Семь миль вдоль северной границы

The White Birch — Beauty King

      После обеда, избежав толпы неопрятных водителей, Аддамс беззвучно покинула свой ночлег, выпила двойной эспрессо и, напоследок заглянув под капот, села в машину. Плечи болезненно стягивала усталость, шея через тридцать минут затекла. Радио раздражающе шипело, отказавшись ловить волну, поэтому, когда рядом на пассажирском сидении появилась Она — Аддамс и пальцем не повела. Разговор, произошедший накануне поездки, довёл их до точки невозврата — назад дороги уже не было, но и впереди распласталась пропасть. Молчать — не выход, но возможность разобраться во всем, что услышал; когда узнал слишком многое о человеке напротив; когда различил в его зрачках все оттенки боли. В салоне стояла жара, которую слабо разгонял кондиционер. И если справиться с погодными условиями он ещё мог, то растворить в воздухе бешеное напряжение — нет.       Подожги спичку — и она вспыхнет. Разгорится мелким пламенем от тишины, которая становится слишком густой. От невысказанного, от додуманного на слизистую рта вязко ложится желание договорить; признаться в том, что каждый раз, закрывая глаза, Аддамс видит Смерть, пену сбегающую с губ и глаза, становящиеся на несколько тонов мутнее. Но всё это останется невыясненными обстоятельствами бессоницы, догадками, которыми Лариса попытается объяснить поведение девушки. Просто Уэнсдей не такая — не сильная. Всё происходящее она не может объяснить даже себе.       Тридцать километров под шипящее радио.       Проезжая мимо маленького городка, Уэнсдей впервые поворачивает голову в сторону, замечая прикрытые глаза Уимс, и тут же отворачивается: страшно задержаться на женском лице дольше положенного. Через пару метров машина догоняет парочку подростков, катающихся на велосипедах. Конверсы с треснувшей резиновой подошвой жмут на педали, заставляя ржавую цепь с лязганьем крутиться. Они никуда не спешат, с наивностью наслаждаются друг другом, лёгкостью и горячим ветром, развивающим в стороны их джинсовки. Из карманов шорт торчат смятые лепестки одуванчиков. Заворожённая моментом Аддамс едва отрывается от этой картины и наконец щёлкает поворотником, досадливо замечая, как по груди расползается тяжесть.       Солнце успевает нагреть крышу. Кондиционер в середине поездки перестаёт справляться с обжигающим воздухом. Уэнсдей стягивает с себя рубашку и закидывает её на заднее сидение, где лежит рюкзак и старое охотничье ружьё. Пуговицы упавшей ткани бьются о холодный металл оружия, и этот звук становится для Аддамс успокоением — по крайней мере, там, сзади, всё на своих местах.       Пластиковое горлышко прижимается к губам, оставляет на языке единичные капли воды. Сжимая бутылку в ладони, девушка выпивает всё до дна и с горечью понимает — нужно пополнить запасы. В этот момент впервые испытывает зависть перед призраком, сидящим рядом: Лариса не чувствует перемен в погоде и потому продолжает мирно спать рядом.       На пути — когда федеральная трасса остаётся позади — попадается обветшалая заправка. Вывеска перекосилась лет десять назад, колонки стояли под кривым навесом. Маленький магазин сбоку не вызывал доверия, но жажда была сильнее предостережений.       Дверь машины с гулом открывается, пропуская внутрь ещё более горячий воздух. Джинсы липнут к влажному телу, ткань майки бесстыдно просвечивает затвердевшие соски. Волосы, стянутые в две косы, немного пушатся и развиваются от ветра. Долларовые купюры выглядывают из заднего кармана, кеды шоркают по пыльным плитам, укрытым тенью леса. Аддамс заходит в маленький магазин и сворачивает влево, где на заплесневелых полках небрежно валяются кассеты. Ехать в напряжённой тишине — вредно для мозга, потому она решает, что выйдет из магазина с чем-то, что можно послушать. Пока пальцы медленно перебирают пластиковые коробочки, по спине ползёт оценивающий взгляд. Когда девушка оказывается у кассы, она понимает, кому он принадлежит.       Закинув обе ноги на тумбу, мужчина средних лет покачивается на стуле то в зад, то вперёд. На фоне играет безвкусная попса, под которую подстраиваются движения мужчины. Сальные волосы убраны за уши, между губ — сигарета, выкуренная почти до фильтра. Рубашка с редкими, жирными пятнами расходится в стороны от выпирающего живота. Жестяная банка, зажатая в левой руке, скрипит, привлекая на себя внимания, но Аддамс равнодушна к жалким попыткам запугать её. Она встаёт перед ним, отчётливо ощущая присутствие ещё кого-то.       — И всё, чтоль? — кривится в удивлении мужчина, выкидывая окурок в окно. Он вытирает влажные усы пальцами, отставляет банку пива в сторону и тянется к нагрудному карману рубашки. — Странная ты, — он кладёт пачку сигарет на стол и ухмыляется. — Угощайся, малышка.       