*
27 августа 2025 г., 20:09
Спок уже смирился с мыслью, что не спит, не умер и не галлюцинирует. Не сидит в пыточном кресле у каких-нибудь инопланетников, захвативших «Энтерпрайз», и не пускает пузыри под воздействием препаратов.
Или неведомых пси-лучей.
Или того и другого вместе.
На один из филиалов древнего земного ада, наверное, могло бы потянуть. Но только если не придираться к мелочам, вроде той, что последним пристанищем служит вполне современный шаттл со скрытой суперинтеллектуальной начинкой и сверхмощными обзорными экранами, на которых уже обозначилась цель.
С виду — булыжник булыжником, каких полно в астероидном поясе одиночного красного карлика; без спецметок нипочём не отличить от других таких же. Можно годами болтаться по системе, изучить вдоль и поперёк все шесть планет, составить опись малых тел, а потом заскучать и свалить, так и не заподозрив в банальной каменюке искусственное сооружение со сложным механизмом маскировки.
— Маскировка — дерьмо дешёвое, — перебивает мысли ленивый голос. — Парочка буров — и всё, конец прикрытию.
Споку с трудом удаётся не вздрогнуть. Начинается.
— Да ну. А не подскажешь, зачем бы и кому бурить случайный астероид у затрапезной звезды?
— Кому-нибудь. Пустое место сложнее и дороже, зато надёжнее.
— Ха-ха, очень смешно. Если и найдётся во Вселенной уникум, способный по чистой случайности явиться именно прямо сюда с буром наперевес, то что ему помешает врезаться в твоё более надёжное пустое место?
В смысле, продолжается.
Отметив, что снова отвлёкся на бессмысленную дискуссию, Спок с трудом подавляет желание побиться лбом о консоль.
Не поможет — проверено.
Других проблем тоже хватает. От духоты — и как ни странно, тесноты — деваться некуда, разве что за борт. Физически ощущение ничем не оправдано, потому что кабина просторная, а показания внутренних датчиков свидетельствуют об оптимальной температуре и влажности. Но стоит лишь прислушаться к дуэту спорщиков, и приборы хочется перепроверить, потому что снова жарко, и крыша едет с удвоенной силой. Точнее, с утроенной, поскольку третий, хоть и молчит, но забыть о себе не позволяет — исправно транслирует на всех и вся высокомерное презрение.
В любом случае, незваная троица отбирает столько ресурса, что Спок уже сам себя не слышит. Зато очень хорошо представляет, что мог бы сказать капитану Пайку по поводу «незаменимых помощников» и «привнесённых структур». Не Кристине же Чепел выслушивать красочные описания. Потому что, во-первых, Спок так и не сумел до конца вытравить в себе шовинистское рыцарство; соответственно, вряд ли сможет в красках поделиться впечатлениями с леди. А во-вторых, если всё пройдёт по плану, то с капитаном они встретятся раньше. К сожалению, даже самые оптимистичные прогнозы доктора М`Бенги сулят носителям двойной Х-хромосомы ещё минимум двое-трое суток карантина.
Мысленно возвращаясь на несколько часов назад, Спок не может не думать о том, что не скоси эпидемия всю поголовно прекрасную половину экипажа, сценарий пошёл бы по иному пути.
Начать с того, что немалая часть обладающей У-хромосомным иммунитетом команды не впала бы в тревожное уныние, вынуждая более стойких переделывать за собой всё подряд, усиливая и без того увеличившуюся нагрузку. Следовательно — может быть — если бы он не пренебрегал так долго медитацией, нынешняя ситуация не напоминала бы начало одного из человеческих анекдотов.
— Летят как-то в шаттле Циник, Псих и Отморозок, — ехидно подсказывает один из спорщиков.
Споку не нужно гадать, кто именно.
— Эй, ты кого тут психом назвал? — безошибочно распознаёт подначку второй.
Третий предсказуемо молчит, зато так качественно, что благодарности за пару секунд долгожданной тишины Спок не ощущает.
Как бы там ни было, в уже сложившейся ситуации действия капитана Пайка…
— Не выдерживают никакой критики.
— Достойны восхищения!
— Этически оправданы, но не являются логичными.
Спок настолько удивлён последней оценкой, что застывает на полпути, так не успев приложиться лбом о консоль. Ах, да, бесполезное действие.
— Когда Отморозок решает высказаться, у меня ощущение, что он бредит.
— ВАУ! Оно разговаривает!
В очередной безнадёжной попытке игнорировать разгорающийся диспут, Спок заново анализирует предпосылки. И снова убеждается, что иногда даже логичные решения, основанные на этике и гуманизме, приводят к неожиданным результатам. Особенно, когда всё складывается одно к одному.
В нынешней цепочке событий точкой отсчёта можно считать проявление патогена, временно лишившего капитана значительной части экипажа, а самого Спока — возможности придерживаться привычного распорядка. И пусть часть видовых особенностей, включая эйдетическую память, тоже претерпела изменения, Спок хорошо помнит, как получив сообщение с просьбой «зайти при первой же возможности», немедленно отложил все текущие дела в лаборатории.
Мысль о медитации кокетливо помахала ручкой на прощание.
Капитанские апартаменты выглядели обыденно — на первый взгляд. Однако, едва переступив порог, Спок и здесь уловил то, о чём умалчивали сухие строчки отчётов. Напряжение. Третьи сутки с момента довольно банального по всем меркам инцидента, а моральное состояние экипажа не только не улучшалось с приближением выхода из проблемного периода, но и показывало неприятные подвижки к усугублению.
Хозяин апартаментов обнаружился за стойкой в столово-кухонной зоне. Споку с трудом удалось отмахнуться от мысли, что в нормальном режиме помещение полнилось бы радостно-возбуждёнными членами команды, а все горизонтальные поверхности — как подходящие, так и не вполне — были бы заставлены кулинарными шедеврами «от капитана Пайка».
