Ты мой или ничей

      Артем       Как теперь мне жить дальше? Этот вопрос всплывал буквально стабильно раз в час в моей голове. Тысячи вариантов ответов приходили на ум, но ни одного верного среди них не было. Я не знал, куда мне двигаться дальше. Что делать? Чего хочу я сам? Чего хотят от меня другие?! Чего хотел Сеня, когда переспал с моей бывшей девушкой? Чего он добивался, когда мне скинул видео-отчёт этого совокупления? Что им двигало? Что ему было нужно от меня?       Я и так давным-давно шёл по скользкой дорожке, большими шагами направляясь в бездну, идя у него на поводу. Бездну наших отвратительных грязных инцестных отношений. И я захлёбывался в этом дерьмище, но не испытывал к нему отвращения, чувствуя вкус этой сладковатой гнильцы во рту. У меня было лишь понимание, что так неправильно. Что это плохо. Так есть сейчас, так было за долго до того, как Сеня сделал тот роковой шаг после своего спасения. Прекрасно знал об этом, как и о том, что пальцев на руке пять. А чёрное — это чёрное. И белое — белое. Но почему же меня тогда так тянуло к нему неистово? Словно нити наших судеб, что спутались в один клубок, теперь натянулись, готовые вот-вот разорваться навсегда, причинив нам обоим сильную боль.       Я сидел в нашей постели. Такой пустой и холодной без него. Чувствуя как по ногам тянуло холодом. Зимой как никогда было понятно, что этот дом буквально доживает свои последние годы и ему нет-нет да придет конец. Печь не справлялась с натиском стихии. Тепло быстро выветривалось сквозь широкие щели в полу и углах. Морозы стояли уже который день подряд, не давая местным передышку. Не давая мне отвлечься рыбалкой от съедающих меня заживо мыслей. Я пытался и учиться, и читать книгу, подаренную братом на день рождения, но всё, что происходило, так это то, что я ловил себя на том, что несколько глав прочитано, но непонятно о чём, потому что мысли были далеки от текста, находящегося под носом.       Я думал о нём. Вспоминал его испуганное лицо там, в бане. Нервозность, с которой он ждал меня в тот вечер, была ни разу ему не свойственна, но, видимо, чувства, что он ко мне испытывал были сильны. Настолько сильны, что он даже подставил нас. Я всё вспоминал, как Сеня спрашивал меня о любви, и я честно ответил, что люблю. Потому что это было действительно взаимно. Потому невозможно было соврать, когда нос к носу находились и глаза в глаза друг другу смотрели. Вспоминал, как похоть накрывала, что даже конфликт куда-то отошёл в сторонку, не оставляя нам и шанса на то, чтобы остановиться. Остыть. Поговорить. Я думал, что у нас уйма времени. Что он одумается, что разговоры об отъезде не больше чем фарс. Что мы займёмся с ним страстным сексом, снимая друг с друга напряжение, чтобы после иметь возможность поговорить на равных. Не на повышенных тонах, но, как оказалось, так думал только я.       Сеня же плёл параллельно свои козни. И доплёлся. Теперь он был там, а я здесь. И никому из нас отныне не было спокойно. Я был более чем уверен, что младшему тоже теперь приходится несладко. Что мучается каждый день, что было между нами вспоминая. Что жалеет о том, что погорячился. Что о своём непреклонном решении вывернуть грязное бельё наизнанку жалеет. Можно же было и дальше продолжать наслаждаться друг другом в тайне от родителей, родственников и друзей, но нет же. Ему надо было объявления во всём городе расклеить. Статус в ВК обновить. Каждому кружок записать с видео-отчётом, как он с Олесей для меня сделал. Мерзкий поступок. Она такого не заслужила.       Олеся улетела тем же утром, что и Сеня. Последнюю ночь, что мы провели вместе, омега много плакала и сидела в телефоне, размазывая по щекам солёные слёзы. Когда я попытался с ней поговорить о случившемся, она закрыла себе уши и сказала: «Мне всё равно, чем вы там занимаетесь, но меня в это не впутывайте. Это слишком».       Она так и просидела в углу комнаты, по несколько раз перебирая свой полупустой чемодан. Усиленно о чем-то думала, потирая покрасневшие глаза. Красивая, маленькая и потерянная. Я бы мог усилить свой феромон, чтобы она приползла ко мне на коленях и умоляла обратить на неё внимание, но я этого никогда не делал. Никогда не пользовался своей возможностью подчинять волю других своей при помощи феромонов. Лишь когда злился, они проступали наружу, и это было неосознанно, скорее — по наитию. Рефлекторно.       И я хотел зайти к нему напоследок. Обнять, чтобы знал, что я всегда рядом, что на его стороне. Но понимал, что не мог… Мысленно я был с ним, но физически оказался не готов принять эту реальность. Подтвердить этот наш статус. Признать факт омерзительного инцеста. Признать не просто для себя. А во всеуслышание.       Хотя я наверное немного преувеличивал. Сеня просил лишь посвятить в это родителей. А они бы вряд ли пошли дальше распространяться об этом семейном позоре. Но признаться именно им, сказать это прямо в лицо — казалось самой непосильной задачей. Я чувствовал себя омерзительно, когда даже просто думал об этом. Что будет, если я действительно так поступлю? Наверное, превращусь внутри в фарш из собственного мяса и костей?       