуснее. Поза 4: «У зеркала со сливками». Он подвел ее к большому зеркалу, встал сзади и нанес холодные сливки на ее спину и свои пальцы. — Смотри, — приказал он, входя в нее и размазывая сладкую белизну по ее коже. — Смотри, как мы становимся одним целым. Сладким и невозможным. Поза 5: «Радуга вкусов». Он уложил ее на край кровати, разложив на ее животе и бедрах кусочки киви, клубники, ананаса. Он ел фрукты с ее тела, чередуя укусы с поцелуями, а затем вошел в нее, заставляя ее чувствовать каждый сладкий взрыв вкуса на своем языке. Поза 6: «Венецианский мост». Он помог ей встать в позу мостика, поддерживая ее за спину, и нанес сливки туда, куда обычно не решался. Его ласки языком были медленными, мучительными и сладкими до безумия, пока она не взмолилась о пощаде. Поза 7: «Шепот и клубника». Он положил ей в рот ягоду клубники и поцеловал, раздавливая ее между их губами, пока его тело медленно, глубоко двигалось в ней. Сладкий сок тек по их подбородкам, смешиваясь с потом. Поза 8: «Власть и шоколад». Он использовал растопленный шоколад, чтобы привязать ее руки к изголовью кровати (конечно же, неплотно, чтобы она могла высвободиться). Его власть над ней в этот момент была абсолютной и сладкой. Поза 9: «Воссоединение». Он освободил ее, перевернул на живот и лег сверху, их тела были липкими от сладостей, но это не имело значения. Его движения стали интенсивнее, яростнее. — Моя, — рычал он ей в ухо. — Вся в сливках, в фруктах, в шоколаде… но вся — моя! Поза 10: «Прощение и нежность». Он перевернул ее на бок, прижал к себе спиной и вошел в нее, обвив рукой и прижав ладонь к ее животу. Все сладости были давно стерты, осталась только чистая, животная страсть и нежность. — Всё еще голоден? — выдохнула она, чувствуя, как его тело напрягается в финальном рывке. — Всегда, — прошептал он перед тем, как их крики смешались воедино. Они рухнули на липкую, сладкую простыню, тяжело дыша. — Надо… принять душ, — выдохнула она, облизывая губы, на которых остался вкус шоколада и его. — Позже, — он притянул ее к себе, не обращая внимания на липкость. — Сначала я хочу просто полежать с тобой. Моя сладкая, безумная жена. За окном занимался рассвет, окрашивая воду каналов в розовый цвет. Где-то на этаже выше тихо посапывал их сын. А они лежали в обнимку, липкие, уставшие и абсолютно счастливые, зная, что их любовь с годами становится только слаще.

***

Спустя несколько недель после возвращения из Венеции в их доме на Чеджу вновь воцарилась тихая, тревожная атмосфера ожидания. Анна снова чувствовала себя странно. Знакомая усталость валила с ног с самого утра, а от запаха любимого манго и мятной зубной пасты слегка подташнивало. Но на этот раз к привычным симптомам добавились новые, странные пристрастия. Ее непреодолимо тянуло на острое кимчи и хрустящие куриные ножки, которые она поглощала с невиданным аппетитом. Она сомневалась, боялась поверить в лучшее. Но сердце бешено колотилось в груди, когда она заперлась в ванной с маленькой картонной коробочкой. Три минуты ожидания показались вечностью. И тогда она появилась. Слабая, но четкая вторая полоска. Желанная. Прекрасная. Сердце Анны запрыгало от радости. Она вышла из ванной с самой игривой, самой счастливой улыбкой, какая только могла быть на ее лице. Инхо сидел в своем кресле у окна, погруженный в изучение каталогов элитных детских садов для Чжунхо, его брови были сдвинуты в строгой концентрации. Она бесшумно подошла к нему сзади, обвила руками его шею и нежно провела кончиком носа по его коже, ощущая, как он вздрагивает. Потом ее губы нашли его мочку уха, и она слегка прикусила ее, вызвав у него тихий, сдавленный стон. — Нет… не… не сейчас, малышка, — притворно-слабо запротестовал он, его голос был хриплым. — Инхо занят. Очень важное дело. — Инхо ищет садик для нашего маленького принца? — прошептала она ему прямо в ухо, проводя кончиком языка по его ушной раковине, чувствуя, как его тело напрягается от желания. — Да… да… — он с трудом выдохнул, его пальцы сжали страницы каталога. — Тогда я должна предупредить, — ее голос стал мелодичным, полным тайны, — чтобы Инхо искал два места. Он