Аддамс продолжает смотреть исподлобья, больше заботясь о том, что возле мужчины кто-то стоит — аура вокруг него переполнена. Она достаёт из заднего кармана пару купюр и, не считая их, кладёт на стол.       — Да ладно тебе. Музло ты просто классное взяла. Не задержишься? — он небрежно похлопывает себя по бедру, задерживает ладонь в области паха. Аддамс устало выдыхает, не желая тратить время на очередного зеваку, делает шаг назад и вдруг хмыкает, понимая, что без Уимс и тут не обошлось. — Ты чего дуешься? Сиськи у тебя что над…       Не успевая договорить, он с шумом валится на пол. На грузное тело летит жестяная банка и выливает на его одежду остатки жидкости. Уэнсдей не может сдержать улыбку, оттого хватает кассету и направляется к выходу, прекрасная догадываясь, кто помог мужчине свалиться со стула.       Уже в салоне Аддамс понимает, что не купила самого главного — воду. Забывчивость никогда не была характерной её чертой, но от духоты вокруг клетки мозга очевидно страдают. Она раздражённо шипит, опуская руку на коробку передач, и вдруг натыкается ею на новую бутылку воды.       — Я взяла негазированную, — отзывается Уимс и как ни в чём ни бывало подкрашивает губы, смотря в зеркало над головой. Уэнсдей не может подобрать слов, которые бы описали чувство, разливающееся по груди, и потому она жмурится, объясняя своё поведение ярким солнцем.       Аддамс вставляет кассету в магнитолу, бережно выжимает сцепление и вновь оставляет всю себя на извивающейся дороге. Джонни Кэш тихонько поёт из динамиков и, когда в тон ему начинает подпевать Лариса, девушка впервые расслабленно откидывается на спинку сидения. Каждый последующий километр приближает к границе, вмещает в себя всё больше и больше машин. Загруженная трасса не терпит невнимательности, потому Аддамс старается не зацикливаться на женщине рядом — хотя даётся это с большим трудом. Уимс кокетливо ведёт плечами, разгоняет по воздуху аромат своих духов. По бледным щекам девушки тут же бежит незаметный румянец. Уимс его не увидит, но почувствует. По тому, как поджимаются губы; как подрагивают пальцы на руле; как шумно слюна проходит по горлу.       Поток машин ветром сотрясает обочину. Девушка чувствует вновь подступающую жажду. Бутылка заманчиво поблёскивает, отражая яркое солнце; дразнит девушку своим присутствием в подставке. Уэнсдей кидает скорый взгляд на воду, но решает пока не отвлекаться. Все её мысли концентрируются на встречной полосе, обгоне и скорости.       Уимс замечает все эти детали и потому мягко улыбается. Ловким движением она подхватывает бутылку, избавляет её от крышки и осторожно протягивает к лицу девушки. Аддамс выруливает обратно на полосу, медленно снижая скорость. Между бровей появляется морщинка, вызванная непониманием происходящего, но, когда бутылка оказывается у губ, она поспешно прижимается к ней, чтобы утолить жажду. Вода опаляет прохладой горло, со звуком проходится по языку, капает на подбородок. Лариса внимательно следит за реакцией девушки, чтобы не упустить момент и вовремя убрать бутылку. Когда Уэнсдей кивает, женщина отстраняется и большим пальцем смазывает с подбородка капли, упавшие с горлышка бутылки.       Единственное общение за день подходит к концу, так и не выведя их на серьёзный разговор. Затишье перед бурей — когда что-то неуловимое, но значимое прячется в маленьких деталях. Обе чувствуют, что в краткосрочном перемирии прячется сам Дьявол, что вскоре выйдет наружу, проявит себя в кровопролитной ссоре. Потому Аддамс отодвигается, вздёргивает подбородок и начинает вести себя, как раньше — игнорировать Уимс и крепко сжимать пальцы на руле, чтобы не выпустить в салон машины замурованную истерику.       Лес жмётся к дороге с размытым асфальтом. Линия пути стелется лужами, что дрожат под давлением колёс, и извивается лентой вдоль тонкой обочины.       Границы между небом и землёй не было и всё, что оставалось делать — ориентироваться в моменте, когда лобовое стекло яркой вспышкой освещали машины. Дождь начался, когда солнце спряталось за кучей плотных туч и когда дорога свернула в сторону нужного городка. Капли застывали на окнах, мешая вглядеться в размытые скоростью очертания леса. Свет фар расходился от источника разноцветными столбами, выводя вместо точек прямые линии. Всё переливалось, как в объективе старого калейдоскопа, расходилось акварельными красками на промокших листах истончённой бумаги. Час, проведённый за прослушиванием музыки, что-то надорвал в глубине тела. Оттого Уэнсдей больше не отвлекалась и на тело рядом даже не смотрела: остерегалась того, что пение было только началом запланированной экзекуции.       