Нет. Всё это было слишком. Я был не готов.       И я остался здесь. Продолжал помогать Толику во всём. Готовил на нас двоих скромные приемы пищи. Вычищал двор от снега и, в частности дверь, что заметало с такой скоростью, что приходилось оставлять её открытой, дабы иметь возможность просто выйти после ночи из дома. Такая жизнь выматывала. А теперь без брата день шёл за два. Больше не было колких выпадов в мой адрес. Не было рук, обнимающих по ночам. Влюблённого взгляда, следующего за мной куда бы я не пошёл. Случайных касаний при дяде, от которых мелкий разряд тока пробегал по всему телу. Всё это исчезло вместе с его отъездом.       Я, конечно же, первым делом позвонил домой и узнал у родителей, доехал ли брат до дома, на что они мне твёрдо уверено заявили, что всё хорошо и он решил пожить пока у друга, потому что без меня в доме ему просто скучно. Очень похоже было на Сеню.       Эта информация из уст наших родителей была для меня неким облегчением. Я успокоился, зная, что у него всё хорошо. Хоть этому Кириллу и полностью не доверял, но они не первый год дружили, и мне приходилось принимать реальность такой, какая она теперь была. Я был здесь и ничем ему помочь не мог. Из ЧС его тоже достать не мог. Мне хотелось и не хотелось одновременно ему написать, узнать лично, как у него дела… Но я понимал, что я не сорвусь после нашего диалога к нему. Так зачем же было мучить нас обоих? Пусть думает, что это конец. Я и сам к этой мысли потихоньку привыкал. Только вот почему-то не радовало ничего больше, словно пробный период счастья закончился и надо было оплатить подписку, чтобы испытать его на себе снова.       Но о каком счастье могла идти речь, когда это был инцест? Наши отношения — сплошная насмешка. Плевок в лицо родителей — тех, кто нас растил с пелёнок. Учил держать ложку и разговаривать. Кто надежды на нас свои возлагал и гордиться нами хотел… Наши отношения — что-то максимально нереалистичное. Глумление над нашей сущностью альф. Сочетание несочетаемого. Одна кровь, одни гены, одни клетки на двоих… В мире и так слишком мало альф, чтобы мы были вместе. Но почему мысль о большой и дружной семье больше не радовала меня? Почему пустота какая-то в груди разрасталась до вселенских масштабов, каждый день становясь всё больше и больше. И я погружался в её бездну, окутываемый ею со всех сторон. Пытался нащупать хоть что-то стоящее, знаковое, но в этой пустоте не было ничего. Лишь рой моих мыслей, изводящий меня изо дня в день.       По вечерам мы с Толиком по-прежнему играли в шахматы. Но всё было доведено до автоматизма. Никаких истинных чувств ни проигрыши, ни редкие победы во мне не вызывали. Равнодушие. Апатия. Безразличие. Бесчувственность… И так можно было до бесконечности перебирать синонимы русского языка, но… Легче-то от этого однозначно не становилось.       Конечно, я старался держать лицо перед дядей. Было бы странно так страдать по отъезду брата. Но старик будто всё замечал. Каждый жест. Он видел, как я случайно доставал третью кружку. Каждую мою неприкрытую мимику, когда кидал тоскливый взгляд на забытую зубную щётку на умывальнике. Да и, наверное, моё нежелание разговаривать про Сеню тоже не осталось им незамеченным.       Я скучал по брату. И это было далеко не просто плотская связь, как я в первое время наших отношений думал. Это было что-то однозначно большее, нежели просто секс. Я скучал по нашим разговорам. По его редкому, но такому заливистому смеху. По его зелёным глазам, с голубой каёмочкой, что вечно недовольно смотрели на песок, которого здесь было много. Скучал по нему, как никогда раньше. Даже с Олесей было расстаться куда проще. И расставание с Маринкой вообще шуткой какой-то теперь казалось. Про других совсем уже не помнил. Их даже нельзя было сравнивать. Сеня был выше всех их вместе взятых. Младший брат был теперь слишком яркой фигурой в моей жизни. Он собой заслонил почти всех… Да, всех. Но не тех, кто подарил нам эту жизнь. И я не мог переступить через себя, через них. Хотел, но не мог. И каждый прожитый день отдалял меня от моей реальности. Лета, полного его усмешек и пошлых разговоров. Зимы, с наступлением которой всё ушло. Засыпало толщей снега, что, растаяв, навсегда унесёт эти воспоминания с собой под землю.       Имбирный чай, что я пил, был как напоминание о феромоне. Таком полюбившемся дерзком феромоне альфы, что не должен был меня волновать, но волновал. Чай слегка пощипывал язык и раздражал мои рецепторы. Воспоминания о том, как я вылизывал младшего, как суку течную, не заставили себя ждать. Те самые воспоминания, где я крепко держал его за горло, грубо целуя, почти кусая, и ему это нравилось. Он ни разу не был течным писклявым ранимым омежкой, и мне это, пиздец как, нравилось. То, что изначально считалось неправильным и вгоняло в ступор, теперь возбуждало не хуже самой желанной омеги в течку.       