— Спасибо, что пришёл так быстро, — Кристофер на миг оторвался от падда, неопределённо махнув рукой от ближайшего табурета к месту за стойкой напротив себя. — Садись, пожалуйста, — и снова вернулся к документу.
Подвинув табурет — неуловимая неправильность происходящего раздражала, как негромкий, но назойливый звук без отчётливого источника — Спок сел и исподволь осмотрелся, но так и не сумел определить причину внезапно всколыхнувшейся тревоги.
Спешно дочитав и завизировав, Кристофер отложил падд:
— Спасибо, что так быстро… — осёкся, хмыкнул и качнул головой. — Повторяюсь, — задумчиво опустив глаза, отметил он. — Дело в том, Спок, что я тебя пригласил, а сам не знаю, что сказать. Более того, я даже не знаю, с чего мне начать.
Вскинутый взгляд — привычно-острый — тоже на миг показался неправильным. Словно ищущим.
— Начните с фактов, — подумав, аккуратно предложил Спок.
В ответ прилетел негромкий смешок, поспешно замаскированный кашлем.
— Как всегда логично, — улыбнулся Кристофер. — Ладно, — помолчав; явно собравшись с мыслями, он решительно положил обе ладони на стойку. — Основное тебе и так известно. В первую очередь тот факт, что половина экипажа «Энтерпрайз» ещё, как минимум, двое-трое суток не покинет своих кают.
Спок мог бы уточнить, что не половина, а пятьдесят четыре процента, плюс кремнийорганические формы жизни тоже стоило включать в расчёты. Но суть всё равно не изменилась бы. Все, абсолютно все, без исключения, члены экипажа, не обладающие в половом наборе У-хромосомами, пребывали в карантине с симптомами острого отравления. Не особо опасными, но довольно неприятными.
Ещё Спок мог бы напомнить, что выдвигал рекомендацию, к которой никто не прислушался. Да, обстоятельства сложились классические, не сказать, банальные: очередные аборигены не учли, что не все гуманоидные формы жизни обязаны развиваться по их сценарию, и угостили делегацию свежеулучшенным местным деликатесом. Ну а поскольку улучшение проводилось при помощи переданных Федерацией новейших технологий, то предложение по предварительному забору пищи для глубокого исследования встретило некоторое непонимание с обеих сторон сразу. Сейчас уже понятно, что следовало настоять, но поверхностный анализ подозрений не вызвал, поскольку честно показал, что усвоить угощение частично можно, правда, неясно, зачем, потому что ни пользы, ни положительных вкусовых ощущений продукт не гарантировал.
К слову, настолько не гарантировал, что даже капитан Пайк — большой ценитель самой разнообразной инопланетной кухни — с трудом воздержался от комментариев после употребления. Хотя, по сравнению с последствиями, вкусовые качества оказались меньшей из проблем.
В общем, на третьи сутки, то есть, к настоящему времени, «Энтерпрайз» имел, что имел: на девяносто восемь процентов несчастную команду, где сорок четыре процента страдали эмоционально и пятьдесят четыре — физиологически. Незатронутыми остались уже упомянутые кремнийорганические формы жизни, у которых и с хромосомами, и с эмоциями не сложилось эволюционно.
И, да, ещё несколько мужчин-биологов, слишком воодушевлённых, чтобы страдать, поскольку кардинально новый вид возбудителя, да ещё и синтезированный непреднамеренно, требовал срочного и всестороннего исследования.
Зато всё, как у людей: виноватых нет, одни пострадавшие; и на вид, кроме себя, ставить некому, потому что все и так уже наказаны.
В следующий раз в аналогичных обстоятельствах, очевидно, придётся проявить больше настойчивости, потому что — сколько ещё дал капитан? Двое-трое суток? Самый оптимистичный прогноз. Если антидот подействует медленнее, под угрозой может оказаться уже не только слаженная работа экипажа, но и основная — неявная — миссия.
— Однако, у меня нет столько времени, — решительно продолжил мысль Кристофер. Иногда Споку казалось, что капитан всё-таки обладает навыками бесконтактной телепатии — слишком уж точно порой озвучивает невысказанное. — Несколько часов назад со мной связалась давняя знакомая. В обход корабельных коммуникаций, по закрытому каналу, — пояснил он в ответ на вскинутую бровь. — Прежде, чем ты начнёшь подсчитывать, сколько документов о неразглашении мы подписали, скажу, что не мне судить женщину, у которой похитили ребёнка.
Удержаться, чтобы не вскинуть и вторую бровь, удалось исключительно невероятным усилием. Заодно опять подумалось, что не следовало так долго пренебрегать медитацией — последствия в виде нелогичных и обременительных эмоций не должны влиять на диалог.
— Справедливости ради должен добавить, — Кристофер дотянулся до отложенного падда, — что я здесь лицо заинтересованное. Мальчишка мне, можно сказать, не посторонний. Довелось и на руках подержать, и… — не закончив мысль, он дёрнул пальцами, словно отмахнувшись от нехорошего предчувствия. — Забавный такой, улыбчивый. Потом, когда ходить начал, похудел, вылитый отец стал. Умный и очень непоседливый. А потом — назначение, очередная миссия. Я потерял их из вида.
Судя по обрывистой речи с неуместными паузами, воспоминания давались Крису с трудом.
А значит, следовало срочно предпринять что-нибудь «дружеское». Возможно, сочувственно кивнуть? Заверить, что всё будет хорошо? Или «понимающе» — что бы это ни означало — помолчать?
Мысленный перебор социальных ритуалов качественно стопорился осознанием размаха катастрофы. Речь, по всей видимости, шла о терранском ребёнке. То есть, одном из тех, которые в отличие от вулканских или андорианских детей — не говоря уже о клингонских — первые полтора десятка стандартных лет представляли собой довольно слабую в физическом плане, и почти недееспособную в психологическом, заготовку будущего взрослого представителя вида.