Руки, плотно сжатые на руле, напряжены. Усталость сковывает суставы фаланг, сводит бессилием связки. Но Уэнсдей не расслабляется, иначе — всё то, что горит ярким пламенем внутри груди, прорвётся наружу и прорастёт кровавыми цветками искренней злости. Кажется, что она — воплощение неразгаданной тайны; что всё вокруг даже и не догадывается о песчаной буре внутри её головы. И всё это такое наивное проявление слабости, что женщина рядом беззвучно усмехается и отворачивается, чтобы не начать раздражать ещё больше.       В следующие минуты Уимс молчит, элегантно подпирает висок пальцами и смотрит на размыленный пейзаж за окном. Уэнсдей хочется спросить, почему в нужные моменты она оставляет её одну, а в такие, как этот — когда хочется побыть наедине с собой — теряется в своей непосредственности и не исчезает. Беззлобная улыбка время от времени касается женских губ, но быстро пропадает.       Дождь размывает картинку за лобовым стеклом, превращая всё в пейзажи импрессионистов. Аддамс бы непременно оценила точность и мастерство художника, если бы под боком не сидело воплощение её самой большой проблемы.       — Ты звонила Фестеру? — вдруг ни с чего спрашивает Лариса, зажигая произнесённым вопросом красную лампочку в голове девушки. Вновь этот бессмысленный разговор. Проблемы, навалившиеся на последнем курсе в академии, дают о себе знать приступами раздражения, отчего в этот раз Аддамс не справляется с собой — громко хмыкает и отрицательно машет головой, показывая всем своим видом «Не вмешивайся». Внимание Ларисы встало поперёк горла, мотивы походят на вынужденную заботу, направленную на достижение цели, но совсем не её — скорее, целей старшей Аддамс. Уэнсдей тошнит от недосказанностей; от догадок, построенных вокруг прошлого. Тошнит от власти, которой пытаются обуять все вокруг. Забота Уимс не кажется искренней, она больше похожа на ювелирный план по манипулированию. Девушка готова сделать ставку на то, что между Ларисой и матерью есть договорённость.       И именно это становится началом конца.       — Это край безответственности, — начинает и ненароком бросает взгляд на профиль — напряжённый, сосредоточенный. — Каждый раз ты руководствуешься своим самомнением, а не логикой. Я повторюсь ещё раз: без Фестера ты погиб…       Фраза обрывается на полуслове рёвом двигателя, набирающего скорость на каждом последующем метре. Уэнсдей вдавливает педаль газа в пол, меняет одну передачу на другую и вскидывает подбородок выше, бросая взгляд в зеркала. Уимс резко поворачивается к ней, смотрит проницательно, пытаясь подгадать отчего произошла смена поведения. Глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, часто моргают, зрачки расширяются, тело вжимается в спинку сидения.       — Уэнсдей… — испуганно отзывается женщина, поднимаясь левой рукой к ладони Аддамс, лежащей на коробке передач. — Что ты…       — Ты была влюблена в мою мать? — чётко проговаривает Аддамс, пока стрелка спидометра переваливается на правый бок.       Машина резво фланирует вдоль проезжей части, разбивает лужи, оставляя после них неглубокие проплешины. Встречная полоса, загруженная автомобилями, подзывает к себе, но Аддамс решает оставить это на последний момент.       Уимс насмешливо фыркает, словно возвращаясь в амплуа вредной директрисы академии, и складывает руки под грудью, всем своим видом показывая незаинтересованность в заигрываниях с жизнью. К тому же, ей и нечего бояться.       — Я задала вопрос, — холодно напоминает девушка и жмёт на педаль сильнее. Ремень врезается в плечо, но все режущие ощущения вмиг притупляются. На ринг вышла она — ослепляющая и первородная злость. Уимс продолжает смотреть мимо неё.       — Хорошо, — соглашается девушка, медленно сбрасывая скорость. Лариса облегчённо выдыхает, но ловит себя на мысли о том, что всё это — театр абсурда, которому не суждено закончиться так быстро — не в стиле Уэнсдей. И тогда Уимс понимает в чём дело: Уэнсдей резко выруливает на середину дороги, брюхом машины сопровождая разделительную полосу.       — Уэнсдей, хватит, — она поворачивается к девушке, кладёт ладонь на бедро, покрытое джинсой, и тут же понимает: положение только ухудшилось. Уэнсдей нервно поглядывает на чужую ладонь на своём бедре и заметно сглатывает. Встречки рьяно сигналят обезумевшей девушке, но ничего не изменяется: двигатель работает на полную мощность. Свист дождя за окнами исчезает, не успевая за скоростью. — Пожалуйста, хватит! — между бровями появляется морщина, которую Аддамс давно не видела на этом лице. Лариса сжимает руку на ноге девушки, прося ту уменьшить давление на газ, но, когда от её прикосновения ничего не меняется, она потеряно выпаливает: — Да.       