Семь миль вдоль северной границы

Space in your eyes — Constant Smiles

      Слух загнанного зверя. Чутьё, обострившееся под чужими когтями. Весь мир концентрируется на нотах обстоятельств и медленно отступает, даёт свободу своим звукам. Они окружают со всех сторон — особенно, когда куртка жмётся к гладкой поверхности огромного окна — и на мгновенье превращаются в визг перематывающейся в фотоотсеке плёнки. В замедленном ритме театральной сцены, перед неожиданной поломкой нескольких органов чувств, Уэнсдей успевает оценить несколько вещей: потный запах мужского тела, звонкий треск стекла и изменившуюся погоду за окнами. Тонкими паутинами охватывается вся поверхность прозрачного барьера, и твёрдая материя дребезжит от давления. Точка приложение физической силы сбегается к грудным позвонкам и с воем лопает микрочастицы, отделяющие помещение от улицы. Перед тем как вылететь из окна, мозг подкидывает варианты безопасного приземления и выводит перед глазами скромное заключение:

«Погода сегодня не лётная»

      Это в её стиле: верить в себя, как в идеальную модель человеческого тела без изъянов и выбоин. В её стиле доверять моменту и математике, складывающейся в голове процентами вероятностей. Цифры перемежаются между собой, как конфеты в трясущейся пиньяте, но в последний момент загораются красным, подсказывая, что в этот раз без потерь уйти не получится.       Уэнсдей, сложенная, как бумажный самолётик, устремляется вниз. За ней летят острые осколки и падают на землю крупные капли дождя. Как звучит жизнь становится известно ровно в тот момент, когда стекло с визгом рассыпается по улице, а человеческое тело, прижавшись к асфальту, обессиленно замирает в неестественной позе. От сильного удара о землю голова наполняется новыми полутонами. В глазах темнеет. Вой сирен сливается в диссонанс несопоставимых тональностей, децибелы норовят разорвать перепонки. Всё это кажется мучительной пыткой для разума, что остался один на один с грязной музыкой жизни. Как в дешёвой стереосистеме, звук перекатывается неравномерно, прерывается, когда в нём особенно нуждаются.       Прижимаясь щекой к шершавой поверхности, Аддамс видит, как багровое пятно расползается в стороны. «Всего лишь поверхностные вены», — констатация факта пропитывается конденсатом вечернего воздуха. Сирены, взявшие на себя лейтмотив, звонко выводят мелодию, оставляя на фоне тихое журчание под ухом. Со скоростью, неведомой нормальной физиологии, кровь обдаёт кожу теплом и успокаивающе бурлит, становясь перкуссионной партией. Субстанция липнет к волосам, застревает на воротнике одежды и останавливается резким прижатием виска к мокрому асфальту. Несмелые движения отдаются в теле резкой болью. Взгляд, по краям заполнившийся виньеткой винтажной фотографии, цепляется за лужи на асфальте и потухает, напоследок замечая, как переливаются сирены полицейских и скорых машин.       Отдифференцировать происходящее тяжело — глаза постепенно затягиваются дымовой завесой. Зрение рассеивается в глубине тьмы, оставляя слух наедине с неизвестностью.       Тогда Уэнсдей понимает, насколько жизнь громкая.       На первый день недободрствования, когда пульс перестаёт шалить патологическими ритмами среди витиеватых коридоров больницы, жизнь проясняется несколькими пунктами: на виске и переносице теперь полосы шрамов, во рту — вкус тёплого металла.       Стены палаты отливают молочным оттенком слоновой кости, давят дороговизной на уязвимое сознание. Страховка всецело покрывает лечение, но совсем не выплачивает моральный ущерб, нанесённый ярким интерьером.       Это была не жизнь, а сплошные издержки нервных клеток на людей без чувства вкуса. Она не приходила в сознание: постоянно витала где-то далеко, куда не доставал надоедливый трепет и плохо ловил интернет. Возвращаться в объятья настоящей жизни было глупо: видения, потерянные на жёлтых страницах чужих тайн, обуяли изнутри, заманили в чертоги собственного разума в момент слабости тела. Уэнсдей наблюдала за жизнью со стороны, старательно сливаясь с больничным интерьером.       Кожа с каждым днём становилась бледнее, синяки на лице приобретали желтоватый оттенок и со временем исчезали, оставляя торчащие нити швов. Аддамс знала, что дар не вернётся даже под страхом смерти и потому не отзывалась, продолжая пребывать телом в непробудной коме. Однокурсники взволновано заглядывали в палату, мать тоскливо стирала мокрую дорожку с щеки, врачи напряжённо поджимали губы, но девушка всё равно не реагировала на тщетные попытки вернуть её к жизни.       