Что-то давным-давно уже изменилось, а я по-прежнему пытался идти по намеченному курсу, но без карты и компаса. Я давно заплутал. Потерялся. Искал выход в этой темноте, но натыкался лишь на стены собственного «нельзя». Неправильно. Аморально. Недопустимо. Но Сеня же почему-то мог. Почему я — нет?       Очередной день сурка. Утро, отжимания, подтягивания, снег, лопата… Натаскать воды, натащить дров, приготовить нам что-то на день поесть… Толик потихоньку ходил по своей комнате и что-то делал. Иногда брал в руки старый семейный альбом, рассматривая снимки. Перекладывал вещи из одного места в другое и всё время бормотал свои молитвы. Тихо так, ненавязчиво, монотонно, но если прислушаться, то можно было прекрасно разобрать то, о чём он просил своего Бога: «Господи, прости меня грешного… Отец мой небесный, отпусти грехи раба твоего, ибо я грешен есть…»       За что старый вояка так отчаянно вымаливал прощение? За убитых им на войне? Мирных? Солдат? Толик мало что говорил о том страшном периоде, но почему-то именно теперь эти строки, срывающиеся с его иссохшего рта, будили во мне несвойственное любопытство. И его цепкие взгляды, направленные теперь на меня, вместо Сени, периодами даже смущали. С момента уезда младшего мы так открыто с дядей и не поговорили, но что-то будто однозначно изменилось.       И Толик ходил по дому ещё более молчаливый и задумчивый чем прежде, будто мысленно боролся сам с собой, периодически отвлекаясь на молитвы.       В один из особенно скучных вечеров я сидел перед русской печью, наблюдая, как горят внутри печи дрова. Слыша характерный треск поленьев, чувствуя на своём лице жар от печи. Дрова горели сегодня как-то по-особенному ярко. Я шевелил прогорающие поленья кочергой. Перед лицом стояла картина, как это обычно делал Сеня с наступлением холодов. Забирался с ногами, спрятанными в огромных вязанных носках, на стул. И так же, как и я сейчас, залипал в отверстие, в котором всё пылало и сгорало дотла. Он долго мог сидеть у печи, а потом уходил от неё с раскрасневшимся лицом и потерянным взглядом. Мысли, что его одолевали, пока он медитировал на огонь, были ни разу не радужными.       Так и я сейчас: сверлил стену из огня в печи, но был далеко отсюда. Снова, как на репите, всплывали ночи, проведённые вместе. Не те, где сексом занимались, а те, где болтали до утра ни о чём, кутаясь в тёплые куртки и не чувствуя холода и дискомфорта, окружающего нас. Те, где понимали друг друга с полуслова и не было обид и истерик. Где не было претензий друг к другу, лишь полное взаимопонимание. Нереальная взаимосвязь, что-то абсолютно на другом уровне. И сейчас я отчётливо понимал, что забыться не получится, потому что ему плохо, и я это чувствовал. Где-то на интуитивном уровне. Через одну кровь, что в нас текла. Да, он покинул ненавистную Шойну, но счастья ему это не принесло. Почему? До простого очевидно, но вслух ответ произносить не хотелось, да и мысленно примерять тоже. Потому что чувство вины перед ним только усилилось бы. Как это было всегда, с момента его появления в моей жизни.       Я всегда себя винил, если с ним что-то было не так. Винил, когда младший падал, пока учился ходить. Винил себя, если игрушка моя ему понравилась больше, чем своя. Винил за то, что, как думал раньше, психику сломал юному сознанию. Винил себя и сейчас, потому что был не с ним. А должен был. Потому что между нами было не просто плотское. Нечто большее, чем химия. Это близость на крови. Родственной крови. Ту, что не стереть, даже если отдалиться. Завести свои семьи. Та близость, к которой всегда будет хотеть вернуться. Даже встреться нам истинные омеги на пути — это бы вряд ли бы спасло наше с ним положение.       — Толик, о чём ты так усердно молишься? — решился задать интересующий не первый день вопрос, но в ответ была лишь тишина. Тайна за семью печатями, что хранил в сердце старик, так и осталась для меня неизвестностью. Чужая душа — потёмки.       И я пытался жить в этой обстановке, но хотелось сбежать. Хотелось к нему. Неистово тянуло, как магнитом. С каждым прожитым днём вставать с постели было всё тяжелее и тяжелее, но надо было. И я не переставал делать то, что должен, но это не приносило никакого облегчения. Всё раздражало до бесконечности. Хотелось сорваться на кого-нибудь. Встреть я того же Гогу где-нибудь сейчас, уработал бы его так, что зубы собственные выплёвывал и соплями кровавыми давился, но никого не было вокруг. Всё застыло. Жизнь покинула это место окончательно до весны, даже магазин с опустевшими полками тоже закрыл свои двери.       