Ломающий время

      Следующий день Гарри встретил разбитым и нервным. Ночные кошмары слились с жуткими воспоминаниями о фигуре в коридоре, и он уже не мог с уверенностью сказать, что из этого было наяву, а что — порождение его переутомленного мозга. Тяжелые, мерные шаги преследовали его даже в краткие моменты забытья. Мысль о том, что это могло быть галлюцинацией, навязчивой идеей, порожденной стрессом и виной, казалась единственным спасительным островком в море безумия. Он цеплялся за нее.       Спальня была заполнена привычной утренней суетой. Рон с грохотом искал свои книги, а Дин и Симус спорили о квиддиче. Все было так нормально, что казалось издевкой. Гермиона, встретив его в гостиной, тут же начала цитировать свойства беладонны для сегодняшнего зачета.       Он почти не слышал, что происходило за завтраком, механически запихивая в себя тост. Гермиона что-то тревожно говорила о зачете у Снейпа, но слова доносились до него как сквозь вату. — Гарри, ты хоть понял, о чем я? — она хлопнула его по руке. — Что? А, да, зелья. Снейп. Конечно, — пробормотал он, отпивая глоток чая. Он был холодным.       Путь в подземелье Слизерина казался дорогой на эшафот. Спускаясь в подземелье на зельеварение, Гарри чувствовал, как по спине бегут мурашки. Холодный, сырой воздух казался гуще обычного. Он поймал на себе взгляд Драко Малфоя, который что-то шептал Панси Паркинсон, кивая в его сторону с язвительной усмешкой. Обычная вражда теперь казалась незначительной на фоне его личного кошмара. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Гарри ловил себя на том, что вглядывается в тени у стен, ожидая увидеть там нечто высокое и сгорбленное.       Снейп уже ждал их, его черные глаза холодно скользили по каждому входящему ученику, словно оценивая степень их неизбежного провала. — Садитесь, — прошипел он, когда все разместились. — Сегодня вы продемонстрируете жалкие крупицы тех знаний, которые, как я наивно полагал, у вас уложились в ваши головы. Теоретический зачет. Пергамент и перья. Никаких разговоров. Любая попытка списать будет караться немедленным «Троллем» и месяцем отработок с котлами и ингредиентами в следующем году.       Гарри механически взял перо и механически обмакнул перо в чернила. Перед ним лежал лист с вопросами: «Опишите процесс дистилляции корня аконита с поправкой на лунные фазы». «Назовите три антидота к яду Фьюри-Токс».       «Опишите взаимодействие корня мандрагоры и жабьих пузырей в процессе дистилляции».       Первый вопрос плавал перед глазами. Все буквы плыли перед глазами. Его мозг был пуст. Все, что он учил с Гермионой, вылетело из головы, вытесненное образом бледных пальцев, тянущихся к балдахину.       Он видел, как Рон яростно чешет затылок, а Гермиона уже исписывает треть пергамента своим аккуратным почерком. Снейп неспешно прохаживался между партами, его плащ развевался, словно крылья хищной птицы.       И вдруг… тишина.       Воздух стал густым и сладким. Класс застыл. Перо Гермионы замерло, оставив изящный завиток недописанной буквы. Рон застыл с широко раскрытыми от отчаяния глазами. Снейп остановился в нескольких шагах от Гарри, его мантия взметнулась и остановилась, как черное крыло, его лицо замерло в выражении привычной презрительной скуки. Малфой с открытым ртом смотрел на свой пергамент, на лице его застыла привычная маска высокомерия. Пар от закипающих в дальнем углу котлов не двигался, образуя причудливые застывшие клубы.       Опять. Сейчас. Прямо здесь.       Паника, острая и холодная, сковала Гарри. Он озирался по сторонам, ожидая увидеть ту самую фигуру, услышать эти шаги. Но в классе было тихо. Пусто. Но ничего не происходило. Только абсолютная, давящая тишина. Он был один в застывшем классе, окруженный статуями своих одноклассников и злейшего врага.       Его взгляд упал на парту Гермионы. На ее пергамент, испещренный идеальными ответами. Она лежала прямо перед ним, в зоне видимости. А потом на строгое, неподвижное лицо Снейпа.       Мысль пришла внезапно, дерзко и отчаянно. Это был шанс. Единственный шанс избежать полного провала, который точно обрушит на него ярость Снейпа и заставит Гермиону смотреть на него с немым укором.       