Двигатель меняет рёв на более спокойные звуки. Машина возвращается в свою полосу и продолжает ехать, как ни в чём ни бывало. Скорость постепенно сбрасывается до значений, которые позволяют оценить вид из окна. Уимс резко убирает руку, вскидывает голову вверх, жадно дыша; испуганно озирается по сторонам.       — Ты просто сумас…       — Не думала, что призраки боятся умереть второй раз, — хмыкает. Тишина, зависшая над головами, отнюдь не стала расслабленной. Уэнсдей сжимает челюсти, чувствуя, что боль в груди не отошла на задний фон: от признания Уимс вообще ничего не изменилось.       — Я боялась не своей смерти, — выпаливает Уимс и резко исчезает, оставляя Аддамс наедине с удвоившимся чувством вины. И прозвучавшая фраза кажется настолько логичной, способной объяснить всё, что в голове тут же начинает греметь сожаление об устроенной сцене.       Как лес окружил со всех сторон, как близко к машине подошли деревья не замечается сознанием, расстроенным собственной ошибкой. Уэнсдей закусывает нижнюю губу, нервно брякает пальцами по рулю, замечая за собой отчётливое проявление человеческих эмоций. И впервые на это становится наплевать. На сжатие кулаков сейчас всё равно нет сил.       Под аккомпанемент разыгрывающихся чувств она замечает, как из глубины леса на машину, сбавившую скорость для преодоления выбоин, мчится чёрный силуэт. Зверь теряет свои очертания среди ночного леса, но Аддамс отчётливо видит горящие глаза и думает: «Энид».       Растерянная, помешанная на спасении подруги, она резко останавливает машину, достаёт с заднего сидения куртку, незаряженное ружьё и выходит на встречу неизвестности. Но опасность оказывается сущим пустяком, когда вместо двухметрового оборотня издалека приносится худенький пёс. При виде охотничьего ружья он резко меняет направление, рассчитывая на человечность девушки. Но Аддамс не до этого. Аддамс чувствует, как ломается мир внутри; как разочарование в себе восходит на пьедестал, становясь абсолютным победителем; как несгибаемый стержень накреняется. Проиграла. В первую очередь себе.       Абсолютное зло берёт своё: ведь сила укрощает слабость, глупость побеждает рациональность; убьёт пса — и нутро окрепнет, вернёт себе власть. Металл ружья клацает, сообщая о готовности выстрелить, и тогда Аддамс вступает в плотные заросли кустарников, начиная погоню за своей потерянной надеждой. Пёс, прихрамывающий на одну лапу, враждебно рычит, спотыкается.       Ствол утыкается в плотный сумрак ночного леса, поблёскивает под скромным светом луны. Пёс злобно скалится, но жмётся спиной к дереву, чуть отводя морду в сторону. Клыки выглядывают из пасти, роняют капли вязкой слюны. Зверь ощетинивается, готовясь к выстрелу; коготками дерёт выступающие из почвы корни; едва скулит, силясь не пустить в ход скупые собачьи слёзы. Он не убегает. Словно становится мерилом оставшегося в ней человеческого тепла. Словно видит в ней своего растерявшегося сородича.       Уэнсдей вскидывает ружьё выше, пряча в лишних телодвижениях непрекращающуюся дрожь. Глазами бежит мимо испуганного, невинного взгляда; вздыхает, готовясь нажать на курок.       Боль щиплет глаза непролитыми слезами, сковывает скулы спазмами; холодной проволокой охватывает бледную шею. Резкий вдох — и ствол утыкается прямо в морду бродячего пса. Аддамс упирается прикладом в плечо и замирает, решаясь вновь вернуть себе ощущение полного контроля над ситуацией. Но вместе с телом начинает дрожать и прицел.       И вроде никчёмное животное не стоит её сомнений, не заслуживает и толики жалости. Оно виновато само раз решило проскочить перед машиной. Естественный отбор на ринге неравных возможностей ведёт счёт, заранее определяясь с победителем. Но Аддамс не стреляет, лишь продолжает трястись от страха перед последствиями своего решения.       Когда взгляд жертвы сталкивается с непроглядной болью в чёрных зрачках, на ствол опускается женская рука, спрятанная за элегантными перчатками. Уимс оказывается где-то сбоку, проницательностью ласкает обездвиженную сущность девушки. Её пальцы мягко поглаживают металл и лёгким движением отводят его книзу, давая псу шанс на спасение. Аддамс смотрит перед собой, позволяя Ларисе опустить ружьё. Шелест травы, разлетающейся в стороны из-за больших лап, приводит в чувство, отчего девушка отмирает.       — Ты найдёшь всё, что ищешь, — правдой проникает в самую глубь нутра: знает, где трепещет уязвимое место, и от чего оно страдает. — Но для этого необязательно терять себя, — и улыбается так, что вся тьма леса расступается в сторону и млеет под нежным светом луны. Уэнсдей сдувает чёлку с глаз и ведёт плечами, расслабляя затёкшее плечо. Белоснежный брючный костюм, как бельмо, выделяется на фоне деревьев. Тогда девушка выдыхает, вздёргивая ворот своей фланелевой куртки.       И в очередной раз следует за женщиной.