Она хотела решить сама, когда настанет момент триумфального возвращения из лимба. Это произошло ранним утром, когда свет просачивался сквозь занавески и щекотал ровную линию носа. Уэнсдей не торопилась открывать глаза: знала, что за этим последуют вопросы, прикосновения и потоки бессмысленных сантиментов. Шум улицы, исчезнувший из головы на несколько недель, отозвался тоскливой ностальгией, но тут же перекрылся флёром духов — знакомых до рвотных позывов.       Под влиянием воспоминаний глаза открываются и загораются искрами тлеющего костра. Зрачки ползут к периферии радужек, перекрывая и без того непроглядную тьму. Дыхание учащается, норовит сорваться с губ вздохом, но Аддамс посильнее сжимает простынь и вредно вскидывает подбородок, готовясь к очередной перепалке со своим незакрытым гештальтом.       Фантомной тяжестью натянулись мышцы голеней. Боль проснулась вместе с телом и скромным разрядом тока прошлась по пояснице, напоминая о том, что на спине — целая история, рассказанная в смелых мазках гематом. Яркий свет ослепил глаза на мгновенье, заставив те вновь спрятаться за веками, но в итоге всё равно проиграл искреннему любопытству. В этот ранний час вместе со светом, льющимся на неё с каким-то извращённым наслаждением, появилась Лариса Уимс — бывшая директриса изгойской академии, роковая женщина и загадка, разгадать которую Аддамс так и не смогла.       Она.       Возникла неожиданно — ровно так же, как и исчезла из жизни целого штата. Уэнсдей назвала бы это простейшим законом физики, базовым курсом математики, в котором одна Лариса равнялась тысяче жизненных проблем. Как голова гидры: убиваешь одну Уимс, и вместо неё возникает новая — более сильная, противная и высокомерная. В тот момент Уэнсдей показалось, что её основным органом чувств стала спина — на неё пришлись все первые впечатления: спиной сломанное тело прижималось к мокрому асфальту психбольницы; спиной девушка, собранная по кусочка, ластилась к мягкой подушке больничной койки.       И вот она, непотопляемая ненавистью гроза Невермора, вновь пыталась избежать нежеланную встречу со своим неразговорчивым прошлым. Жёлтые пятна, расползшиеся вдоль позвоночника, напоминали рисунок на туловище гепарда. Лицо покромсанное стеклом не шло на поводу у эмоций: когда гематомы жалостно подвывали, она и бровью не вела, лишь смотрела исподлобья на ту, что исчезла из её жизни так же стремительно, как и появилась в ней.       Уимс лицемерно улыбалась, бросаясь заранее тирадами шуток. Красовалась в белоснежной обители своего непробиваемого образа и внимательно смотрела на то, как её бывшая студентка пятилась к изголовью.       Аддамс перекрыла испуг и непонимание колкими фразами, вознесла перед собою щит, чтобы больше не упустить удар, который может нанести женщина. Спрятав в равнодушии нестерпимую боль, девушка повернула голову вбок, чтобы увидеть вчерашний букет от Энид. Чёрные лепестки сыпались на поверхность тумбы, кокетливо посматривали в её сторону, напоминая о том, что от настырного внимания Уэнсдей не уйти; некоторые листья опадали прямо на пол, где покоился эмалированный таз — на случай, если станет совсем плохо.       Прижавшись спиной к изголовью кровати, девушка старательно молчала. Момент, когда помещение охватил воодушевленный голос, стал точкой невозврата: пока Уимс ничего не говорила, оставалась крошечная вероятность того, что она — лишь продукт повреждённой головы. Уэнсдей шумно сглотнула и скривилась, когда по комнате пронёсся голос, напоминающий скрип стекла:       — Поправить подушку? — шутливо уточнила женщина, коснувшись платиновой пряди на виске.       Бессилие окатило холодным потом, напомнив о том, как больно было отпускать из памяти её силуэт. Ирония, неизменная часть их общения, вновь вылезла на первый план, отгородив друг от друга, продлив дистанцию. Там, где речь шла о потерях и травмах, всегда было место защитным реакциям, холодному отчуждению и непризнанному страху в очередной раз попасть в круговорот событий. Уже в то сумасшедшее утро стало ясно — Уимс опять принесла с собой нож, который рано или поздно вспорет брюхо. Обида и ненависть заключили союз, возвели своё детище на алтарь надвигающейся жизни.       Девушка ничего не ответила и только вернулась взглядом к тазу под кроватью. Непреодолимая тоска замедлила нервные импульсы, запретила анализировать причину, по которой умерший человек вновь стоял перед ней. Внутри всё скрутилось тугим узлом раздражения и злобы. По языке, глотке, пищеводу покатился кислый привкус.       