— Похитители выдвинули требования? — уточил Спок, усилием воли подавив непонятно откуда всплывшую картинку: холодное помещение с голыми стенами и пустой миской на полу перед худеньким заплаканным мальчиком в оборванной одежде.
— Я тоже в первую очередь спросил именно об этом, — невесело хмыкнул Кристофер. — Нет. Никаких требований. Можно сказать, что ни следов, ни условий. Мать сделала всё, что смогла, она тоже, кстати, из наших, не на гражданке. Так вот; ей удалось выяснить, что мальчишку передали Синдикату, чтобы продать с аукциона на одной из орионских баз.
Отвратительно.
— Мы способны чем-то помочь?
— Ты не поверишь, — Кристофер почти по-настоящему улыбнулся, — но об этом я тоже спросил.
В принципе, было ясно, что женщина, сумевшая в стрессовом состоянии выйти на намертво зашифрованный канал капитана «Энтерпрайз», пробила все барьеры не для того, чтобы порыдать в коммутатор. Однако через сорок две и восемь десятых минуты, глядя на мутную жидкость в пробирке, Спок очередной раз подавил сожаление, что не потратил это время на более продуктивные занятия. На медитацию, например. Потому что план, даже с учётом всех внесённых поправок и корректировок, всё равно выглядел как пошаговый список суицидальных телодвижений на последней стадии отчаяния.
От решительного «нет» удерживали два соображения. Одно гуманистически-этическое: действительно — чего стоят принципы, за которые не готов умереть? И второе, уже сугубо практическое, поскольку, как ни крути, альтернатив план не предусматривал. То есть, воплощать либо Споку, либо Пайку, больше некому. Но отсутствие капитана на «Энтерпрайз», даже недолгое, с учётом обстоятельств, Спок сразу счёл недопустимым.
— По моей просьбе М`Бенга перепроверил формулу, — Кристофер кивнул на пробирку. — После оказии на Кайли-279 медсестра Чепел специально для тебя усовершенствовала препарат. Со всеми поправками на твою… твоё уникальное происхождение. Доза с хорошим запасом — компьютерная симуляция показала около четырёх суток воздействия. Как понимаешь, ни половинить, ни, тем более, делить на четверти, я не рискнул. Прибудешь назад, примешь антидот. Всё лучше, чем рисковать целостностью экспериментального состава.
Для непосвящённых, в частности, для доктора М`Бенги, Спок отправлялся в систему красного гиганта, чтобы протестировать шаттл совместной с медузианцами разработки. Технически — истинная правда. Они просто не упомянули посещение нелегальной базы, куда вулканцу попасть светило разве что в качестве ещё менее легального товара. Издержки видовой репутации, как выразился капитан. К счастью или нет, но идея протестировать заодно и экспериментальный препарат у доктора возражений не вызвала. Скорее всего, из-за непосредственной близости к нейтральной зоне с ромуланцами: имея военное прошлое, М`Бенга многое понимал без дополнительных пояснений.
Спок с усилием сдержал вздох. Пометка «эталонный образец» доверия не внушала. Ни целостным, ни усовершенствованным состав не выглядел. Зато очень смахивал на жижу, наспех зачерпнутую то ли в одной из луж на ближайшей планете, то ли в одной из кювет у очистных сооружений.
Но. Прямо сейчас в лапах злобных орионских работорговцев дрожал от страха маленький мальчик. Исхудавший, и вряд ли способный оценить весь ужас положения ещё неразвитыми лобными долями и без того своеобразного человеческого мозга. При этом в полной мере осознающий и болевые ощущения, и сигналы неудовлетворённой пищеварительной системы, в юном возрасте требующей повышенного внимания.
Последний довод оказался решающим.
Придвинув штатив, Кристофер поднялся и отвернулся, шагнув к репликатору, где сделал вид, что целиком занят изучением меню на наборной панели.
Проявление так называемой деликатности, не иначе.
— Твоё здоровье, — прокомментировал Кристофер, сочувственно поморщившись, когда Спок аккуратно, но с отчётливым звуком вернул в штатив опустевшую пробирку.
С учётом отсутствия предварительной анестезии, пожелание прозвучало слегка издевательски.
Сильнейшей боли, как Спок помнил по Кайли-279, не последовало ни сразу, ни пару минут спустя. Приятного, конечно, тоже мало, но более-менее терпимо. Возможно, препарат работал по принципу оплаты на выходе.
— Думаю, состав подействовал, — отрапортовал Спок, придирчиво изучив кисти рук.
Цвет кожи претерпел существенные изменения, плюс сверхчувствительные подушечки пальцев словно слегка онемели.
— Великолепно, — удовлетворённо прокомментировал Кристофер и шагнул ближе, чтобы рассмотреть внимательнее. — Подожди, не вставай пока. Ещё кое-что, ты должен знать. В заметках медсестры Чепел упоминались привнесённые вспомогательные структуры. От биологии я далёк, но М`Бенга пошутил, что на ромуланском ты всё равно не заговоришь. Развивать тематику, как понимаешь, было не с руки, но шутка странная. Ты как? Не чувствуешь настойчивой потребности присягнуть на верность империи?
По телу ещё гуляли болезненные отголоски трансформации, поэтому разбираться, кто там и как шутил, желания не возникало.
— Я бы предпочёл зеркало, — сообщил Спок, поднявшись и машинально ощупав интегрированный под кожу переводчик.
Центр тяжести не изменился, движения ничего не сковывало. Однако собственное же прикосновение на миг показалось странно непривычным. Затем ощущение не то, чтобы полностью исчезло, но будто нивелировалось.
— Панель над диваном, — напомнил Кристофер. — И знаешь, что ещё… Попробуй представить, что энсин Даддиш решил помочь тебе в лаборатории. Да, вот так. Неплохо, — кивнул он в ответ на скептический взгляд. — Что-то в этом духе, но добавь суровости. На какое-то время придётся забыть, что ты офицер Звёздного флота, и вести себя, как ромуланский вольнонаёмник.