***

The Sound of Myself — Disasterpeace

      Франклин встречает машину в полночь, когда от оживлённой трассы совсем ничего не остаётся. Одинокие домики жмутся к зелёным холмам, остерегаясь безлюдной дороги; напоминают павильоны для съёмок фильма нежели живой городок. Лишённые штор и занавесок, обшарпанные с фасада дома не пытаются понравиться проезжающим. Им это не неинтересно со времён безостановочных войн. Волны зелени переливаются позади, высоким ковром, укрывая землю. Вершины холмов склонами перекатываются друг в друга и напоминают гибкие кошачьи спины. Амбары тянутся вдоль дороги, ассоциируясь с выпирающими позвонками искривлённого туловища.       Если не позаботиться заранее о ночлеге, то можно остаться в этих местах без крыши над головой. Здесь нет ни мотелей, ни гостиниц; чужих не любят и не ждут. Поэтому, когда она останавливается у нужного адреса, за занавесками соседних домов загорается парочка любопытных взглядов.       Одноэтажный дом, снаружи больше похожий на неприглядный сарай, ютится на окраине. Некрасивый снаружи, он оказывается вполне чистым внутри, отчего девушка расслабленно выдыхает и бросает у небольшого диванчика рюкзак со своими вещами.       Выбранный наощупь ночлег вмещает в себя маленькую гостиную, ванную комнату, несколько кухонных тумб и две крохотные спальни, на кроватях которых не оказывается матрасов. Уэнсдей не расстраивается — ей неведомо какое-либо чувство относительно неодушевлённых предметов. Она присаживается у своего рюкзака, чтобы достать сменную одежду, и тут же вспоминает шёпот, уткнувшийся ей в спину, когда она закрывала за собой входную дверь.       «Тебе нужно расслабиться», — сказала Уимс перед тем, как раствориться в ночном воздухе. Аддамс с грохотом захлопнула дверь, даже не обернулась — за всё это время она привыкла к тому, что это бессмысленно. Женщина никогда не остаётся дольше положенного, вся она — бесконечное напоминание о том, что у всякого действия есть предел.       Ванная, стены которой прикрыты бежевой плиткой, выглядит чисто, отчего Аддамс решает нарушить свои же правила. Пара ловких движений — и комната наполняется журчащими звуками, накрывается мягким облаком тёплого пара. Аддамс кладёт на пол ружьё, задвигает щеколду двери и выпрямляется, чтобы тут же оказаться напротив зеркала. Она стягивает с себя одежду неспешно — знает, что торопиться больше некуда. Джинсы и майка ложатся на холодную керамику под ногами, вслед за ними соскальзывает тонкое нижнее бельё. Ветер, залетающий через маленькое окошко под потолком, касается округлых бёдер и тянется ладонями выше, осторожно обхватывая маленькую грудь. Волосы водопадом льются вдоль позвоночника, мягкими кистями обнимают поясницу. Ямки над ключицами прячутся в тени, подчёркивающей хрупкость женского тела. Тёмные круги под глазами отливают нездоровой синевой и Уэнсдей концентрируется на них, когда вновь поднимает свой взгляд на зеркало. Собственные пальцы изучающе блуждают по телу, желая то ли зацепиться за что-то, то ли укрыть от внимания свой навязчивый тремор — они скользят по безобразным синякам, царапинам; обнимают поцарапанные бёдра. Девушка последний раз окидывает себя оценивающим взглядом и уходит вглубь пара.       Горячая вода укутывает тело жаром и достаёт почти до подбородка. Единственная лампа одиноко моргает, погружая помещение в тёпло-оранжевый свет. Аддамс прислоняется спиной к эмалированной поверхности и прикрывает глаза, чтобы не видеть, как трясётся собственное тело. Но закрытые веки щедро одаривают приступом паники: расслабиться не получается даже под давлением воды.       Всё вернулось в цикл поражений и непризнанных побед, когда очередная угроза поднялась над сводами Невермора. Было ли в её силах предотвратить всё — неизвестно, но неприятная тяжесть не отпускала до сих пор. Аддамс прекрасно понимала, что название ей — вина. Сколько можно было бы изменить при большом, искреннем желании.       Тело трясёт. Слабые волны расходятся к бортикам, пар идёт отовсюду, но организм не замечает ничего — он истошно о чём-то сигнализирует; пытается выплеснуть наружу что-то до безумия важное. Аддамс прижимает к губам тыльную сторону ладони, слегка прикусывает кожу, чтобы не сорваться.       Редкие капли с шумом спрыгивают с крана, покрытого конденсатом, и ударяются о натянутую гладь воды. Пар движется вдоль щёк, обдаёт пылкими поцелуями челюсть, скулы, лоб. Тысячи непредугаданных обстоятельств утрамбовываются в жизненный контекст прямо на глазах, поэтому, когда настаёт время обдумать всё то, что творится с её хрустальным внутренним миром, в помещении что-то меняется. В ванной становится тесно. Уэнсдей открывает глаза, поддаваясь искромётному желанию избежать одиночества, и растерянно замирает, видя, как вместе с ней теперь тёплую воду разделяет и женщина.       