Сердце бешено колотилось. Он медленно, очень медленно приподнялся с места. Скрип стула прозвучал оглушительно громко в абсолютной тишине. Он ждал, что вот-вот время вернется и он окажется пойманным с поличным.       Ничего не произошло.       Он сделал шаг к парте Гермионы. Его ноги были ватными. Он заглянул в ее пергамент, быстро пробегая глазами по строчкам. Мозг, еще секунду назад бывший пустым, с жадностью впитывал информацию. «Дистилляция при убывающей луне… антидот на основе безозара…»       Он торопливо вернулся на свое место, схватил перо и начал лихорадочно выводить на своем пергаменте украденные знания. Его почерк был корявым и нервным, но слова складывались в правильные ответы. Он писал, чувствуя себя одновременно и преступником, и победителем. Это было хоть какое-то преимущество в этом кошмаре. Маленькая победа над несправедливостью.       Он дописывал последнее предложение, когда время с резким, привычным уже щелчком вернулось. — ПЯТЬ минут до конца, Поттер, — прошипел над самым его ухом ледяной голос Снейпа. — Или вы решили, что ваша макулатура достойна большего времени на рассмотрение?       Гарри вздрогнул и чуть не упал со стула. Шум, запахи, движение — все вернулось. Он судорожно ухватился за перо, стараясь не смотреть на Снейпа, который с подозрительным прищуром наблюдал за ним. —… требует абсолютной концентрации, а не глядения в потолок в поисках вдохновения, Поттер! — закончил свою фразу Снейп, ядовито смотря на него.       Гарри вздрогнул и опустил глаза на свой почти заполненный пергамент. Сердце бешено стучало, но на лице он старался сохранять выражение сосредоточенности. — Время вышло, — просипел Снейп. — Пергаменты — ко мне.       Гарри протянул свой листок, не глядя профессору в глаза. Пальцы Снейпа взяли его, и Гарри почувствовал, как они на мгновение замерли. Он рискнул поднять взгляд.       Снейп смотрел на его работу. Его черные глаза сузились, пробегая по строчкам. На его лице появилось странное, нечитаемое выражение — не ярость, а скорее… недоумение Удивление? Подозрение? Он знал, что Гарри не способен на такое.       Но сказать было нечего. Работа была сделана. И сделана она правильно. — Что ж, — наконец произнес Снейп, откладывая пергамент и бросая на Гарри взгляд, полный холодной ненависти. — Похоже, на сей раз тебе повезло, Поттер. Но не обольщайся. Удача — ненадежный союзник.       Гарри выскочил из подземелья с чувством странной, горькой победы. Он не провалился. Он что-то сделал. Маленькая уловка в остановившемся времени помогла ему.       Но когда он шел по коридору, это чувство стало угасать, сменяясь тревогой. Он снова использовал эту аномалию. И каждый раз, когда он это делал, он чувствовал, как странная энергия внутри него нарастает, словно заводясь пружина.       Сдав последний зачёт, давление слегка ослабло, но странное, липкое чувство тревоги не отпускало. Пока Гермиона и Рон радовались окончанию экзаменов и строили планы на лето, Гарри под предлогом усталости улизнул в спальню. Ему нужно было вернуться к книгам. Ключ к разгадке был где-то там. Гарри почти бегом поднялся в гриффиндорскую башню, пока остальные ученики праздновали окончание экзаменов в коридорах.       В спальне было пусто и тихо. Солнечные лучи пыльными столбами падали на пол. Гарри, не раздеваясь, нырнул под кровать, достал спрятанные книги и устроился на одеяле, отгородившись от мира плотно задернутым балдахином, открыв «Парадоксы пространственно-временного континуума».       Пыльные страницы шелестели под его дрожащими пальцами. Он листал, пока глаза не остановились на заголовке: «Парадокс событий: расхождение материи и памяти».       Сердце его заколотилось. Он начал читать, и с каждым предложением ледяная дрожь пробегала по его спине. «...