Резво перекинувшись через край кровати, она наклонилась над тазом. Тошнота пробрала туловище и болезненно сжала желудок, что и без того был пуст. Кислота охватила ротовую полость, свела жжением выступающие скулы. Миниатюрные слёзки намочили ресницы и упали вниз. Истощённое состояние дало о себе знать в тот момент, когда слабой нельзя было казаться.       Тело лишённое сил не растратилось на стыд — такой опции у Аддамс вообще не было. Чтобы потешить своё драгоценное самолюбие и застать омерзение в чужих глазах, она вернулась в прежнее положение, вытерла рукавом рубахи губы и замерла от того, что женщина напротив всё равно была непреклонна. Даже во внештатных ситуациях.       Уимс театрально закатила глаза и, подойдя ближе, протянула ей белоснежный платок.       Ненависть пробрала всё нутро, обида раззадорила нервные сплетения — тогда кокон чувств было бы не распутать дрожащими пальцами. На периферии сознания теплились предположения о сумасшествии. Сделав засечку в воображаемом блокноте, Аддамс попыталась выявить причину галлюцинаций: неправильно введённый лекарственный препарат — вдруг он являлся причиной атипичного проявления лихорадки.       Аддамс не подавала виду, тяжёлым взглядом буравила призрачный силуэт. Все её терпение концентрировалось на ожидании момента, когда Уимс растворится в воздухе и исчезнет. Но вместо этого больница просто сменилась лесом, медицинский костюм Уимс — безупречным платьем с длинной мантией.       — Вы в Ад весь свой гардероб перетащили? — рукава рубахи оттянулись вниз до кончиков пальцев, чтобы прикрыть намазоленные подушечки. Шрам на виске вредно побаливал, но даже это было не сравнимо с той резью, что вызывал самодовольный, проницательный взгляд синих глаз.       Уимс сменилась в лице, заботливо уточнила о самочувствии — хотя, конечно, оно бы не остановило её, — и села на своё прежнее, директорское место. Она с наслаждением читала досье своей бывшей студентки, на каждом промахе саркастично хмыкала и качала головой. Уэнсдей плохо понимала происходящее, но в одном была абсолютно уверена: теперь она по уши в выгребной яме.       Зарывшись по макушку в привычную иронию и колкие шутки, Уэнсдей приступила к защите своей крепости, едва не сломавшейся под натиском психики, но женщина, уверенная в своём «я», надоедливая до безобразия, доставшая её даже из могилы, на это всё больше не велась и просто самодовольно улыбалась. Лариса рассказывала всё так спокойно, словно всё это было в норме вещей.       Новый духовный проводник — новые травмы.       — У меня нет костей. Твои удары мне безразличны, — довольно заключила Уимс и вскинула подбородок выше, чтобы не проявить уже сейчас сочувствие, что согревало изнутри. Уэнсдей сложила руки на груди и под резвый щелчок женских пальцев вновь оказалась в мягкой постели. — Доброго утра, мисс Аддамс. Набирайтесь сил и помните, что теперь вам никогда от меня не убежать.

***

Girl from the North Country — Bob Dylan, Johnny Cash

      — Я на месте, — пальцы крепко держатся за трубку стационарного телефона, подносят микрофон к посиневшим губам. Козырёк таксофона прячет от вечерних лучей заходящего солнца, оттого она расслабленно прижимается к покоцанным доскам старого мотеля и замирает в ожидании ответа. Скрывая взгляд в тени одноэтажного здания, девушка теребит провод, закрученный в спираль, и дожидается ответа на том далёком, недостижимом конце.       Поначалу мужчина молчит, выдавая себя лишь скрежетом кухонной утвари, а потом в своей непосредственной манере просит подождать ради нескольких манипуляций с туркой. Он никогда не был среди людей, готовых променять тревожную торопливость на спокойные привычки. Поэтому, когда телефон разрывается звонком племянницы, ни одно из запланированных дел не остаётся на заднем плане. Его безумной голове, требующей раскатов электрических разрядов, в вечерней час требовалось хорошее кофе.       И Уэнсдей не осуждает, с благоговением ждёт, когда дядя будет весь во внимании. В любом случае выбора нет.       Тень медленно сползает по доске объявлений, перекошенной порывами ветра. Панели, выкрашенные не раз, продырявлены чьим-то кулаком. Бумаги — порванные, пожелтевшие, прижатые друг к другу, — заполняют всю область, выделенную под них, и ненавязчиво шуршат под прикосновением тёплого потока воздуха. Буквы соединяются в безобразные фразы, фразы — в неинтересные объявления. Листовки с неровными краями истекают растаявшим под солнцем клеем и тихо скрипят, сильнее насаживаясь на канцелярские иглы.       