Белые пряди, прихваченные сзади хваткой заколкой, не были привычно уложены и потому немного пушились, прилипая к белоснежной коже. Лицо, лишившееся косметики, вместе с макияжем потеряло и узоры морщин: отдых в пространстве, граничащем между жизнью и смертью, пошёл женщине на пользу — она больше не хмурилась, только изредка цокала и закатывала глаза. Всё в ней было синонимом чистоты и лёгкости, по которым Уэнсдей скучала больше всего.       Гладкая кожа светилась изнутри здоровьем и мягкостью, присущей только женскому телу. Нежная, бархатная, белая; как сливочная шапка искусных пирожных, как самое тёплое место Млечного пути — исконно женское, трепещущее. Уэнсдей сквозь влажные ресницы осматривает линии шеи, касается чёрным взглядом ровных ключиц и ниже не спускается: просто знает, что самое главное спрятано за синевой радужек.       Пар продолжает ползти по стенам, заставляя вымученное страхом сознание расслабиться и прийти в себя. Аддамс поджимает колени к груди, кладёт на них подбородок и осторожно заглядывает за слой плотных облаков, считывая позу Ларисы.       Опираясь обеими руками о бортики ванны, женщина с интересом читает книгу, валявшуюся до этого на одной из немногочисленных полок. Страницы мокнут, покрываются влажным налётом горячего пара. Она вытягивает ноги вперёд, ступнями упирается в стену возле головы Уэнсдей. Аддамс не двигается: приобнимает саму себя за плечи в успокаивающем жесте и делает глубокий вдох: каждое движение — жалкая сублимация. Хочется заскулить от нежности, просыпающейся где-то на самом дне отчаявшейся души, прижаться к аккуратным лодыжкам осторожным касанием.       Одиночество неприглядной тенью сидит в крохотной гостиной, дожидается своего звёздного часа и, вспомнив о нём, девушка впервые теряется. Синяки под глазами тяжелеют, веки наливаются свинцом. Вода прячет редкие капли, концентрирующиеся в уголках глаз, и скрывает от проницательного взгляда дрожащий подбородок.       — Кто же ты? — заворожённо шепчет Аддамс, готовясь к очередной колкости. И не обманывается: Лариса отодвигает книгу чуть в сторону, саркастично выгибает бровь и хмыкает, не решаясь бросить в ответ очевидное. Она смачивает слюной кончик пальца, медленно перелистывает страницу, скрывая свой потускневший взгляд. — Призрак, — совсем тихо, — демон… — короткая пауза, — Или сумасшествие? — бессилие врывается в пар и теряется в нём. — Почему ты ходишь за мной?       Уимс искусно игнорирует сказанное, подыгрывает воцарившейся тишине.       Уэнсдей кладёт щёку на бортик ванны и вымучено выдыхает. Боль лоснится в отражении запотевающих зеркал, касается кончиков волос и ложится на хрупкие плечи. Аддамс жмурится, теряясь в чертогах своей головы — до чего же страшно возвращаться туда, где было потеряно слишком многое.       — Hope is the thing with feathers, — шёпот касается ушей и вслед вопросам девушки теряется в облаке. — That perches in the soul, — женщина смакует каждую гласную, выдерживает ровно театральные паузы и тогда стихотворные строки, принадлежащие Дикинсон, торжественно возносят на алтарь вечера их молчаливый разговор. — And sings the tune without the words, — её губы едва шевелятся, и кажется — протяни к ним ладонь — на них окажется дыхание. — And never stops at all.       Книга закрывается и оказывается на табуретке, стоящей сбоку. Женщина томительно долго пытается словить потерянное внимание, и, когда взгляды соприкасаются между собой, она задумчиво ведёт пальцем по своим губам и виновато улыбается. Возможности выдать всю правду больше нет — Уимс и так сказала многое.       Девушка неспешно скрывается под слоем пара, не выдерживая мучительное ожидание момента, когда Лариса вновь исчезнет. Она чувствует, как в области глаз становится непростительно влажно.       Уэнсдей опрокидывается спиной на холодную стенку ванны, плечом задевая женские икры. Под водой тесно, но Аддамс не готова отступить от задуманного: бросая пустой взгляд в сторону, она медленно сползает вниз, пряча под водой и грудь, и плечи, и лицо. Бёдра касаются чужих ягодиц, давят давлением на тело рядом. Остатки воздуха сбегают с кончика носа и поднимаются вверх, соединяясь с взбудораженной поверхностью. Лицо расслабляется, и словно молодеет на десять лет. Безобразные шрамы не исчезают, но разглаживаются в невесомости. Волосы змеями вьются под водой, касаются бледно-розовых ареол, путаются в тонких пальцах. Вся та грязь, что таилась внутри; всё то чувство вины, что щипало слизистую глаз — размывались потоком воды, возвращая на секунды в былую всесильную форму. И хочется замереть, остаться навсегда в покачивающихся волнах, чтобы ни одна Боль не достала.       Но за пределами ванны есть Энид, и её Аддамс ещё может спасти.       