наиболее коварный и тонкий тип темпорального смещения. Реальность физических объектов — книг, записей, артефактов — подчиняется новой, измененной хронологии. Однако коллективная память живых существ может сохранять отголоски изначального, "стертого" временного линии. Это создает ситуацию, когда документальное свидетельство утверждает одно, но подавляющее большинство людей помнит совершенно другое. Подобные парадоксы крайне нестабильны и часто являются предвестником более масштабного хроно-катаклизма...»       Гарри оторвался от книги, пытаясь осмыслить прочитанное. Получалось, что он мог не просто путешествовать во времени... он мог невольно менять его? И последствия этих изменений были бы видны не сразу? Книги и записи говорили бы об изменениях в этой реальности, а память, его память, могла бы помнить другую?       Он судорожно попытался применить это к себе. Что он мог изменить? Он никуда не прыгал, кроме тех коротких зависаний... Или прыгал? Он ведь не помнил всего, что происходило в те застывшие моменты. А что, если в один из таких моментов он не просто списывал у Гермионы, а... делал что-то еще? Всё ещё в голову приходили те смутные образы из Министерства Магии, когда он и Невилл сражались с Пожирателем, но как они вышли из него? Что-то, что уже отозвалось эхом в реальности, но он еще не заметил этого?       Тревога, острая и колючая, скрутила ему желудок. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его собственная жизнь, его воспоминания могли быть ненадежными. А воспоминания других о нем — и того хуже.       Мысль была настолько чудовищной и одинокой, что у него свело живот. Он был заперт в собственной реальности. Островок правды в море изменённых воспоминаний.       Стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Гарри? Ты там? — это был голос Рона. — Пир скоро начнётся! Гермиона говорит, если мы опоздаем, там не останется ни одного сливочного пирога! — Иду! — крикнул Гарри, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он быстрым движением запихнул книги обратно под матрас и вылез из-за балдахина.       Большой зал сиял. Столы ломились от яств, воздух дрожал от гомона голосов и смеха. Золотые тарелки сверкали, а над головами парили волшебные фонарики. Всё дышало беззаботностью и радостью конца учебного года.       Но Гарри не мог избавиться от чувства, что смотрит на огромную, яркую декорацию. Он пробирался к столу гриффиндорцев, улыбаясь и кивая однокурсникам, но внутри всё сжималось.       Он сел между Роном и Гермионой. Рон уже наложил себе гору еды и с набитым ртом что-то рассказывал Джинни. Гермиона сияла.       Гарри сидел, отодвигая еду на тарелке, и внимательно наблюдал за окружающими. Он ловил обрывки разговоров, всматривался в лица, пытаясь уловить малейшую фальшь, малейший намек на то, что помнит не то, что должно быть. — Я слышала, ты блестяще сдал теорию зелий! — сказала она, поворачиваясь к Гарри. — Профессор Снейп выглядел просто потрясённым! Я всегда говорила, ты просто не стараешься!       Гарри заставил себя улыбнуться. — Да, просто… повезло с вопросами.       Есть ему пока не хотелось. Вместо этого он начал осторожно, будто невзначай: — Помнишь, как на первом курсе Норберт вылупился? — спросил Гарри, накладывая себе для вида кусок бифштекса. — Мы тащили его на саму вершину башни! Чуть Филч нас не поймал. — Это был ужасный опыт, — вздохнула Гермиона, но улыбка тронула уголки ее губ. — Я никогда больше не пойду на подобное.       Гарри напрягся. Все было так, как он помнил. Никаких расхождений. — А помните, в том же году, на первом уроке полётов? Когда Невилл упал? Рон фыркнул, прожевывая пирог. — Ещё бы! Мадам Хуч чуть не поседела. А потом Малфой схватил его Воспоминание, и ты помчался за ним. Легендарный полёт! Как же Макгонагалл тогда взбесилась! — он засмеялся.  — Но потом правда она взяла тебя на роль ловца.       Гарри кивнул, но внутри похолодело. Всё так. Всё, как было. — А… а помните, что Малфой кричал Невиллу, перед тем как бросить стеклянный шарик?       Рон нахмурился, пережёвывая. — Э… что-то про то, что он толстый и неуклюжий, кажется? — Он сказал: «Держи, толстяк, может, полетаешь ещё», — точно процитировала Гермиона, откладывая вилку. — Потом ты его догнал, и он кинул «Напоминалку», а ты поймал его в пике. Почему ты спрашиваешь?       