Своевременное замечание.
Активировав зеркальную панель, Спок завис чуть ли не на секунду, пытаясь сообразить, что именно вызывает наибольший когнитивный диссонанс: звёзднофлотская форма на ромуланце или тот факт, что теперь это его лицо — потемневшее, и деформированное. Причём, не столько цветом и V-образным гребнем на лбу, сколько диковатым выражением.
— Надеюсь, с момента последнего медосмотра твои размеры не слишком изменились, — подойдя следом, Кристофер вывалил на диван ворох серо-коричневой ткани. — Переодеться лучше здесь, не стоит хранить в шаттле флотскую атрибутику, — пояснил он. — Реплицировано по данным из наших баз; если что не так, говори сразу, пока можем заменить. Да, и обрати внимание, в рукав нижней рубашки, под локтем, вшит запасной кредитный чип ксириллианской разработки. Тоже безлимитный, но лучше им не пользоваться. Это на случай, если с ференгийским что-нибудь не заладится.
Очаровательно, — проскочило в голове, прежде чем оценочное суждение удалось выловить и подавить.
Реплицированная ромуланская одежда оказалась полным набором, включавшим комплект с деми-курткой, плащ с подогревом и нижнее бельё, при взгляде на которое Споку невольно вспомнилась транспортация на ту же злополучную Кайли-279, когда перенос оставил его без штанов. Очевидно, капитан тоже не забыл казус, решив обезопаситься на случай повторного сбоя, если рядом случайно окажется знаток флотского исподнего.
Мелькнула мысль о крайне малой вероятности определения федерала по уставным трусам, но Спок и её успешно похоронил под удовлетворением от проявленной Кристофером предусмотрительности.
— Удостоверение личности у тебя там точно не потребуют, — отойдя к стенду, Крис снова отвернулся. Да-да, тактичность, точно. — Ромуланский аналог падда реплицировать не удалось, но у навсиканцев нашёлся цвирт — те же функции, усреднённая версия по квадранту. Я залил туда пару расписок на С`Пока, в случае чего, должно уберечь от казусов.
— Я способен поддержать любую легенду, — ничуть не уязвлённо заметил Спок, приняв на пробу одну из стоек суус-мана.
Пока нигде не жало и не тянуло, можно было продолжить облачаться.
— Никто не сомневается в твоих способностях, — Кристофер то ли хмыкнул, то ли вздохнул. — Но я обязан всё предусмотреть и не вижу смысла в дополнительных сложностях.
Логично. Однако практика показывала, что сложности всё равно возникнут, причём именно те, которые предусмотреть невозможно.
Вслух очевидные вещи Спок озвучивать не стал.
— Значит, дальше. У тебя чип банка Ференги, дизраптор и боевой нож, — продолжил Кристофер. — Реплицировать топор и трезубец не вышло, в наших базах нет нужных сведений. Я решил, что подделка вызовет больше подозрений, чем их отсутствие. Зато в дизраптор удалось встроить сканер с данными сигнатуры, так что тебе не придётся прочёсывать все подряд торговые ряды. Хотя, — в голосе явственно промелькнуло отвращение, — по некоторым сведениям, рабская линия там пока представлена слабо.
Не к месту разыгравшееся воображение тут же подкинуло новую картинку: ряды пустых клеток, в последней из которых на полу калачиком свернулся истощённый и обессиленный ребёнок.
— Я готов, — может, чуть быстрее, чем следовало, объявил Спок, удивительно ловко разобравшись с системой потайных перевязей и карманов. Подавлять пришлось не только бессмысленные эмоции, вызванные нелогичными фантазиями, но и невесть откуда всплывшее самодовольство.
Предстоящая погрузка в шаттл, как необходимое условие на пути к медитации, казалась всё более привлекательной.
— Смотри-ка, — оценил Кристофер, повернувшись, наконец. — Ты словно полжизни это носил.
Хотелось бы Споку так же верить в собственные силы. Но капитан снова подтвердил подозрения в склонности к телепатии:
— Я не ошибся. У кого ещё лучше получилось бы сыграть такую роль?
У всех, — уныло донеслось из глубины души.
— Ладно. Тогда вот ещё, — Кристофер потянулся за паддом, который отложил ещё в начале визита. — На всякий случай — здесь голо, взгляни. Мать прислала вместе с сигнатурой, — пояснил он.
Занятый подавлением очередного вывиха лишённого медитации сознания, Спок мельком подумал, что разыгравшемуся воображению лучше бы обойтись без конкретной картинки. Сигнатуры хватило бы с лихвой. Но возражать было поздно: Крис уже вызвал объёмное изображение.
Внутренне собравшись, Спок поднял взгляд и застыл.
— Ну, что скажешь? — добавив чёткости, спросил Кристофер.
У Спока было, что сказать. И даже, похоже, слишком много, потому что выбрать наиболее ёмкое из обрушившегося массива выражений никак не удавалось.
— В плане, сможешь узнать? — забеспокоился Кристофер. — Мне кажется, внешность запоминающаяся.
Вот тут Спок с ним согласился. Хотя всё ещё исключительно мысленно — открыть рот он сейчас просто не рисковал.
Лениво-сытый взгляд через плечо и наглая ухмылка.
Очень хотелось зажмуриться, открыть глаза и увидеть что-нибудь — что угодно — другое. Но нет.
Нет. Оседлав мотоцикл и упираясь ногой в землю, на Спока, развернувшись вполоборота, продолжал смотреть Джим Кирк — младший отпрыск легендарного капитана Джорджа Кирка.
Путь до отсека с шаттлами Спок помнил не в деталях. По всей видимости, Крис воспользовался капитанским доступом, чтобы блокировать турболифт, потому что компании им никто так и не составил.
Удар оказался внезапным и подлым. Ведь одно дело спасать беспомощного истощённого мальчика, и совсем другое — бессовестного нарушителя, у которого рожа в объектив с трудом помещается.