Когда ремонтировал сломанную дверь бани, едва удержался от того, чтобы не снести её окончательно. Чтобы не разломать на щепки. Чтобы хоть куда-то спустить накопившуюся агрессию… Но баня была одна, а мыться где-то надо было, так что очередной приступ злости пришлось тушить в зародыше. Заметил, что пристрастился к настойкам старика и заметно его запасы проредил. Забил на диету и не сильно, но растерял форму. Я чах. В зеркало старался не смотреть. Сразу флэшбэки ловил, где Сеня себя разглядывал, и я его исподтишка тоже. На пирсинг его смотрел. Слюни глотал. Ещё тогда мысленно себе представить не мог, что будет дальше. А теперь тем более — не представлял. И зарекаться не хотелось, потому что я не знал. Абсолютно ничего об этой судьбе-злодейке не знал. Слишком искушённая мадам нам на пути попалась. Родных братьев не той нитью повязала. Не просто повязала. Привязала намертво. Соединила в одно целое. Иначе как ещё можно было объяснить то, что с его уездом не было ни одного вечера спокойного, где бы меня хоть на секунду отпустило?       Сегодня вечер начался тоже как обычно. Пару пущенных по венам настоек, чай и шахматы. Но дядя был именно сейчас какой-то другой. Будто бы весь день мыслями собирался, к чему-то готовился после звонка. Вроде как звонил отец. И голос на том конце трубки был максимально недружелюбный, что не могло не удивить. Но я не мог подслушивать чужой разговор и вышел из дома чистить снег, хотя, чего лукавить, узнать, о чём общались старшие, хотелось и очень даже.       Когда вернулся обратно, дядя уже не говорил. Весь сжался, голову в плечи втянув, и будто состарился сильнее, на ещё один десяток лет. Мне ни слова не сказал за весь день. Только, как обычно, на шахматы вечером позвал, но игру не спешил доставать, когда я чай по чашкам разливал.       Я достал доску сам. Расставил привычно по местам фигуры. Смотрел на старика и чувствовал, что в нём что-то изменилось. Взгляд стал решительным, хоть немощное тело по-прежнему казалось сжатым со всех сторон, будто в вакууме. Почти не шевелился и даже ничего не ел и не пил, лишь пристально смотрел куда-то сквозь меня, пока наконец не решился начать беседу.       — Отец Сеню из дома выгнал, — Толик сказал это максимально спокойно, но я видел, как дёрнулся кадык старого альфы, как тяжело он сглотнул, выдавая своё волнение.       — Как выгнал?! — очень встревоженно переспросил я дядю, даже не пытаясь скрыть своего беспокойства. — Они же мне сказали, что с ним всё в порядке, что он просто у Кирилла живёт.       — Он отрёкся от своего младшего сына, как когда-то отрёкся и от меня…       Толик безразлично смотрел в стену. Из распахнутой рубахи видна была цепь, уходящая под тонкую ткань. На ней висел большой увесистый крест, который скорее всего был тяжелый, и тянул его шею к земле, заставляя сутулиться.       — Что значит «отрёкся»? Объясни… Я не понимаю. Когда это он отрёкся от тебя?       Я был просто в ступоре. Отец столько делал для брата. Периодически помогал деньгами. Посылал меня для помощи. Оторвал нас от учёбы, чтобы выхаживать старика. Это не было похоже на действия человека, который отрёкся. Это были действия любящего брата.       — Я сейчас всё объясню. Ты только присаживайся поудобнее. Можешь взять себе побольше настойки вместо чая, разговор будет не из приятных. Это началось задолго до вашего рождения…       В тот год, когда война меня пережевала и выплюнула на обочину этой жизни, я оказался в военном госпитале. Без ноги, снова контуженный, с приступами панических атак и первыми признаками ПТСР. Мне было двадцать семь лет, я был ещё чертовски молод и наивен, когда пришёл в себя, думая, что снова поправлюсь и рвану в бой, но… Когда откинув одеяло я увидел культю, вместо ноги, второе дыхание так же быстро исчезло, как и появилось. Едва встав на уцелевшую ногу и кое-как научившись справляться с протезом, я вернулся домой. В родном городе меня ждала омега, но вот незадача: она меня не просто не дождалась. Она дождалась, но, встретив на вокзале инвалида, вместо крепкого альфы, развернулась и затерялась в толпе. Как сейчас помню её растерянное лицо и полные жалости глаза… Она сразу определила, что не вынесет этот крест, и решила сбежать. Тогда я её сильно возненавидел, но теперь уже от этого не осталось ничего. От былых, испепеляющих меня изнутри чувств, не осталось и следа. Я давным-давно простил её, но тогда… В мои двадцать семь это стало ударом, сравнимым с ударной волной, что окончательно поставила крест на мне, как на военном. Я был морально раздавлен и убит. Жизнь теплилась во мне, но буквально на волоске.       Я вернулся в родительский дом. Наши родители приняли меня обратно с распростёртыми объятиями. Они в четыре руки принялись вытаскивать меня с того света, обхаживать… Но того, кто не хочет жить, разве проймёт забота близких? Нет. Я жил в тот период с одной единственной целью, решиться покинуть этот бренный мир. И у меня почти получилось.       