Облегчение волной накатило на Гарри. Они помнили. Пока что помнили. — Так… просто вспомнилось, — пробормотал он, кусая наконец кусок бифштекса. И снова все сходилось. Все воспоминания были на месте.       Гарри начал уже успокаиваться, списывая свои страхи на паранойю, когда его взгляд упал на Луну Лавгуд. Она сидела поодаль, за столом воронов. Ёе глаза были устремлены куда-то в пространство над головами студентов, а ее пальцы медленно разминали хлебный мякиш булочки.       После пира Гарри подошёл к ней. — Луна, — сказал Гарри, обращаясь к ней. Ее бледные, выпуклые глаза медленно перефокусировались на нем. — Все... все в порядке? Ничего... странного не происходит?       Луна посмотрела на него с легким удивлением, затем ее лицо озарилось обычной мечтательной улыбкой. — О, всегда происходит много странного, Гарри. Например, Вихревертени сегодня особенно активны. А еще... — она наклонилась к нему, понизив голос до доверительного шепота, — а еще мне сегодня приснилось, что ты подарил мне на Рождество не Заклинатель Слизней, а очень красивую раковину, которая пела песни о луне. Но это же был всего лишь сон, правда?       Гарри замер. Он не дарил ей на Рождество никакой раковины. Он подарил ей именно Заклинатель Слизней, и она была очень довольна. Это он помнил точно.       Но почему тогда ей приснилось что-то другое? Просто сон? Или... отголосок Микроскопическая трещина в реальности, которую заметила только самая странная и восприимчивая ученица в Хогвартсе? — Да... просто сон, — с трудом выдавил он, чувствуя, как холодный пот выступил на спине.       Он отошёл от неё и больше не участвовал в разговорах. Теория из книги больше не казалась ему абстрактной. Она обрела плоть и кровь в лице Луны Лавгуд и ее «сна». Что, если в какой-то из моментов стазиса он действительно что-то изменил? Что-то маленькое, незначительное... и это отразилось на памяти Луны?       А что, если следующие изменения будут более серьезными? Не окажется ли он однажды утром в мире, где Сириус жив, но никто, кроме него, об этом не помнит? Или, что хуже, в мире, где его родители живы, но он для них — незнакомец?       Ужас этой мысли был настолько всепоглощающим, что он не заметил, как пир закончился и студенты начали расходиться. Он сидел за опустевшим столом, глядя на алое и золотое убранство зала, которое теперь казалось ему не праздничным, а зловещим, как предупреждение.       Он не просто был аномалией или добычей. Он был угрозой. Угрозой для самой реальности. И каждый миг, который он проводил в этом времени, был риском совершить ошибку, которую уже нельзя будет исправить.

***

      Возвращение на Тисовую улицу, 4, было похоже на заключение в знакомую, душную клетку. Дурсли встретили его привычным сочетанием страха и брезгливости, быстро затолкав чемодан в чулан под лестницей и приказав не высовываться. После свободы и магии Хогвартса этот дом казался особенно убогим и враждебным.       Но на этот раз одиночество и изоляция работали на Гарри. У него было то, чего не было раньше: цель. И три украденные книги, надежно спрятанные под потайной доской в его комнате, которую он обнаружил еще в прошлом году.       Дни текли однообразно: подозрительные взгляды Вернона, вечно чем-то недовольная физиономия Петуньи и испуганные вздохи Дадли, который теперь предпочитал обходить своего кузена за три метра. Гарри делал вид, что покорно выполняет работу по дому, но его мысли были далеко.       Как только выдавалась возможность, он запирался в своей комнате, доставал книги и погружался в изучение. Сухие, сложные тексты о временных парадоксах теперь были наполнены для него личным, жутким смыслом. Он выискивал любые упоминания о «парадоксе событий», о «расхождении материи и памяти». Он строчил конспекты на обрывках пергамента, пытаясь вывести хоть какую-то логику из магических формул и теорий.       И одна мысль не давала ему покоя. Если изменения произошли то он должен удостоверится с физическими записями — книгами, документами — те он мог проверить это. Ему нужен был доступ к информации. К истории.       