Хотя Крису Спок сказал что-то вроде:
— Ребёнок? — имея в виду уточнить возрастную категорию. Вообще, даже по самым скромным прикидкам, несовершеннолетие там осталось далеко позади.
— Да, он, — Кристофер резко помрачнел, явно неверно оценив направленность вопроса. И в который раз продемонстрировал исключительную восприимчивость: — Совсем ведь мальчишка. Двадцати ещё нет. Понять не могу, почему именно он, и именно так. Если бы акция имела политический подтекст, о ней уже трубили бы по всему квадранту. Но ведь нет! Не устрой сосед по комнате вселенский хай, куратор до сих пор считал бы, что тот просто снова загулял.
Удивительным образом почувствовав, что капитан опять собирается начать маяться чувством вины, Спок с усилием стиснул зубы.
На втором году обучения в Академии он писал монографию о великих людях и их наследии. Позже выяснилось, что термин подразумевал высокие материи, однако Спок тогда многое воспринимал слишком буквально. В общем, генетическое наследство Джорджа Кирка оказалось… крайне разочаровывающим.
Старший сын, Сэмюэль Кирк, ничем особо не выделялся, что уже обескураживало. Однако, как выяснилось, по сравнению с младшим — Джеймсом Кирком — Сэмюэля, не хватающего с неба звёзд, можно было смело считать удачным вариантом. Младший явно в какой-то момент решил, что ему всё позволено. Словно наслаждался, с каждым годом учась всё хуже, а затем с блеском сдавая необходимые тесты, чтобы набрать нужные баллы и перейти в следующий класс. Школьные сводки пестрели его фамилией — прогуливал, хамил, курил, дрался. Параллельно местные городские блоги то и дело взрывались очередной выходкой «синеглазого задиры».
Больше всего раздражала человеческая нелогичность — небольшая, но энергичная коалиция поклонников. Очевидно, Кирк умел располагать к себе определённый тип людей.
Время от времени, давно уже сдав монографию, Спок возвращался к объекту возмущения — после выпуска из Академии тоже. Потом в какой-то момент решил, что для ментального здоровья полезнее иметь в виду, как факт, и не зацикливаться на конкретном индивидууме.
Однако, вот он — больной зуб, — промчалась горько-ироничная мысль.
К счастью, шаттл с запрограммированным маршрутом и перспективой скорой медитации уже подмигивал сигнальными огнями в шаговой доступности. А Крис остался за пределами шлюзовой. И хорошо. Спок всё равно не собирался делиться с капитаном логичными выводами о том, что Джеймс Кирк, с его послужным списком в виде пьянства, распутного образа жизни и приверженности к рискованным выходкам, о чём свидетельствовали полицейские сводки, либо крупно задолжал, либо ещё как-то перешёл дорогу Синдикату.
Расстраивать капитана не имело смысла.
В конце концов, рабство, как институт, в любом случае внушало омерзение. А Кирк, даже Джеймс, оставался мыслящим существом; пусть и относительно, но разумным. Гражданином Федерации, который по праву рождения заслуживал справедливого суда по соответствующим законам.
Хотя, это сколько же надо было задолжать, чтобы орионцы рискнули такое провернуть. Явно ведь, продажа одного землянина, даже на самом крупном аукционе, не покрыла бы стоимость издержек по, скажем так, доставке. Разве что акция стандартная и служит предупреждением остальным.
И если так, то какова наглость, а? Похищение буквально под носом у Звёздного флота.
Глядя строго перед собой, чтобы окончательно не расплескать взрывающийся мозг, Спок прошёл к ложементу и сел. Первым делом проверил данные — маршрут сулил почти четыре часа непилотируемого полёта — и только потом посмотрел на Криса через обзорный экран. Прямо сейчас медитация требовалась больше, чем воздух. Потому что без азотно-кислородной смеси Спок мог существовать более десяти минут, а без ясности сознания рисковал в самое ближайшее время превратиться в фонтанирующего эмоциями монстра.
Едва уловимо дрогнувшая палуба обозначила выход на маршрут. Обзорные экраны мигнули смазанной мутью и снова настроились на трансляцию внешней среды. Кроме одного — продолжившего передавать изображение Кристофера из преддверья шлюзовой. Медленно кивнув, капитан поднял руку в далеко не идеальном вулканском салюте.
Спок ещё раз убедился, что на ближайшее время от него тут ничего не зависит — ну, может, кроме температуры и интенсивности освещения — и, наконец, позволил себе расслабиться.
— Согласись, забавно вышло, — выдёргивает из погружения в прошлое на удивление беззлобная реплика. — Особенно, когда ты проверял багажный отсек в поисках неведомой группы поддержки.
— Не-не-не, он там личный состав искал, — радостно ржёт второй. — Личный состав, прикинь? Ну, ты понял, да?
Да уж, обхохочешься.
В принципе, Спок довольно быстро выяснил, что произошло. Хотя выяснить и принять — далеко не одно и то же. В какой-то момент показалось необходимым лично убедиться, что это не какой-то ненормальный розыгрыш. И — да, он обыскал весь шаттл полностью, не только складское отделение.
— Заодно ноги размял.
— Хорошо, по винтику не разобрал. И, кстати, я решил, что мне не нравится быть «вторым». Зови меня Бестия.
На миг Спок отчётливо его видит: очень тёмные глаза, густые брови длинными дугами, падающая на лоб чёлка и зубастая улыбка. Спок не думает, что действительно выглядел бы так без основного — вулканского — генома. Но Психа, то есть, Бестию, законы биологии явно не смущают. Он вообще мало склонен к рефлексии.
В отличие от ромуланской части.
Спок до сих пор не уверен, можно ли считать её полностью собственной, или тут замешаны те самые «привнесённые структуры», о которых упомянул доктор М`Бенга. А если замешаны, то в какой пропорции?