В тот день все трое уехали в город за покупками, а я остался один. Я не хотел усложнять всем родным жизнь и без ноги себя абсолютно не воспринимал. Как бы не хотелось научиться жить в новом теле, в новом положении в обществе, облегчить свою судьбу хотелось куда сильнее. И я ушёл вниз по реке, к иве, что опустила свои ветви в воду. В то место, где малышами мы часто тарзанку делали и в воду без раздумий прыгали, не боясь напороться на что-то, что распороло бы кожу или проткнуло насквозь. Когда оказался на месте, пытаясь приделать верёвку, и всё это на протезе, который всё время цеплялся за траву и утопал в илистом берегу, психовал так сильно, что слов не подобрать как взбесило всё это меня. Прокричался в тот вечер знатно, но от идеи не отступил. И, когда почти закончил, понял, что не могу залезть по-человечески на дерево. Ничего не могу без чужой помощи. Злость, отчаяние. Желание прервать череду бессмысленных дней. И глухой вопрос из-за спины: «Ты что делаешь?».       Как оказалось, твой отец не уехал в город. Он гулял у друзей в другой деревне, и что-то словно подсказало ему, когда он возвращался обратно. И он пошёл на этот зов к тому месту, что памятным для нас обоих было. И увидел меня с верёвкой, но не для тарзанки к ветки привязанной, по петле сразу понял что к чему. Подбежал с такой скоростью, что я запнулся об собственный протез. Толкнул меня в холодную воду реки и принялся бить, да так сильно, так отчаянно. Ему тогда только двадцать стукнуло. Учёба, лето в деревне, беззаботность… И всё резко всколыхнуло его лёгкий мир без чужой крови на руках, как у меня. Смерть. Он вырвал меня из её лап. Сбивая костяшки на руках до крови об моё лицо. Но чуть сам не утопил, вдавливая моё лицо в мутную воду реки у берега. До сих пор помню тот мерзкий привкус песка на зубах и ила во рту.       Твой отец всегда был славным малым, но… Безусловно преданным своей семье. «После их смерти что угодно можешь с собой делать, но сейчас не смей! Не смей убивать их своим эгоистичным поступком, ты не имеешь на это никакого права, не сейчас!» — причитал мне он.       И я одумался. Но всё равно что-то щёлкнуло в тот момент в груди. Изменилось. Твой отец, что так старался для наших родителей, для меня, он просто был сильнее меня морально. Возможно, то, что мы оказались по разные стороны той войны сделало своё дело. И теперь мы казались такими разными. Разница в семь лет и отголоски войны сделали своё дело, мы отдалились. Но, несмотря на плохо скрытое презрение в глубине голубых глаз, он заботился обо мне. Всегда. Ровно до того момента, как я перешёл черту дозволенного…       Иногда я с криками просыпался ото сна. Хватался за кухонные ножи от громких звуков. Закрывал уши, когда слышал военные фильмы. Падал на землю посреди людной улицы, когда грохот какой-то фоном слышал. Я был сломанный. Внутри и снаружи. Чья-то игрушка в кровавой войне, утратившая свою значимость. Чей-то несостоявшийся жених. Их потерянный сын. Его сломанный старший брат, теперь с неустойчивой психикой.       Прошло какое-то время, прежде чем я позволил себе допустить мысль, что он мне дорог. Дорог, но не как младший братишка, а как человек. Как сильный альфа, что отстаивал свои принципы и видение до конца. Дорог, как человек, что был неприступен в своём деле. Он был честный, ответственный и переданный своей семье. Он заботился обо мне, больше чем другие. Разговаривал на отвлеченные темы. Никогда не припоминал тот случай у реки. И я слишком не так понял всю эту заботу и внимание. Лучше бы никак вообще не понимал…       Возможно, злую шутку со мной сыграло то, что я был одинок. Очень одинок и зациклен на себе, ведь я даже не пытался завести новых знакомств, поухаживать за какой-нибудь симпатичной омегой. Я поставил на себе крест, но люди и с более сильными травмами, более глубокие калеки продолжали жить эту жизнь и были счастливы. Но не я. Я сошёл с маршрута, заранее списал себя с тиража. Я был обузой. По крайней мере, сам себя таким считал. И я не жил, а так, существовал.       В какой-то момент меня так переклинило, что я стал смотреть на своего брата и единственного друга в его лице как-то иначе. Замечал за собой, что не просто восхищаюсь им, а копирую его жесты, наслаждаюсь им, разглядывая его мимику. Любуюсь им целиком, и это было очень страшно признавать и осознавать. Я до последнего упирался, пытался вести внутренний диалог о том, что то, что зародилось внутри, в корне неправильно. Это просто дно. Аморально. Ни разу не сексуально. Это не просто не правильно, это грех. Ещё будучи на войне, я крестился в походных условиях, и зарождённое семя веры в то время во мне как раз прорастало. Я знал, что дьявол искушает меня. Вводит в заблуждение. Понимал, что все эти порочные чувства от лукавого — никак не иначе. И я сдержался. Виду не подал. А потом лето кончилось, и он уехал на учёбу в Москву. Я маялся. Метался. Разрывался на части от этих неправильных чувств. Я был смущён. Нелеп до ужаса в этих стремлениях достичь недосягаемого.       Писал ему письма в Москву с приветствиями и на темы повседневные, но он редко на них отвечал. С его уездом свет, что разгонял тени и страхи войны во мне, померк. Потому что этим светом был он сам. Он уехал, а я остался блуждать во тьме.       