Всё в этом отеле выдаёт пристанище любителей отношений на одну ночь. Неоновая вывеска кокетливо подмигивает проснувшемуся уличному фонарю и потухает, встречая очередной закат на окраине Берлингтона.       Двери со звоном хлопаются о деревянные косяки и с треском сопровождают захмелевшие голоса своих постояльцев. Аддамс оборачивается на громкий разговор, прилетевший из-за угла, и хмурится, готовясь отстаивать свою неприкосновенность у пьяных водителей. Но защищаться оказывается не от кого — голоса принадлежат паре, что была слишком увлечена своими проблемами.       Мужчина, сняв с себя провонявшую футболку, почёсывает бороду и наклоняется к своей спутнице, чтобы прошептать ей что-то до безобразя пошлое. Девушка вскрикивает, почти мурлычет от каждого слова и, когда его тяжёлая ладонь со звонким шлепком опускается на её ягодицу, она осматривается по сторонам, неуверенно заправляет светлую прядь за ухо. Не придавая значения её смущённому румянцу, он запихивает в джинсовый карман шорт несколько бумажных долларов и с хохотом отходит в сторону придорожного кафе.       — Вы как всегда, мисс Аддамс, не ошиблись с выбором ночлега. Очень безопасное место, — саркастично раздаётся сзади, и Уэнсдей тут же оборачивается, удивлённо вскидывая бровь.       Лариса пожимает плечами, отвечая на так и не заданный вопрос, и складывает руки под грудью. Светлая блузка пропускает очертания бюстгальтера, и это совершенно не скрывается от наблюдательности девушки. Шею кокетливо подчёркивает шёлковый платок, прикрывающий аккуратную яремную ямку. Вопросы в голове Аддамс играют в чехарду, перепрыгивают друг друга, желая быть заданными, но так и остаются на задворках сознания. Но, конечно, ей хотелось узнать, почему даже у призрака Уимс была насущная потребность выряжаться.       Понимая, что парой слов в их диалоге не обойтись, Уэнсдей отворачивается и прижимается к зданию другим плечом, не желая видеть довольное лицо женщины. В этот момент из динамика доносится голос дяди:       — Племяшка, — зовёт её мужчина и громко цокает, роняя что-то на пол. Уэнсдей прижимает телефонную трубку к своему лицу, пытаясь расслышать хоть что-нибудь, и закатывает глаза, чувствуя, как Уимс подходит ближе — она наклоняется к её плечу, не желая упустить и толику информации. Обоняние улавливает тонкий аромат неизменного парфюма, от которого по загривку запускается череда мурашек. Аддамс слишком хорошо помнила, как пахло тело той, что теперь была гораздо дальше, чем тысячи километров. — Как всегда, без сучка и задоринки, — хохот бежит по воздуху, ударяет по вискам. — Вся в меня.       — Я допустила ошибку, — с недовольством проговаривает девушка и, сменив позу, опирается подошвой кед в бетонный бордюр. — Я в Берлингтоне, выеду во Франклин только завтра. Заднее левое колесо оказалось проткнуто. Отдала машину в сервис.       — Брось, Уэнди, все прекрасно знают, что ты можешь поставить запаску сама, — мужчина удивлённо фыркает, но тут же замолкает, понимая, что он конкретно напортачил.       — Запасного колеса не…       — Не оказалось, — виновато продолжает за девушку. Он почёсывает лысый затылок, пытаясь что-то вспомнить, и забавно бубнит себе под нос: — Надо же, я и забыл, откуда я угнал эту машину. Вроде это был бар в Чикаго. Или… в Сан-Франциско?       — Когда ты приедешь в Морсс Лайн? — вклинивает вопрос, напоминая дяде о первоначальной причине звонка.       — Думаю… — он затихает, и Аддамс складывает пальцы на переносице, буквально видя, как лицо дяди виновато корчится. — Думаю… Только послезавтра? — неуверенно.       — Послезавтра? — недоверчиво повторяет девушка и тяжело вздыхает, сдерживая в себе возмущения его несерьёзностью. Уимс саркастично фыркает и чиркает металлической зажигалкой где-то позади.       — Тучка, мы с Вещью немного… повздорили с местной полицией и… Ну, в общем, милая, послезавтра мы будем в Морсс Лайне, клянусь своими нейронами. Оттуда двинемся к северной границе в поисках твоей очаровательной подружки-людоедки, — мечтательно заключает мужчина и с шумом отставляет на стол кружку. — К слову, я добыл нам хирургический инструментарий на случай, если она разорвёт нас на части. Правда, шовного материала не так много, но на две пары рук точно хватит. Если оторвёт гол…       — До встречи, дядя Фестер.       