замер. Его пальцы разжали бумагу. Медленно, очень медленно он повернул голову, чтобы посмотреть на нее. В его темных глазах читалось недоумение и зарождающаяся, почти пугающая надежда. — Два? — с легким подозрением переспросил он, его взгляд изучал ее сияющее лицо. В ответ она взяла его большую, сильную ладонь в свои маленькие руки и мягко прижала ее к своему еще плоскому, нежному животику. — Да. Инхо снова сделал меня беременной. Внутри нас… растет еще один малыш. На его лице произошла целая буря эмоций. Недоверие, шок, оглушительная радость. Он резко вскочил с кресла, подхватил ее на руки и закружил по комнате, осыпая ее лицо, шею, плечи бесконечными, прерывистыми поцелуями. — Боже… Боже правый… — он повторял это снова и снова, его голос дрожал от переполнявших его чувств. — Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, Анна. — И я… — она обвила его шею руками, прижимаясь лбом к его лбу, их дыхание смешалось. — Я люблю Инхо. Больше всего на свете. Он наконец опустил ее на ноги, но не отпускал, продолжая держать в объятиях, как самый дорогой и хрупкий груз. — Ну что? — она кокетливо подняла на него глаза, ее пальцы играли с воротником его рубашки. — Инхо будет сегодня нежно меня любить в постели? Он рассмеялся, счастливо и глупо, и прижал ее к себе еще крепче. — Только нежно, — прошептал он, его губы коснулись ее виска. — Только осторожно. И только тебя. Всегда только тебя. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Он вел ее в спальню не как пленницу, а как бесценное сокровище. Каждое его движение было выверенным, полным благоговения. Он уложил ее на кровать, как фарфоровую куклу, и сам опустился рядом на колени. — Позволь мне, — его голос был тише шепота. Он начал с поцелуев. Легких, как прикосновение крыла бабочки, он целовал ее веки, скулы, уголки губ. — Ты так прекрасна. Вся светишься изнутри. — Это из-за тебя, — выдохнула она, запуская пальцы в его волосы. Его руки скользнули под ее одежду, но не срывали ее, а медленно, сантиметр за сантиметром, обнажали кожу, сопровождая каждый момент новым поцелуем. Он словно заново узнавал каждую клеточку ее тела, каждую родинку, каждый шрам. — Здесь? — он спросил, его пальцы легли на пояс ее штанов, ожидая разрешения. — Да, — кивнула она, приподнимая бедра, чтобы помочь ему. Когда они остались полностью обнаженными, он не набросился на нее. Он просто лег рядом и притянул ее к себе, чтобы их кожа соприкасалась по всей длине. Его рука легла ей на живот, ладонью вниз, как бы защищая и благословляя то, что росло внутри. — Вот так, — прошептал он, входя в нее не резким толчком, а плавным, невесомым движением, словно боясь потревожить хрупкое равновесие. — Медленно. Осторожно. Для нас троих. Он задал ритм — медленный, глубокий, почти гипнотический. Каждое его движение было продуманным, направленным не на собственную страсть, а на ее удовольствие и комфорт. Он постоянно следил за ее лицом, шепча: — Все хорошо? Скажи, если что-то не так. — Все прекрасно, — она отвечала, ее глаза были закрыты, а на губах играла блаженная улыбка. — Так… так хорошо, Инхо. Он ласкал ее всю, как будто впервые. Ее грудь, ее бедра, ее шею. Его поцелуи были слаще меда, а прикосновения нежнее шелка. Они не стремились к яростной кульминации; они наслаждались самим процессом, единением, безмолвным разговором двух любящих душ. Когда волна наслаждения наконец накатила на них, она была не взрывной, а разливающейся по всему телу теплой, ласковой волной. Они замерли, глядя друг другу в глаза, и в тишине комнаты прозвучал их синхронный, прерывивый выдох. Он не отпускал ее, оставаясь внутри, и просто лежал, прижимая ее к себе, его рука по-прежнему лежала на ее животе. — Спасибо, — прошептал он ей в губы. — Спасибо за наш маленький подарок. За нашу семью. — Это ты подарил мне все это, — она поцеловала его в ответ, легкий, нежный поцелуй. — Мой сильный, нежный Инхо. Мой любящий муж и отец моих детей. Они заснули в самых тесных объятиях, как будто боялись потерять друг друга даже во сне. И на этот раз их сон охраняли не страшные тени прошлого, а светлое, радостное будущее, что тихо росло под сердцем у Анны.