Я каждую ночь возвращался в личный кошмар боли и ужаса с окровавленными по локоть руками. Я ничего не забыл. Ни тогда, ни сейчас. Выражение лиц тех детей до того, как понял, что разведчики ошиблись и никакого штаба там нет, лишь горстка женщин и детей, прячущихся от войны, но граната уже была брошена, и чека осталась в моей руке. Я бы должен был сам броситься в это огненное пекло, что им устроил, но инстинкт самосохранения был выше всего этого, и я спасся. В той катакомбе было сорок три человека, двадцать семь из которых дети. Я выполнял приказ сверху, но их кровь на моих руках. Мы даже не убедились в правдивости информации. Забросили три гранаты, не оставив им и единого шанса. А потом война забрала у меня ногу.       И я каждую ночь видел во сне эти лица, до конца не успевшие осознать, что это конец. Что это миг перед неминуемой вечностью… Я думаю, что они все в раю… А я попаду в ад. Сколько бы десятков лет я не молился, я не чувствую того, что моя вера очистила меня. Я до сих пор ощущаю их липкую подсыхающую кровь на своих руках. Запах жжёных тел и волос. Трупный смрад постоянно у меня под носом. Мне нет прощения… Нет.       В Новый год твой отец вернулся. Но он приехал не один. Из Москвы он с собой привёз омегу, не твою мать. Это было задолго до её появления в его жизни. Омега была из высшего общества, дочь какого-то там московского чиновника. Сука настоящая, даже не пыталась скрыть своего настроя, когда оказалась в родительском доме. Всем своим видом показывала, как её всё раздражало. Как её смущала и угнетала атмосфера сельской жизни. С каким высокомерным выражением лица она смотрела на наших родителей, даже не пыталась казаться милой. Она мне не понравилась с первого взгляда. Да и в целом не должна была нравиться мне. В мою сторону омега смотреть даже не хотела. И что-то перемкнуло меня дважды в тот момент, когда наши взгляды пересеклись. Когда она буквально одним лишь взглядом вылила на меня ушат грязи. Ей даже рот открывать не пришлось, я всё понял. Несомненно она была красоткой. Как раз под стать твоему отцу. Вместе они смотрелись очень гармонично и недосягаемо, потому что оба были абсолютно из другого теста, словно боги поделились с ними своими генами. Но твой отец был добр и чист. А омега его полна гнили. Я захотел от неё избавиться. Так сильно этого захотел, что сам себя испугался.       Это была даже не ревность. Личная неприязнь. Мне казалось, что она всё знает обо мне. Что ей нравится наблюдать то, как я прячу свою гнильцу за фасадом потерянного солдата. Она, словно вместе со мной, наблюдала мои сны, где я раз за разом кровь со своих рук смывал, а она всё никак не уходила, будто краска впитавшаяся в кожу. Кровь не свою, а убитых мной людей: женщин, детей, солдат, простых мирных, попавшихся на пути. А что поделать? Дан приказ стрелять на поражение, и я стрелял. В тот момент без угрызения. Совесть проснулась многим позже, когда я оказался выкинут за борт этой кровавой машины под названием «война». Когда сам оказался переработанным материалом. Тогда-то я и повернулся лицом к внутреннему «я». Заглянул в глаза и чуть с ума не сошел. Гниль и грязь. Два слова описывающих меня как человека. Ещё и эти чувства, отнюдь не братские, были как изысканный соус, политый сверху на всю эту мерзость, из которой я состоял.       Это было началом моего конца. Самораспадом, который следом за собой потянул все дальнейшие события, случившиеся после.       Это было так давно, но я всё помню слишком хорошо, будто бы вчера было. Новогодняя ночь, празднование за столом всей семьёй в самом разгаре. Дом украшен мишурой. Живая ель с советскими стеклянными игрушками. Подарки под ёлкой. Стол ломящийся от еды. Всё это словно застыло в моей памяти. Законсервировалось на долгие годы. Наш отец, поздравляющий Антона с обретением пары. Я, растерянный, сидящий напротив. Гранёный стакан, с силой сжатый в руке, под столом. Капли крови на рождественском свитере, связанным мамой. Никто даже ничего не понял, когда я вышел из-за стола. Играла музыка, мерцали гирлянды. Приглушённый свет не дал всем заметить моё помутнение. На кухне я снова, как во сне, смывал кровь со своих рук. Только теперь это была реальность, а не сон. Кровь была моя, а не чужая. Я перебинтовал руку и вернулся за стол. В этот вечер все были счастливы, кроме меня. Я чувствовал себя лишним, ненужным. Ненужным государству, ненужным своей семье.       Когда все легли спать, я отправился к себе в спальню. Вертелся долго, но всё никак не мог уснуть. И настенные часы с громким ходом стрелок словно играли на моих нервах. Музыка давным-давно смолкла. Еду со стола убрали. В гостиной, где мы праздновали, никого не осталось. Я так очень долго лежал на своей постели не в силах уснуть, но в какой-то момент я провалился в небытие, транс. А когда вынырнул из него, сидел верхом на омеге, с силой сжимая в своих клешнях её тонкую шею. Голубые глаза блондинки были широко раскрыты от ужаса. Она уже не подавала признаки жизни. Я уже и не знаю, сколько я времени так провёл. Как давно жизнь покинула её тело, но я помню, как она остывала под моими пальцами. Как моя кровь сочилась сквозь бинты, пачкая её бледную кожу и постель, на которой она лежала.       