— Ты вряд ли когда-нибудь узнаешь точный ответ, — констатирует точное отражение того, кого Спок впервые увидел на зеркальной панели в капитанских апартаментах. — Но мне нравится твой выбор слов. Замешаны и подмешаны?
— До цели четырнадцать и девять стандартных минут, — безапелляционно объявляет вулканец.
Единственный, чья внешность осталась почти без изменений. Спок именно так и выглядит на всех голограммах и записях с камер. Кроме, пожалуй, глаз. Технически, органы зрения остались теми же — зрачок, белок, радужка. Однако есть нечто неуловимое…
— Или, наоборот, отсутствует, — подсказывает ромуланская часть.
Неважно. И, кстати… Остальным, наверное, тоже нужны имена.
— Вообще-то кое-кто сам назвал себя Циником, — мстительно припоминает Бестия. Хищно улыбается и широким жестом зачесывает назад тут же снова упавшую чёлку.
Не то, чтобы Спок задумывался, но гораздо меньше удивился бы, окажись человеческое начало кем-то вроде бестелесной тени — депрессивной, слабой и вечно ноющей. Однако в чёрной косухе, джинсах и шнурованных берцах Бестия смахивает чуть ли не на байкера. А ведёт себя, так и вообще, как какой-нибудь Коммандос.
— По твоей логике я сейчас должен подбивать тебя угнать шаттл и срочно начинать шантаж в пользу Ромуланской империи, — ехидничает…
Циник?
— Циник — подойдёт. Раз уж мне выдалась возможность немного пожить через тебя, постараюсь использовать таланты так, чтобы тебе захотелось повторить.
То ли угроза, то ли объяснение. Скорее всего, и то, и другое.
Вулканец, естественно, молчит.
— Не иначе, херню какую-нибудь думает, — подсказывает Бестия. И снова ржёт.
С момента неудачной попытки войти в более глубокие слои сознания Спок ощущает себя чем-то вроде программы, прописанной тремя потоками. В принципе, приемлемо, поскольку все три работают на единую цель. Как уж там они между собой взаимодействуют — дело десятое. Главное, что процесс идёт. Ресурс, правда, большей частью расходуется вхолостую, но чем дальше, тем Спок более уверен, что и в таком состоянии способен действовать по плану.
— Это не план, это афера, — возражает Циник.
— Да-да, пошаговое руководство для гуманистов с суицидальными наклонностями, — отмахивается Бестия. — Скажи что-нибудь, чего мы ещё не слышали.
— До взлома маскировочных установок одна и три стандартных минуты, — вместо Циника отвечает Вулканец.
Спок способен оценить тонкий юмор.
В отличие от Бестии с Циником, которые, судя по тянущейся паузе, пока не решили, как реагировать.
Булыжник на обзорных экранах продолжает выглядеть булыжником, разве что с чуть более выраженным рельефом под слоем давно нетронутой космической пыли. Кстати, что бы там ни утверждал Циник по поводу дешёвой маскировки, поверхность кажется очень твёрдой и однородной не только Споку. Приборы тоже согласны.
Кабина неуклонно полнится негодующими предупреждениями, протестными показателями и воем аварийной сигнализации. Тёмная серость стремительно затягивает каждый экран; в какой-то момент Спок со смешанным чувством всерьёз ожидает удара.
И он приходит. Вместе с вспышкой, знаменующей проход сквозь иллюзию, оглушительная тишина именно так и ощущается.
— Вау, — первым выдыхает Бестия.
Спок с ним солидарен. Плывущая в пустоте станция напоминает причудливо обработанный бриллиант — светится всеми гранями, производит впечатление одновременно и хрупкости, и сверхпрочности. Сложно поверить, что сердцевина сияющей красоты и есть средоточие порока.
— Да ты поэт, — Циник не стесняется демонстрировать неудовольствие: — Беру слова назад, маскировка круче, чем я предполагал. Завязана на расширение пространства.
Вулканец в Споке молча отправляет запрос на стыковку.
Изнутри база выглядит ничуть не менее современной, чем снаружи. Ничего похожего на аналог зверинца, описанного в отчётах коммандера Т`Пол. Первый «Энтерпрайз», конечно, тоже существенно отличался от более поздних моделей, но отсутствие вони и деревянных клеток уже ощущается чуть ли не подарком. Стерильная атмосфера, светлые переходы, рационально организованные стенды и дружелюбные интерфейсы — потенциально выглядит довольно познавательно.
— Особенно в предыдущем отсеке, с образцами бактериологического оружия, — подхватывает Циник. — Удобно, что сразу и симуляция, и наглядный пример. Не захочешь, а купишь, правда?
С разбега и не разберёшься, издевается или всерьёз.
Спок предпочитает думать, что это глубинный сарказм. Ромуланцы — агрессивная раса, но вулканцы тоже когда-то такими были. Плюс какие-никакие понятия о чести у Циника точно есть. И в любом случае, сколько там этого ромуланца? Пять процентов? Пятнадцать? Даже в самом нереальном варианте не больше тридцати трёх и трёх в периоде. А остальное — только он сам.
И если не отвлекаться на антураж, то надолго его не хватит.
— Беру, — бросает Вулканец, сурово сдвинув ромуланские брови.
— Неплохой выбор, — скрежещет хироджин, потирая широкий ограничитель на запястье — гарантию того, что хозяева базы и покупатели сохранят при себе кости и внутренние органы хотя бы до завершения торгов. Металлические части местами погнуты, местами поцарапаны: очевидно, продавец слегка нервничает, видя вокруг столько вкусного и фактически бесхозного по его меркам.
Спок подтверждает сделку чипом, толком не рассмотрев, что приобрёл. Самонаводящееся холодное оружие — очередную модель. Голографический гид показывает, что покупка отправлена в погрузочный кейс; если всё пройдёт по плану, к моменту отстыковки замороженная сумма спишется с баланса, а содержимое кейса отправится в багажный отсек.