Вспомнив жалкий набор книг в доме Дурслей, что представляли себя в основном, каталоги товаров и дешевые детективы, он понял, что это бесполезно. Но в его памяти всплыл образ публичной библиотеки в Литл-Уингинге. Он видел ее пару раз, проходя мимо с Дадли много лет назад.       План созрел быстро. В один из дней, когда тетя Петунья отправилась на очередную встречу с соседками, а Вернон и Дадли смотрели по телевизору матч, Гарри пробрался в гостиную. — Дядя Вернон, — начал он, стараясь звучать как можно более покорно. — Мне нужно... для школьного летнего задания... сходить в библиотеку.       Вернон Дурсль медленно повернул к нему свое багровое лицо, отрываясь от экрана. — Что? — прорычал он. — Библиотека, — повторил Гарри. — Мне нужно написать реферат. По... истории. Чтобы не отставать.       Идея того, что Гарри может «не отставать» в учебе, видимо, показалась Дурслю абсурдной, но слово «школа» и «задание» подействовали. Вернон ненавидел все, что было связано с странностями племянника, но и выгнать его из школы он тоже не хотел — тогда Гарри остался бы с ними навсегда. — Ладно, — фыркнул он. — Только чтобы к пяти быть дома! Никаких... фокусов! — Конечно, дядя Вернон. Никаких фокусов.       Сердце Гарри колотилось от волнения, когда он вышел на улицу. Он почти побежал в сторону центра города, чувствуя редкий приступ свободы.       Публичная библиотека в Литл-Уингинге оказалась маленькой и пыльной. Пахло старыми книгами и средством для полировки полов. Пожилая библиотекарша с очками на кончике носа недовольно посмотрела на него, но разрешила пройти.       Гарри направился прямиком к стеллажам с историей. Он брал том за томом: «История Великобритании XX века», «Хроники Второй Мировой войны», «Политические деятели современности». Он лихорадочно листал их, сверяя даты, имена, события с тем, что помнил он сам, с тем, что рассказывали на уроках истории в магловской школе, и что он слышал в мире волшебников.       Первые минуты приносили лишь облегчение. Даты крупных событий — окончание войны, коронация королевы, выборы премьер-министров — совпадали. Не было никаких упоминаний о том, что Гитлера победили эльфы или что Черчилль был на самом деле скрывающимся оборотнем.       Но потом его взгляд упал на мелкий шрифт в одной из статей о послевоенном времени. Речь шла о малоизвестном политике, выступавшем за разоружение. «...сторонники жесткой линии, такие как сэр Реджинальд Гримстоун, критиковали его подход, называя его «опасным идеализмом, который может привести к повторению ужасов, пережитых при режиме Гриндевальда в Европе...»       Гарри замер. Он перечитал предложение еще раз. Гриндевальда. Не Гитлера. Гриндевальда.       Он отшвырнул книгу и схватил другую, энциклопедию. Его пальцы дрожали, когда он искал фамилию «Гриндевальд». И он нашел. «Гриндевальд, Геллерт — харизматичный лидер национал-социалистического движения в Германии, пришедший к власти в 1933 году. Известен своими радикальными оккультными убнждениями и жестокими репрессиями против инакомыслящих. Потерпел поражение в 1945 году.»        Для маглов он был просто еще одним безумным диктатором, пусть и с интересом к оккультизму.       Гарри откинулся на спинку стула, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Так оно и было. Парадокс событий. В книгах маглов история была иной. Войну выиграли не против Гитлера, а против Гриндевальда. Реальность, эта реальность изменилась. Но его собственная память, хранила иную версию.       Он сидел в тихой магловской библиотеке, и по его спине полз ледяной холод. Он был прав. Его вмешательство в время уже начало менять мир. Пока — лишь на уровне записей в магловских учебниках. Но что будет дальше? Насколько глубоко зайдут эти изменения?       Он посмотрел на часы. Было почти пять. Он должен был возвращаться к Дурслям. Он встал, на ощупь поставил книги на полку и вышел на улицу, на яркий солнечный свет, который теперь казался ему обманчивым и ложным.       Он шел обратно по знакомым улицам, но теперь они казались ему чужими. Каждый кирпич в стенах домов, каждое окно могли быть частью лжи, иллюзии, созданной его собственной ошибкой.       