Телефон возвращается к крючкам, что подвешивают его на таксофоне. В ушах застывает звук клацающих вдавленных кнопок и шумный хохот мужчины, вновь вляпавшегося в какую-то историю.       — Насколько безопасно вам обоим пересекать границу? — интересуется женщина, когда Уэнсдей отходит в сторону и поворачивается к ней лицом. Футболка надёжно скрывает кулон, подаренный девушке Мортишей, но Лариса точно знает, что за чёрной тканью прячется именно он — из тонкого серебра, с красиво выведенной буквой «W».       — Курите побольше, — произносит Аддамс и, заметив взгляд на своей шее, натягивает на туловище худи. Она небрежно поправляет чёлку — прячет в этом жесте лёгкую дрожь: Уимс красива и отрицать это вечером, после тяжёлого дня просто не хотелось. — Может, сигаретами перебьёте запах ваших духов.       — Разве не ты влияешь на то, как я пахну? Это ведь всё у тебя в голове, — лениво проговаривает Уимс и выпускает облако плотного серого дыма. Облокачиваясь плечом о козырёк таксофона, она внимательно вглядывается в собеседницу и вновь складывает руки под грудью, превращая ткань блузки в волны складок. Лариса была права, и девушка это понимала, но от напоминания о том, что всё это не по-настоящему, в один миг стало тяжело дышать.       Вечер ложится мягким касанием на придорожный район города и укрывает всё вокруг редкими каплями моросящего дождя. Влага скапливается на окнах, волосах, кедах; раззадоривает собой и без того обострившееся обоняние Аддамс. Вывеска, прижатая к стеклянной двери кафе, кривится в ответном взгляде и показывает «открыто». Уэнсдей делает шаг вперёд, подходя ближе к собеседнице.       — А как же ваш долгожданный отпуск?       Уимс догадывалась о том, что эта тема рано или поздно выстрелит и потому отвечать не спешила: Уэнсдей нужно было высказать всё то, что успело осесть на её плечи; осознать всё произошедшее, чтобы признать необходимость чужой помощи.       Аддамс следит за тем, как облако дыма путается в красиво уложенных волосах. Пальцы, покрытые красным лаком, прижимают фильтр сигареты ближе и губы тут же ласково обхватывают его. Пока Лариса играет в молчанку, Уэнсдей прокручивает в голове всё то, что успело произойти за последний месяц весны. В прошлом остался Тайлер, который обрёл семью и вновь её потерял; Пагсли, далеко заблудший в своём желании найти друга. В прошлом осталась Энид — брошенная, беззащитная, отодвинутая в сторону по глупой ошибке. От мысли о подруге, пожертвовавшей собой ради того, чтобы Уэнсдей вновь раздражала всех своим присутствием, в груди всё сжимается.       — Решила, что ты соскучилась, — довольно признаётся женщина, бросая окурок в урну неподалёку. — К тому же, кто ещё может помочь тебе?       — Вы не особо помогали в прошлый раз, — отрезает, поднимая голову. — Кажется, только мешали.       — Попробуй просить получше, Аддамс, — хмыкает. Тёплый ветер касается её белых прядей и окончательно запутывает в них запах недавно выкуренной сигареты. — И будет тебе счастье.       Но девушка уже не слушает: она проходит мимо, оставляя позади очередные нотации и проницательный взгляд, выкарчевывающий из неё всю душу. Проходит мимо, но в воображаемом блокноте делает ещё одну пометку: Уимс окончательно перешла с ней на «ты».       Скромнее места и не придумаешь. Разноцветная плитка на полу переливается глянцем из-за моющего средства. Ряды мягких диванчиков в лучших традициях придорожных Американских закусочных жмутся к большим окнам, открывающим виды на потрёпанную заправку, непримечательный мотель и одинокую полицейскую машину. Энид была в восторге от таких мест — ярких, пёстрых, использующих цвет для маскировки проеденных временем вещей. Уэнсдей кривится и следует к столику в углу, попутно бросая девушке за кассой: «Крепкий чай».       Люди снуют из стороны в сторону, громко смеются и временами посматривают на дальний столик, за которым расположилась она. Уэнсдей, посильнее укутавшись в толстовку, сосредоточено разглядывает карту штата; держит в одной руке карандаш, в другой — маленькую кружку чая. Помещение едва не лопается от звуков. Мужчины большими компаниями сидят на барных стульях, медленно потягивают дешёвое пиво из стеклянный бутылок и заигрывают с официантками. Низкие голоса вынуждают быть на чеку: перочинный нож приятной тяжестью давит на карман джинсов, пальцы уже готовятся к возможной взбучке. Она сильнее стискивает стержень карандаша, надавливает на карту, оставляя на ней жирную точку.       