Издержки изначально порочной системы, призванной обезопасить преступных мошенников от мошеннически настроенных преступников. С какого-то ракурса любопытно, но погружаться в тонкости и хитросплетения нет ни времени, ни особого желания. А вот снова проверить сканер не помешало бы. Но не здесь — лучше в одном из переходов, и без свидетелей — мало ли кто как отреагирует на вытащенное оружие. Пусть даже временно не рабочее.
Засечь сигнатуру Кирка удалось сразу на входе — под предлогом проверки пломбы на дизрапторе. Но по ощущениям, Спок уже полбазы прошёл в указанном направлении.
— Приобрёл кучу барахла вековой давности, — лениво добавляет Циник. — Зачем тебе болианский бластер? Им же только микросхемы паять.
— Вообще-то, покупки исключительно для прикрытия, если ты до сих пор не вкурил, — без огонька язвит Бестия.
Похоже, бравый вид не мешает человеческой части тревожиться или беспокоиться — Спок чувствует что-то вроде застарелой тоски, но предпочитает списать на генетически присущую эмоциональность. Между прочим, вполне объяснимую: переходить из отсека в отсек, наблюдая лишь новые и новые приспособления для уничтожения живых существ…
— Или угнетения, — не меняя тона, подсказывает Циник.
— Мерзость какая! — стонет Бестия.
— Очаровательно, — сухо высказывается Вулканец.
Мельком отметив, что каждая из редких реплик Вулканца даёт не меньше пары секунд тишины, Спок замедляет шаг; Циник неторопливо ведёт их мимо полупустых стендов. Продавцов по какой-то причине нет, зато присутствуют аж два потенциальных покупателя. И это на весь внушительный ангар.
Очень быстро становится очевидно, что консультанты тут по требованию. Заодно проясняется, что привлекло внимание Циника: часть выставленных образцов всё ещё можно принять за новые модели оружия ближнего боя — кстати, технически, так и есть — но буквально чуть-чуть дальше вглубь, и причудливые конфигурации начинают перемежаться интуитивно понятными приспособлениями. Стилизованные наручники, ошейники, хлысты; пара стендов с соответствующими препаратами. Следом расположился ряд образцов поразительно архаичных орудий труда — и уж мотыгу Спок опознаёт сразу, в отличие от большой расчёски на ручке и странно вывернутого ножа. Явная психиатрия, потому что гораздо дешевле использовать достижения техники, чем тратить ресурсы на рабский труд. В подтверждение на глаза попадается макет, изображающий нечто вроде колодок с массой отверстий — видимо, не для гуманоидов, потому что прямоходящему будет невероятно сложно изогнуться предполагаемым образом.
Спок старается по максимуму абстрагироваться от очередной дискуссии, затеянной Циником. Зато Бестия ведётся, и даже слегка оживает, с пеной у рта доказывая, что некоторые вещи нужно запретить Конвенцией, независимо от того, сколько наслаждения они способны доставить в умелых руках. Интересно, что они такое рассмотрели?
Хотя нет, не интересно.
Судя по голографическому указателю, следующий ангар ещё более просторный и ещё менее популярный. То есть, совсем пустой, насколько видно через обе арки и небольшой переход. Сведения капитана оказались верными — рабская линия действительно «представлена слабо». Однако отсутствие толп извращенцев и дегенератов пока не принесло никаких преференций. За исключением, разве что, потенциальной возможности повторно просканировать базу на предмет сигнатуры.
Ах да, аукционные залы закрыты — площадь поиска чуть меньше.
Вулканец первым улавливает шум — неожиданно ускоряется и так же неожиданно замирает, неспешно шагнув из-под второй арки:
— Отставить! — рявкает Бестия.
— Ну прямо майор Пейн, восьмая версия, — бурчит Циник. Вскидывает голову, расправляет плечи и неспешно надвигается на парочку орионец-ференги, сцепившуюся в противоположном конце ангара над кем-то скорчившимся. Большей частью сияющим ровной голой кожей, но местами обтянутым светлой тканью. — Gisjacheh, — рычит он уже вслух, тыча перед собой опломбированным дизраптором. По углам разлетается эхо, а на пломбу Споку резко становится откровенно плевать. — Я беру…
— Шестой и двенадцатый, — молниеносно вставляет Вулканец.
— …шестой и двенадцатый образцы. Где, по-вашему, я должен искать консультанта? — увесисто продолжает на ходу Циник. Проскальзывает незаинтересованным взглядом ниже, и… — Что тут у вас?
Орионец выпрямляется. Ференги отцепляется от его руки, захлопывает рот, почти неслышно клацнув зубами, и отступает на шажок. Похоже, собирался кусаться. Неплохой аргумент, учитывая, что орионцу он примерно по пояс, а по весу проигрывает не меньше, чем в четыре раза.
— Мясо, — грубо бросает орионец, встряхнув высвобожденной рукой. Лезвие, зажатое в кулаке, на миг бликует.
— Это отличный раб, господин! — пронзительно визжит ференги, пока Вулканец делает последний стремительный шаг и словно невзначай задевает дизраптором по локтевому суставу агрессора. Замах сбивается, кастет в зелёных пальцах перекашивается, вынудив орионца отпрянуть и сорвать его, шипя от боли.
Ювелирная работа, Спок сам от себя такого не ожидал.
— Или мясо, — убавив громкость, деловито соглашается ференги и всматривается в лежащего. — Свежайшее, господин!
Ференги выглядит опытным торгашом, анекдотично-штампованным представителем расы. Орионец, наоборот — слишком незаинтересованным для успешного менеджера. И то, и другое может быть всего лишь маской, поэтому Циник продолжает выступление:
— Ты, — кивает он орионцу, отметив в качестве потенциально слабых мест не особо зрелый возраст и порядка двадцати процентов лишней для видового стандарта жировой массы. — Говори.
— Ублюдок необучаем, — хрипит тот, добавив к списку ещё и невеликий интеллект.
Похоже, ференги тоже так считает:
— Дурак. Не смей клеветать на образцового раба!