На следующее утро Гарри разбудило солнце, бьющее в глаза сквозь жалюзи. Прошлой ночью он почти не спал, ворочаясь и мысленно перебирая строки из магловских учебников Дадли, которые складировали в его спальне. Имя «Гриндевальд» звенело в его ушах, как набат. Мир снаружи казался прежним — газоны, подстриженные тетей Петуньей, синее небо, далекий гул машин. Но для Гарри это была уже декорация, за которой скрывалась иная, изменившаяся реальность.       После завтрака, состоявшего из подгоревшей овсянки и недовольных взглядов Дурслей, он снова воспользовался своим прикрытием. — Еще один реферат, дядя Вернон, — сказал он, глядя в пол. — По... древней истории.       Вернон что-то буркнул про «лентяев, которые только и знают, что по библиотекам шляться», но, к удивлению Гарри, не стал препятствовать. Видимо, тишина и отсутствие «странностей» в доме были для него дороже.       Дорога до библиотеки на этот раз показалась короче. Гарри почти бежал, движимый новой целью. Если изменения коснулись недавней истории, что насчет древней? Что, если легенды о короле Артуре, которые в мире волшебников считались во многом правдой, в этом новом, искаженном мире выглядели иначе?       В библиотеке пахло так же, как вчера — пылью и тишиной. Та же библиотекарша бросила на него подозрительный взгляд. Гарри кивнул ей и направился прямиком в отдел истории, к самым старым и потрепанным томам.       Он нашел то, что искал: «Легенды и мифы Британии», «История короля Артура: между правдой и вымыслом», «Камелот: археологические свидетельства».       Он устроился за тем же столиком в углу и раскрыл первую книгу. Страницы были желтыми и хрупкими.       Первое, что он искал — Мерлин. В волшебном мире Мерлин был величайшим волшебником всех времен. Что о нем писали здесь?       Он нашел ещё несколько толстых фолиантов: «Легенды и быль: король Артур и рыцари Круглого стола», «История Британии: от римлян до саксов», «Великие маги и мистики древности». Он устроился за самым дальним столом, заваленным книгами, и начал лихорадочно листать страницы. «...Мерлин, советник короля Артура, фигура, безусловно, легендарная. Современные историки сходятся во мнении, что он является собирательным образом друидов-советников, характерных для кельтской культуры того периода. Упоминания о его «магических» способностях являются более поздними средневековыми приукрашиваниями...»       И вот он нашел. Большая, иллюстрированная глава, посвященная Мерлину. Гарри впился в текст, пробежал глазами по тексту дальше, ища, ища хоть какое-то упоминание. И нашел «...Мерлин, известный также как Мирддин Эмрис, советник короля Артура, пожалуй, самый известный маг и провидец западного мира. Историки до сих пор спорят о том, был ли он реальной личностью или собирательным образом друидических мудрецов. Согласно легендам, он обладал даром предвидения, мог изменять облик и командовать силами природы... Родился предположительно в конце V века, его деятельность пришлась на золотой век Камелота...»       Гарри выскочил из библиотеки, как ошпаренный. Солнечный свет, детский смех с площадки, гул газонокосилки — всё это казалось ему теперь громадной, бессмысленной подделкой. В ушах гудело от единственной, невероятной мысли: Мерлин не мог учиться в Хогвартсе. Мерлин. VI век. Хогвартс. X век.       Он почти бежал по улице, не замечая удивленных взглядов прохожих. В голове крутились обрывки знаний, которые он считал незыблемыми. Хогвартс был основан в X веке. Величайшие волшебники — Годрик Гриффиндор, Салазар Слизерин… Мерлин же жил… когда? В V-VI веках? За четыреста лет до основания школы!       Цифры плясали у него перед глазами, складываясь в невозможное, чудовищное уравнение. Он почти бежал по улице, натыкаясь на прохожих, не слыша их возмущенных возгласов. Как? Как это возможно?       Он ворвался в дом на Тисовой улице, проигнорировав вопль тети Петуньи о грязной обуви, и взлетел по лестнице в свою комнату. Он захлопнул дверь и, дрожащими руками, отодвинул потайную доску.       