Это был конец для всего. Для меня. Для нашей семьи. Я всё испортил. Мне не было прощения. И сидеть в тюрьме я желания не имел. Собрал кое-какие деньги, частично нужные вещи и покинул родительский дом навсегда… Сюда в Шойну я попал спустя три года скитаний по стране и так и осел тут, в этом доме, выкупленном за копейки и без документов. Я много-много раз хотел вернуться, но чем больше проходило времени, тем менее реальным мне такой исход событий казался. Я не знал, что было после… Я просто жил здесь в уединении, боясь, что меня найдут и посадят, но…       Однажды мне пришло письмо. Антон нашёл меня через частного детектива. Спустя почти двадцать лет с момента моего побега в ту новогоднюю ночь. Все эти годы я жил в неведении. Первое время я каждый божий день вспоминал то, что натворил. Но время — вода, и оно присыпало мои воспоминания шоинским песком, позволяя мне забыться и отключиться от прошлого, забываясь среди тяжелой реальности, где некогда было думать о чем-то, кроме как выжить здесь. Единственное, что мне напоминало о содеянном, это то, что я ненавидел Новый год и всё, что с ним связанно. Для меня это был просто ещё один день и ничего больше. Мои чувства к брату, давным-давно зарытые в здешний песок, будто бы напомнили о своём существовании. И я впервые подумал о том, чтобы вернуться. Но повод оказался далеко не радужный. Он звал меня на поминки наших родителей. Мать умерла к тому моменту уже как семь лет назад из-за сердечного приступа. А отец совсем недавно от того, что пристрастился к алкоголю, и в итоге, в один из дней, не успел похмелиться. Почти двадцать лет назад я бросил их. А теперь решил вернуться на могилы родителей.       Преступление моё давным-давно было скрыто за сроком давности. Советский союз давно развалился, и меня больше никто не искал. Так что, я спокойно вернулся в моё родное село, где меня встретил повзрослевший младший брат. Уже далеко не мальчик, а статный альфа в самом соку. Тридцать девять лет. Чуть выше меня и многим шире в плечах. В глазах его был холод и презрение, но он посадил меня за свой стол. К тому моменту, он уже был женат на твоей матери, и тебе было два года, ты пешком под стол ходил и с огромным любопытством рассматривал мой протез, хватаясь за него маленькими ручками.       От младшего альфы я узнал, что испортил всё, что только мог. Отца удалили из профсоюза. Уволили с должности главного председателя совета — должности, к которой он шёл всю жизнь, служа отечеству. Омега, чью жизнь я оборвал, была истинной парой твоего отца, так что я лишил его возможности прочувствовать любовь на все её сто процентов. Только после этой информации мне стало ясно, почему они вместе оказались в ту новогоднюю ночь в родительском доме. Если бы не истинность, эти двое вряд ли бы обратили друг на друга внимание. Антона вышвырнули из университета за якобы плохую успеваемость, но он знал, что убитый горем отец омеги постарался наказать его за то, чего он не совершал.       Меня искали вплоть до смерти этого самого отца-альфы, которого пристрелили в девяностые во время разборок. Мама наша сильно заболела и с каждым годом чувствовала себя хуже и хуже, пока не испустила последний вздох.       Но твой отец был человеком чести, и он обещал родителям, что найдёт меня и позаботится обо мне, как о брате, потому что я был дорог им, даже несмотря на всё, что я натворил.       Это буквально убивало меня. Вся эта информация, свалившаяся одновременно спустя столько лет неведения. Я был разбит дважды. Еще и эти премерзкие чувства, что я испытывал, досаждали. Всё было просто отвратительно. Одно накладывалось на другое. В конце того первого дня, когда я приехал, Антон подошёл ко мне вечером после ужина и сказал:       «Помнишь, ты хотел вздёрнуться двадцать лет назад у реки? Будь другом, закончи начатое, облегчи мою участь, ведь я обещал им, что буду о тебе заботиться несмотря ни на что. А ты можешь сделать мою жизнь чуточку лучше. Ведь мы оба знаем, что всё это случилось из-за тебя. Остались только мы с тобой. Давай же, не подведи.»       Я до сих пор помню, как он похлопывал меня вальяжно по плечу и душил своей ненавистью во взгляде в глубине голубых глаз. Он бы мог сломать меня, несчастного инвалида, прямо там пополам, но ничего не сделал, потому что воля умерших родителей была превыше его собственных желаний.       — Как и у тебя… Это так иронично, особенно если учесть, что твой брат… Это мой сын…       — Что?! Дядь, что ты несёшь? Ты в своём уме? Это же… Такого не может быть!       Кулаки сжались сами собой. Осознание сказанного стариком не сразу дошло до меня. Как такое, вообще, могло быть правдой? Как это возможно? Как отец это допустил? Тупая шутка дяди? Но по иссохшему лицу старика не было видно, что он шутит. На комика он был ни разу не похож.       Тем временем старик продолжил час ахуительных истории, о которых невозможно было молчать:       — Ты можешь сказать обо всем Сене, а можешь не говорить. Пришло время вскрыть гнойник старших братьев Гришаевых. Наш гнойник.       