Она прижимается затылком ко дну, скрещивает предплечья на груди, защищаясь от предстоящих ран в области сердца. Шум в ушах прекращается, оставляет после себя скромное журчание крови. Уэнсдей старается думать о исчезнувших звуках, но думает о другом: о ружье, что лежит на коврике рядом с ванной; о истошном вопле, захороненном в хрящах гортани; о страхе, ненависти, боли — думает о том, что болело, но не могло быть вылечено.       Вмиг исчезает белая кожа, теснота, проницательный взгляд, и Аддамс не нужно открывать глаза, чтобы понять, что Уимс здесь больше нет.       Пальцы поспешно натягивают бельё, накидывают на плечи помятую футболку. Ступня ненароком задевает холодный металл оружия и проскакивает мимо, оказываясь на мокрой плитке. Расчёска легко проходит через невысохшие до конца пряди и потом остаётся на краю раковины вместе с зубной щёткой. Уэнсдей выпрямляется и выходит из комнаты.       Босыми ногами вдоль коридора. Тьма съедает границы пространства, тянется к ровной линии света, льющейся из гостиной. Аддамс проходит дальше, почти волоча по полу ружьё, и резко останавливается, когда вновь видит её: Уимс слишком много в этом дне, и это пугает.       Одна треть дивана, которому планировалось отвести роль спального места, занята читающей женщиной. Шёлковая ткань сорочки складками обтягивает мягкое женское тело, крадёт холод с плоти девушки. Аддамс с шумом кладёт ружьё у дивана, скрывается в спальне на несколько секунд и тут же возвращается, неся в руках постельное бельё.       Вопросы роем назойливых мух мечутся внутри черепа, но с языка не соскальзывают: Уэнсдей чётко знает, что в данный момент она бессильна перед лимитом чужой искренности. Но отчаянно хочется выведать, зачем фантому строфы Эмили Дикинсон; зачем очки с тонкой оправой; зачем пижамное бельё. Всё это до одури интересует, но так и остаётся беззвучными мыслями. Аддамс нарочито уверенно ложится на диван, сворачивается в позу эмбриона, и упирается ледяными ступнями в женское бедро.       Тело расходится дрожью. Болит каждой клеткой, вытесняет покой. Она спускает одну руку на пол, цепко хватаясь за ружьё, чтобы утолить голод по былому спокойствию. С некоторых прядей продолжает капать вода — катится по лбу, переходит на висок и падает на деревянный, скрипящий пол.       — Сейчас твоё присутствие только раздражает, — небрежно бросает Уэнсдей и пытается задуть горящую свечу, что не получается — поток холодного воздуха пролетает мимо. Уимс молча поправляет на переносице очки и с шумом переворачивает страницы: она знает, что прячется за этими словами и потому даже не пробует вступить в борьбу с разрушающимися устоями. За бледной кожей груди, под чёрным кулоном — клубок непрожитых чувств. Аддамс сжимает пальцы на металле оружия, с ужасом ждёт, когда Лариса вновь оставит её одну. Одеяло давит на туловище, но совсем не греет. В остервенелом желании согреться она поджимает колени к груди.       Время застыло, но оживилось заново протяжным движением красивых пальцев. Уимс откладывает книгу на столик, стоящий перед диваном, и тянется к чёрному рюкзаку. Уэнсдей, неумело притворяясь спящей, украдкой следит за каждым жестом, и поэтому, когда ступней касается тёплая ткань носков, подрывается с места. Ружье ударяется о пол, свеча дёргается от резких движений. Одеяло барьером вырастает между ними, но и этого недостаточно для того, чтобы прийти в себя.       — Зачем? — холодно интересуется Аддамс, утыкаясь ладонями в простынь. Уимс кладёт одну руку на спинку дивана и громко фыркает, закидывая одну ногу на другу. — Я не просила.       — Не обо всём нужно просить, — заключает женщина, заботой обволакивая тело рядом. — Ложись, я посижу с тобой до утра.       Но Уэнсдей уже не слушает. Её тело напрягается, как натянутая струна; горло сковывает твёрдый ошейник, мешая восстановить дыхание — вопль застревает в глотке, остаётся в организме низменной потребностью. С подбородка скатывается одинокая, прозрачная жемчужина, которую Аддамс не стирает: зачем, если с волос всё равно будет капать?       — Уэнсдей? — вдруг окликает её Лариса и чуть наклоняется в сторону, желая пересечься с помутнённым взглядом. И вдруг застывает, решаясь на последующую фразу. Девушка щурится, задавая немой вопрос, и попутно наблюдает за тем, как рука, до этого лежащая на спинке дивана, тянется к её щеке. И тогда Аддамс понимает, в чём дело. Она плакала. Ровно с того момента, как переступила порог квартиры.       — Уэнсдей, это была не твоя вина.       Слёзы, одна за другой, тянутся к полу, оббегают скулы: мокрые волосы оказываются совсем не при чём — это просто осенний дождь формируется в уголках глаз. Руки подрагивают от беззвучного плача, но плечи не трясутся: Уэнсдей не выдаёт ничего, кроме влажных дорожек на лице и бездонного, тоскливого взгляда. Резким движением Аддамс стирает с лица все улики слабости, опережая непрошенное прикосновение; возрождает между ними прежнюю недосказанность. Избегая касания, как самой страшной инфекции, она сдвигается к краю и едва не падает туда, где одиноко валяется охотничье ружьё.       — Не твоя вина, — повторяет.       Как запуганное, дорвавшееся до хищника животное, она в страхе жмётся к краю, чтобы не подпустить к себе ни на сантиметр. Губы трясутся, как в знойный вечер; тело дёргается, словно прикосновения принесут страшные мучения — ожоги, рубцы, шрамы. Уимс неспешно прижимает руку к влажной коже, большим пальцем размазывает по ней горькие слёзы. Уэнсдей дёргается и вдруг замечает, как неосознанно тянется вслед за рукой, как ластится к мягкости, как теряется в оттенках непризнанных чувств. Она подсаживается ближе, смотрит так потеряно, что Лариса сочувствующе хмурится и направляет девушку на себя.       Как доверчивая бродяжка, извивается в ласках, трётся о бархатную кожу так, словно всё это время искала именно этого. Её губы взбираются по тёплой ладони до запястья и оставляют на нём влажный след.       — Я… — произносит беззвучно, рвано, неуверенно. От волос мокнет футболка, и Аддамс чувствует, как по позвоночнику бежит дрожь. Будто в непробудном сне, она жмётся к ближе, и перед тем, как оказаться на женских коленях, потеряно смотрит в ответ. Лариса теряется, но вскоре согласно кивает. — Прости меня, — тело прошибает озноб. — Пожалуйста, прости.       Бёдра зажимаются ногами Уэнсдей, плечи стискиваются тонкими пальцами, очки откладываются в сторону. Девушка вжимается в шею, едва не скулит от страшной боли потери — необратимой, неисчезающей. Уимс обхватывает чужое лицо обеими ладонями, через силу заставляет себя всмотреться в трещины, охватившие склеры. Пальцы Ларисы дрожат, губы медленно приоткрываются, чтобы что-то сказать, но в итоге не произносят ничего. Она отрицательно машет головой, прося Уэнсдей остановиться в истошных попытках искупить неоправданную вину.       Нежность скользит по лбу, аккуратно убирая с него чёлку; целует виски, скулы, носом вжимается во впалые щёки. Кожа женщины тоже становится влажной — не разобрать чьи слёзы — девушки или самой Ларисы. Аддамс ответно прижимается к бледной шее, поднимается выше, оставляя на челюсти следы своих губ. Тёмные пряди путаются в белых, всецело погружаются в распущенные светлые волосы. Мягкость, испещрённая болью, страхом потерять вновь, концентрируется на влажных губах, сливается в неизмеримую и необъяснимую осторожность. Неподступность рушится на глазах обеих, кровавые ссоры превращаются в руины захваченной крепости. Все оскалы сходят на нет, проигрывая бережным прикосновениям.       — Это был мой выбор, — тихо произносит Уимс, чувствуя, как к её плечу прижимается лицо девушки. Её тонкие пальцы следуют вдоль каждого позвонка и мягко поглаживают кожу, на которой чернильными пятнами разрослись узоры гематом. — Если бы можно было всё переиграть, я бы всё равно выбрала такой исход.       Аддамс вновь чувствует, как слёзы подступают к глазам, но ничего не говорит — знает, что позорно расплачется на эшафоте женских плеч. Доверяет каждому жесту, внемлет каждому полушёпоту, срывающемуся с мягких губ, и потому, когда её заботливо укладывают на простынь, она не сопротивляется. Уимс утягивает за собой, зажимает между спинкой дивана и своей грудью. Уверенным движением она прячет чёрную прядь за ухо, ласково очерчивает скулы и спускается ниже, чтобы коснуться раскрасневшейся шеи.       — Я не попрошу о многом, — хрипло проговаривает Лариса, стирая мокрые следы с щёк. — Просто позволь мне кое-что сказать, — Уэнсдей переключается взглядом на губы женщины, которые трогает лёгкая улыбка, и кивает. — Тебе нужно встретиться с дядей, принять его помощь. Поэтому направляйся в Морсс Лайн, — бережно прикасается к шраму на переносице. Аддамс устало вздыхает, не желая возвращаться к ссоре. — Я отметила на карте дорогу, пока ты спала.       Тонкие музыкальные пальцы ложатся на женское лицо, в ответном жесте поддевают одинокие слёзы. Уэнсдей давно всё решила, просто не была готова сдаться так быстро.       — Я подумаю, — произносит она, не решаясь прервать зрительный контакт с Ларисой. Женщина закатывает глаза, шутливо хмыкает в ответ на слова девушки. — Это ведь не всё, что ты хотела сказать?       Уимс незаметно кивает, соглашаясь; тянется к одеялу, набрасывает то на чужие плечи и впервые за весь разговор смотрит на неё так тоскливо, что сердце девушки начинает биться сильнее. Проходят минуты, Аддамс начинает клонить в сон, но женщина так и продолжает молчать. Спустя час, когда дыхание замедляется, подстраиваясь под чужое; когда сознание плавно перетекает в беспечный покой, она слышит едва уловимый, призрачный шёпот:       — Не привязывайся к прошлому, Уэнсдей.       И тогда Аддамс засыпает, точно зная, что завтра утром она закинет на заднее сидение ружьё, оставит позади загадочный Франклин и проедет семь миль вдоль северной границы, чтобы встретиться с дядей. Чтобы попытаться изменить хоть что-то: не прошлое, но Настоящее.