Его пальцы скользнули по старому кожаному переплету «Истории магии» Батильды Бэгшот. Он лихорадочно листал страницы, отыскивая главу об основании Хогвартса.       И вот она. «Основание школы Хогвартс примерно в 993 году н.э. четырьмя величайшими волшебниками того времени: Годриком Гриффиндором, Кандидой Когтевран, Пенелопой Пуффендуй и Салазаром Слизерином.» 993 год. X век.       Он перевернул страницу. «Среди самых известных учеников Слизерина, чьи имена дошли до наших дней, — величайший чародей всех времен Мерлин...»       Гарри швырнул книгу на кровать. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша. В его голове сталкивались две несовместимые реальности. Реальность магловской истории, и, возможно, новая реальность, где Мерлин — советник короля Артура, легендарная фигура VI века. И другая, Реальность его памяти, там Мерлин — ученик Слизерина, основавшего Хогвартс в X веке.       Одно исключало другое. Это был не просто парадокс. Это была трещина. Глубокая, фундаментальная ошибка в самом времени. Нить истории была не просто переплетена по-новому — она была разорвана.       Он схватил другие книги — «Выдающиеся волшебники XX века», «Великие маги средневековья». Он искал любые даты, любые упоминания. Но чем больше он читал, тем больше ужас охватывал его. Даты были размыты, события перепутаны. В одной книге волшебник упоминался как современник Плантагенетов, в другой — как участник Войны Алой и Белой розы. Создавалось впечатление, что хронология магической Британии начала напоминать растекающееся желе — ничто не было твердым, ничто не было надежным.       Он вспомнил зависания. Эти короткие моменты абсолютного стазиса. Что он делал в них? Просто стоял? Иногда ходил. Или... его сознание, его «несвязанная» сущность, путешествовала? Мог ли он, сам того не осознавая, в один из таких моментов перенестись в прошлое и... что-то сделать? Что-то изменить? Небольшое, крошечное действие, которое, как крыло бабочки, вызвало ураган в истории?       Может быть, он случайно стал причиной того, что Мерлин — великий волшебник, который должен был родиться через четыреста лет после короля Артура — каким-то непостижимым образом оказался в VI веке? Или наоборот — образ Мерлина из легенд Артурианского цикла был каким-то образом «втянут» в более позднюю эпоху и приписан ученику Слизерина?       Головокружение охватило Гарри. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног не только в переносном, но и в прямом смысле. Стены его комнаты, знакомые до мельчайших трещин на обоях, вдруг показались ему декорациями, которые вот-вот рухнут и обнажат хаос, бушующий за ними.       Он подошел к окну и посмотрел на идеальный, ухоженный сад тети Петуньи. Все было на своих местах. Но для Гарри это больше не значило ровным счетом ничего. Порядок был иллюзией.       Он повернулся и уставился на лежащие на кровати книги. Они были его единственным якорем в этом рушащемся мире. Но могли ли он им доверять? Если менялась история, то менялись и книги.       Он был абсолютно один. Запертый в клетке у Дурслей, отрезанный от магического мира, он носил в себе знание о катастрофе вселенского масштаба. Гарри сжал кулаки. Он должен был выбраться отсюда. Он должен был найти способ связаться с Дамблдором, с кем угодно! Он не мог оставаться здесь, ничего не делая, пока время расползалось по швам.       Но как? Совиная почта была под запретом. Камин не был подключен к Сети. Он был в ловушке.       Отчаяние, холодное и липкое, стало подбираться к нему. Он вновь почувствовал себя тем маленьким мальчиком из чулана под лестницей — беспомощным, одиноким и напуганным.       И в этот момент воздух в комнате снова загустел.       Тишина. Абсолютная.       За окном замерла пролетающая птица. Крики детей с улицы оборвались.       Гарри замер, ожидая. Ждал тяжелых шагов, бледных пальцев, светящихся глаз.       Снова взглянув на учебник истории магии, лежащий рядом, на того чьё лицо было раскрыто на странице. На портрет Мерлина, тот смотрел на него с страницы с тем же невозмутимым видом. Гарри вдруг почувствовал дикое, иррациональное желание закричать на него: «Ты не мог там быть! Это неправда!».

«Или же он был?»