Твой отец не выгнал меня из своего дома. На тот момент твои родители жили в нашем родительском доме, сегодняшней вашей даче. В доме, где я убил его истинную пару. В доме, где мы родились. В доме, откуда я позорно бежал, скрываясь почти двадцать лет в тени.       Я не имел на это право, но я разозлился на младшего. От любви до ненависти один шаг? Это было как раз про меня. Я затаил обиду на брата. На то, что моя жизнь для него ценности не представляла ни тогда, ни сейчас. Он всегда думал о родителях. В первую очередь, о них. А теперь же, на тот момент, центром его вселенной, его внимания, стала его собственная семья, которую он создал. Ты и твоя мать были его домашним очагом, к которому он хотел возвращаться. Не я, а вы. И я хотел разрушить его идиллию, что он себе отстроил. Камня на камне не оставить. Снова всё разрушить к чёртовой матери, и пусть бы наши родители в гробу хоть трижды перевернулись. Тьма, жившая во мне все эти годы, лишь сильнее разрослась в моём сердце.       — Только не говори, что ты это сделал с моей матерью!!! — с ужасом, застывшим в глотке, прохрипел я. Мой мозг оказался не готов к такому потоку информации. Виски сдавило, словно кто-то невидимыми тисками пытался раздробить мой мозг, вынуть его наружу, размазать по старому деревянному полу, в щелях которого осел песок.       Дрова в печи продолжали мирно потрескивать. Чай, налитый мною, давно остыл. Настойка в горло не лезла. Хотелось блевать от нервов. Сердце бешено стучало в груди. Мой милый, славный дядя, ветеран войны и в последнее время настоящий молитвенник, оказался волком в овечьей шкуре. Мне хотелось встать, выйти из дома, громко хлопнув дверью, но я оставался неподвижно сидеть, ведь это было ещё не всё.       — Прости, Артём… Но кто-то же из нас должен был когда-то сказать правду… Вернёмся снова на двадцать лет назад.       Твой отец уже тогда работал в рейсах. С университета его попёрли, и, пока был жив отец той омеги, реализоваться в нашем городе ему не давали. Так и стал он работать кем придётся: официантом, барменом, вышибалой, уборщиком мусора… А в профессии дальнобойщика надолго задержался, видимо, уже до конца дней своих.       Поэтому в момент, когда всё произошло, твой отец был в рейсе. Только на него отправился. И то, что я сделал, не было насилием в классическом смысле слова. Это было скорее обманом. Феромоны у нас с братом были чертовски похожи: его — табак и вишня, мой — табак и черешня. У неё внезапно началась течка. Ты был в круглосуточном детском саду. Отец твой только-только уехал в рейс. И я бы мог себя сдержать, но обида слишком сильно прижилась в моем сердце.       Завязанные глаза, затуманенный рассудок. Три дня безумия, в которых я не давал ей опомниться, чтобы понять, что что-то пошло не так. Последствия этого до сих пор огребает один единственный человек — твой младший брат. Возможно, твоя мать так ничего и не поняла, потому что в последствии мне показалось, что она не знает, что второй её сын от другого брата.       А я уехал и забыл всё. Уехал сразу, как только осознал, что этого мне точно не спустят с рук. Меня злоба отпустила, но я написал ему записку, что приплод, что появится после — не его. Честно предупредил брата заранее. Я думал, что он отправит её на аборт. Что не появится на свет человек, что будет носителем моих генов. В конце концов, мне не о чем было жалеть и некуда возвращаться, кроме как в Шойну. И я вернулся сюда. Гонимый страхом, ненавистью, в первую очередь, к себе и отчаянием.       Первое время я думал о том, что он меня убьёт. Приедет сюда и разорвёт на фашистский флаг, но он поступил куда коварнее. Он сохранил моему приплоду жизнь и отсылал мне по фотографии в год, а потом как-то написал: «Приезжай в гости, посмотришь вживую на своего ублюдка». И я приехал. Один год, второй… ездил, пока мог.       Наблюдал, как Сеня рос издалека. И как твой отец презирал его из раза в раз. Как превозносили тебя и постоянно принижал его, взращивая в нём ненависть и отторжение к тебе, в первую очередь. И он бы обязательно возненавидел тебя, но у судьбы были на вас свои планы.       Твой брат — мой сын. Он полюбил тебя так же, как когда-то я твоего отца. Колесо сансары схлопнулось, замкнулось на вас двоих, потому что ты ответил ему взаимностью. Я хотел всё исправить, когда помогал Олесе добраться до Шойны, когда с соседской омегой за ягодами Сеню посылал, но мой сын, взращённый твоим принципиальным отцом, оказался куда более бойким и стойким, чем я.       — Теперь же у тебя есть два варианта: остаться с Сеней и быть счастливым, или же выбрать отца, вознаградить альфу за все его пережитые боль и утрату, стать тем самым сыном, каким он всегда был для наших родителей, продолжив его благодетель. Продолжить его род. Или же быть просто счастливым. Решать только тебе. Прости, что всё вывалил на тебя так сразу, но тебе придётся сделать выбор. На двух стульях усидеть тут не получится. Решайся, Артём. Решайся…