С каждой минутой свет лампочек сильнее бьёт по глазам своим ядовито-красным оттенком. Он отображается глянцевым блеском на гладкой поверхности стола. Уэнсдей задумчиво вздыхает, пытаясь подгадать примерный маршрут Энид, и вдруг прикрывает глаза: дорога до Берлингтона заняла час, но выжала все силы. Шум вокруг сильнее раззадоривает чувство усталости, отчего Аддамс откидывается на спину мягкого диванчика.       — Она бы побоялась пересечь границу там, где ты оставила пометку, — доносится до ушей и в ответ на эту фразу Аддамс не открывает глаза — всё равно знает, кто говорит. — Не бросай жребий. Иди от обратного.       — Я не делаю ставки. Я прихожу к ответу логическим путём, — равнодушно бросает девушка и, открыв глаза, замечает на себе оценивающие взгляды окружающих, для которых теперь она — сумасшедшая.       Сидя на краю противоположного дивана, закинув одну ногу на другую, Уимс театрально закатывает глаза и поправляет платок на шее. Светлая, нарочно выделяющаяся своей неизменимой элегантностью в закусочной обветшалого мотеля, она подпирает кулаком голову. Наблюдая за ней, Уэнсдей понимает: они — прямые, которые не пересекутся ни в одной из плоскостей. Просто потому что в Уимс было много слова «слишком»: слишком привлекательная, слишком умная. В конце концов, слишком мёртвая.       — Так стараешься, что из ушей дым валит, — отшучивается женщина, складывая ладони на столе и подтягивая к себе карту.       Когда Уэнсдей готовится дать сдачу в этом непосредственном обмене любезностями, пространство разрывается пьяным смехом компании, направляющейся к её столику. Аддамс подсчитывает количество потенциальных недругов и понимает: со всеми не справится. Время, потраченное на предугадывание будущего, приближает мужчин, но, когда она встаёт, чтобы проскочить мимо них, перед её туловищем появляется чужая ладонь.       — Сядь, — безапелляционно произносит Лариса, оказавшаяся рядом, на том диване, где до этого Аддамс сидела одна. Чувствуя давление на своём животе, девушка повинуется и устало падает на диван. Уэнсдей хмурится, открывает рот, чтобы возмутиться, но вдруг видит, как улыбки на лицах мужчин пропадают и сменяются задумчивостью. Они проходят дальше и неожиданно для самих себя оказываются на улице.       — Они… — заинтересовано начинает Уэнсдей, — Увидели вас?       — Нет, — кладёт руку на спинку дивана, словно до сих пор отгораживая девушку от возможных угроз. — Просто почувствовали, что подходить к тебе не стоит.       — Не нужно было, — проговаривает, вновь беря карандаш. — Я бы справилась сама.       — Я не сомневаюсь.       Аддамс бросает взгляд на руку, лежащую позади своей спины, и хмурится, наблюдая за тем, как женщина вопросительно вскидывает бровь, словно спрашивая: «Что-то не так?». Тогда девушка не подаёт виду и возвращается к листам бумаги, распластанным на столе. Но в глубине души надеется на то, что Уимс руку в ближайшее время не уберёт.       Безутешные метания — от вероятности к возможности, от процентов к точкам; от названий маленьких городков к номерам длинных трасс; от бесконечного чувства надежды к обострившемуся отчаянию — приводят только к шуму в ушах и тяжести в груди. Время поджимает сзади, толкает в сторону обрыва. Не исключено: опоздать, не успеть, наткнуться на выжженное поле, на котором вместо зарождающейся жизни будет одна земля и копоть. Только бы Энид дождалась. Хоть бы не бросила её одну во всей этой неразберихе жизни.       — Совсем не получается? — участливо интересуется Уимс после молчания длиною в час. — Меня всегда можно попросить о помощи.       Фраза бьёт поддых, выбивает своей возмутимостью воздух из лёгких. Лариса не уточняет, не уговаривает: она предельно уверена в том, что рано или поздно необходимость упадёт на плечи девушки, и та наконец признает всё то, что было очевидно, но всё равно требовало преобразования в слова. Она с первого раза попадает в болевую точку, запускает череду мыслей. Аддамс резво встаёт, складывает карту в рюкзак и долго смотрит на женщину, намекая на то, что разговор окончен.       Когда девушка оказывается в номере, стрелка циферблата переваливается за первый час ночи. Жалюзи со скрежетом опускаются вниз, помещение начинает освещать жёлтый цвет прикроватного светильника. Она садится на край кровати, ровно держит спину, чтобы не выдать себя с потрохами, и поднимает взгляд на стену перед собой. Сколько проходит времени, она не замечает: просто продолжает прятаться от своей головы в подсчитывании линий на разноцветных обоях.       — Зачем вы здесь? — произносит девушка, боковым зрением замечая, как Лариса сидит на кресле в углу комнаты. Аддамс спрашивает не про её присутствие в комнате, и женщина прекрасно это понимает — просто не считает нужным поднимать эту тему сейчас.       — Я сказала не всё.       — Зато я сказала всё, что хотела, — отзывается девушка и встаёт, чтобы пройти в ванную комнату и избежать препарирования себя на отдельные части. Зеркало с разводами воды, с чужими отпечатками пальцев, со следами разбрызганной зубной пасты, отражает свет лампочки и кривляется в ответ на попытки девушки рассмотреть в отражении хоть что-то, что напоминает ей о прошлом. Но изменения буквально на лицо — неаккуратные шрамы бегут по коже, как трещины по сухой земле. Искусанные губы поджаты, косы растрёпаны. Синяки под глазами расплываются бездонными озёрами, щёки превращаются во впадины, которые только сильнее подчёркивает тусклый свет. Усталость никого не жалеет, забирает всё, не оставляя у нутра ничего лишнего; всё, что принадлежит ей, оказывается в цепких руках бессилия, потому, когда она сжимает край раковины, ничего не происходит — боли нет. Усталость обеспечила анальгезию.       Уэнсдей пробует прикоснуться к грязному стеклу, чтобы понять, как далека она от своего ведьминского естества, но вместо сменяющих друг друга видений получает капли крови, капающие на керамическую поверхность раковины. Падающий звук метрономом отбивает каждую секунду, проведённую за пределами своего разума, оттого девушка не торопится — быть в себе — самое худшее из всех возможных состояний.       — Это всегда обмен, — тихо проговаривает женщина, всматриваясь в её лицо в отражении зеркала. Бумажное полотенце оказывается в её руках и тут же прижимается к носу девушки — с личными границами порой можно повременить. Наклонив голову вниз, Уэнсдей не отстраняется, просто ждёт когда кровоточить перестанет. — Хочешь забрать — отдай что-то взамен, — она пожимает плечами, показывая, что эта мысль — фундамент, на котором держится всё мироздание. — Разве ты не поняла это после общения с Ротвуд?       Уэнсдей осознала это раньше, ещё в те времена, когда детство начало медленно отступать, а взрослая жизнь окатила холодной водой. Сказать об этом — перетянуть канат в свою сторону. Аддамс это неинтересно. Аддамс думает о том, что невесомые руки Ларисы выглядят живее, чем её собственные.       Девушка шумно выдыхает, ведёт плечами, словно сбрасывая с них давление правды. Капли опускаются на раковину, разошедшуюся трещинами в разные стороны, и медленно скатываются к сливу, где пропадают в темноте. Уэнсдей приподнимает глаза, чтобы показать, что кровь перестала идти, и вдруг осознаёт: Уимс не хочет проучить, получить выгоду. Единственное, что из раза в раз заставляет её возвращаться — искренняя надежда на то, что у девушки всё наладилось.       — Помогите, — сдаётся, убирая ладони с раковины, и поворачивается к ней лицом. Остаточная багровая струйка катится вниз вдоль верхнего края губы и падает прямо на плитку ванны. Аддамс тыльной стороной ладони небрежно убирает кровь и выпрямляется, готовясь мириться всю оставшуюся жизнь с этим непростительным словом, которое она произнесла.       Уимс часто моргает: на лишние слова не тратится, чтобы не спугнуть. В каждом жесте точно выверенная определённость и знание происходящего. Она не глумится, быстро подстраивается под происходящее и протягивает вперёд ладонь, открываясь первой. Лёгкий кивок стоил Аддамс тысячу нервных клеток и разрушенных стен непоколебимых принципов: знала бы, никогда бы не переступила порог изгойской обители. Но поздно трубить о потопе, когда улицы уже спрятаны под водой. Уэнсдей нерешительно поднимает руку до уровня чужих пальцев; тушуется, когда дело доходит до прикосновения с другим устоявшимся миром. Что прячется в чужих мутных водах, что заставляет настоящее прокручивать одни и те же ошибки — Уэнсдей в очередной раз зависает над пропастью в ожидании, когда её столкнут вниз. Но Лариса не толкает — позволяет девушке самой принять решение.       Предчувствуя контакт живого с материей прошлого, Аддамс вкладывает всю себя в чужую хватку. Пальцами обхватывает тонкое запястье и неспешно поднимает свой взгляд туда, где в синих радужках прячется неспокойное море. Смотрит исподлобья, как на потенциальную угрозу.       А Уимс и дела нет до показного недоверия, потому она позволяет себе скромную улыбку. И наконец показывает девушке то, что было ей необходимо.       Стоит ли игра свечей, когда ценой содеянного становится человеческое начало. Плата за свой выбор сочится кровью с когтистых лап и впитывается в пышущую жаром слизистую глотки. Ненасытившееся нутро урчит от победы над слабым существом, вбирает в себя всё больше и больше. Зверь не знает слова «хватит», всё, что лежит под его когтями; что расходится под ними с лёгким рвущимся звуком, то должно быть в изобилии. Клочья летят в стороны, цепляясь нитями сосудов за кору дерева. Кровь журчит, обжигает язык. Она пачкает тёмную шерсть и брызжет на металлический указатель. Гортанный рёв проносится по окрестностям пограничного пункта, но совсем не того, что долгое время искала Аддамс. Оборотень выл на луну, перекрикивая стаи волков, и всматривался вглубь леса. Словно видел в темноте стволов своё прошлое.       — Ехать в Морсс Лайн бесполезно. Она в другой стороне, — ошарашенно проговаривает девушка, приходя в себя. — Это больше не Энид, — спина натягивается, как струна. Слабость проскакивает в каждом движении, но девушка не даёт ей полностью овладеть телом. Несколько секунд расходуются на то, чтобы подставить лицо под струю холодной воды. — Она опасна. В первую очередь для дяди Фестера. Я не поеду в Морсс Лайн к нему навстречу. Из Франклина сразу направлюсь к границе. Дяде всё объясню потом, иначе — не отвяжется, — сосредоточенная на своих рассуждениях, она не замечает, как произносит всё это вслух.       Уэнсдей понимает, что для неё эта история может закончиться в лесах штата Вермонт. В жестокой реальности нет места финалам из детских сказок, потому в голову лезут самые предсказуемые итоги — смерть от когтей лучшей подруги. Чувство самосохранения должно отработать на «пять», запустив в сосудах реакцию на опасность, но Аддамс никак не меняется — не страшится, не начинает жалеть себя. Страх за близких вынуждает в срочном порядке принять решение — пусть и необдуманное, поспешное, опасное. Всё дело в равнодушии перед собственной смертью: там, где нужно бояться, Аддамс остаётся невосприимчивой. И только страх вновь потерять близкого человека по своей же вине бьёт сильнее всех рисков.       — Повтори? — изумлённо отзывается Лариса и делает шаг вперёд, чтобы оказаться прямо за спиной девушки. — Она разорвёт тебя в клочья и даже не подавится. Даже не смей ехать одна. Ты услышала меня? — девушка тяжело выдыхает, пряча лицо в полотенце. Темнота обволакивает со всех сторон, и впору бы вновь махнуть рукой на нудные причитания со стороны, но отчего-то девушка замирает. Чётко слышит в голосе необъяснимый, непредвиденный надрыв. Паника заряжает воздух крошечной ванны, оголёнными проводами прикасается к коже Уэнсдей. — Аддамс, я спрашиваю…       — Двадцать три года я жила без вашего мнения, — холодно отзывается, глядя на Ларису в отражении зеркала. — Проживу без него ещё столько же.       — Ты не изменилась, — горько хмыкает Уимс и с шумом вздыхает. Крылья носа раздуваются, в глазах кипит злость. Уже в этот момент Аддамс понимает — без потерь этим вечером не обойтись. — Ты отдаляешь всех от себя, лишаешь возможности выбирать самостоятельно, — она тянется к девушке, резко разворачивает её к себе лицом и впивается в худенькие плечи. — Ты эгоистична, Аддамс, и это просто отвратительно.       — Эгоистична? — цепляется за фразу и тут же сжимает челюсть, сдерживая порыв закричать на Ларису в ответ. — Я пытаюсь сделать всё, чтобы отвести дядю в сторону от своих проблем.       — Ты решаешь за другого человека, — почти выплёвывает. — Даже не вздумай сбежать от него. Он сможет защитить тебя, — приближается сильнее. — Если бы той ночью в оранжерее я не оказалась рядом, ты бы была мертва…       Слова бьют наотмашь, и Уэнсдей даже не успевает увернуться. Щёки горят, как от пощёчины, но сильнее ноет там, где в патологическом ритме начинает биться сердце. Уимс попадает в болевую точку, где не дремлет перманентное чувство вины. Девушка застывает, забывает моргать — всё происходит, как в замедленной съёмке. Она медленно опускает взгляд на пальцы, сжимающие её плечи, и почти беззвучно проговаривает:       — Я выжила, — заторможено кивает, вновь прогоняя в памяти те роковые минуты, стоившие Ларисе жизни. — Но ты… Ты умерла.       Она сбрасывает с себя ненужные прикосновения, отшатывается назад, ощущая на глазах неприятную тяжесть. «Ты», обращённое к бывшей наставнице, ломает последний барьер, потому Уимс ответным движением отдаляется. В последний раз оглядывает девушку и, не найдя слов, вновь исчезает.