Образцовый раб, очевидно, начинает приходить в себя. Шевелится и со второй попытки складывает вполне узнаваемый фак трясущимися пальцами правой руки. Если не базовая привычка и не конвульсии, то моторику можно считать нормализовавшейся.
Встроенный в дизраптор сканер едва заметно нагревается, сигнализируя, что объект найден. Вот спасибо, а то Спок до сих пор не разглядел. Да тут и смотреть не нужно — всё уже понятно по сопутствующему ущербу.
— Сам идиот, — рычит орионец, поддев ошейник и вздёрнув Кирка на колени. — Ты прибыль получил и убрался, а мне тут работать. Я не продаю брак.
На физиономии у ференги чуть ли не большими буквами написано, что он думает про экономические выкладки орионца. На миг в глазах отчётливо мелькают цифры, а затем чуть ли не слёзы проступают:
— Образцовое мясо по соответствующей цене, — стонет ференги, — сейчас очухается и самостоятельно доставит себя туда, куда прикажете.
— Очень рассчитываю, что по соответствующей, — обрывает Циник. — Я выбрал шестой и двенадцатый образцы. Там у вас акция, но три шестёрки мне не нужны. Возьму это, — он скользит хмурым взглядом по Кирку. — На сдачу.
— На сдачу?! — подрывается ференги. — Акции не суммируются и не заменяются! В оферте всё предельно ясно указано! Мелким шрифтом!
Кирк уже достаточно пришёл в себя, чтобы попробовать рвануться и тут же инстинктивно вцепиться в душащую руку и ошейник.
Насколько удаётся разглядеть, ни на лице, ни на теле нет ни гематом, ни ссадин. Следы от жутких хлыстов, кнутов и прочего, выставленного в предыдущем зале, тоже отсутствуют. Сохраняли товарный вид? Не били по открытым местам? Как вариант — учитывая, что непрактичная одежда из полупрозрачного светлого материала почти все места оставляет открытыми: что-то вроде хитона, не доходящего даже до середины бедра.
Больше всего Спока беспокоит молчание Кирка — в его случае очень похоже на один из признаков необратимого повреждения головного мозга.
— На хрен тогда пытаться прибить? — психует Бестия. — С лоботомией особо не повыпендриваешься.
Логично. С другой стороны, это же Кирк.
— Я мог бы продать его в гарем за огромные деньги! — надрывается ференги. — Он должен был стать секс-рабом! А теперь я разорён из-за собственной доброты и доверчивости, — давя из себя рыдания, фальшиво причитает он, то и дело поглядывая на Спока, явно ожидая какой-то реакции.
— Что? — паникует Бестия.
— Что? — уточняет Вулканец.
— Что! — передразнивает Циник. — Этого? — вслух выдаёт он и презрительно фыркает, кивком велев орионцу поднять Кирка в полный рост. — В гарем? — недоверчиво переспрашивает он. — Разве что на вес. Какой-то он у вас потасканный.
Сохранять равновесие, держась за ошейник, и одновременно пытаться поджечь Спока ненавидящим взглядом Кирку явно неудобно. Он пошатывается и переступает с ноги на ногу, скривившись на миг, словно поранившись о что-то голой ступнёй на идеально ровной палубе. Но в целом, вроде бы, в порядке, хоть и босиком. И на одной из коленок всё-таки обнаруживается свежая ссадина.
— Потасканный? — искренне удивляется ференги. — Да он вообще-то девственник. У меня и сертификат есть, заверенный главным хирургом второй видианской коллегии. Правда, отставным, но это же только говорит о его богатом опыте.
Учитывая количество блогов от разъярённых леди в одних лишь окрестностях Риверсайда, видианскому хирургу, выдавшему сертификат о девственности Кирка, очень срочно требуется трансплантация примерно всего. В первую очередь глаз и мозга. И совести, конечно.
Похоже, ференги как-то считывает угрюмый сарказм, потому что отбегает назад и командует орионцу:
— Прикажи ему нагнуться. Пусть господин ромуланец сам убедится.
— Ах в этом смысле девственник, — посмеивается Циник, снаружи храня зловещее молчание и меряя Кирка оценивающим взглядом. — Я-то уж подумал…
— Не смей, — шипит Бестия.
— Логично использовать предлог, чтобы проверить целостность внутренних органов, — безжизненно замечает Вулканец.
— Через жопу? — восхищается Циник. — Ну ты затейник, Отморозок. А так и не скажешь.
— Не командуй, — рычит орионец на ференги. — Я тут главный.
По сравнению с человеком он гораздо массивнее, да и выше чуть ли не на голову — встряхивает Кирка, заставив приподняться на цыпочки. Поза получается тревожно косая — с креном на ту же ногу. Либо действительно поранил ступню о ровную палубу, либо внутренние повреждения.
Ференги сокрушённо закатывает глаза — мол, с кем приходится работать:
— Латина, — с придыханием втолковывает он, воздевая руки.
— Репутация, — стоит на своём орионец.
Со Спока довольно. Ещё пара минут в этом невыносимом гвалте — что изнутри, что снаружи — и у него мозг через уши выплеснется.
— Так. Главный, — решительно командует он, задвинув сразу всю троицу. — Если твой товар меня лягнёт, я тебе глаза на репродуктивные органы натяну. Теперь ты, — Спок разворачивается к ференги. — Шестой и двенадцатый, если с первого раза не понял. Живо! — рявкает он. — И про акцию не забудь.
— Но, господин ромуланец… — пытается протестовать ференги.
В глазах темнеет — сознание показывает, что ресурс на нуле, и задвигать все три потока одновременно категорически не рекомендуется. На передний план поспешно выдвигается Вулканец.
Дышать тут же становится легче; зрение проясняется. Ещё миг Спок смотрит вслед ференги, пытаясь понять, что пропустил, затем поворачивается назад. Кирк уже стоит по стойке смирно, глядя прямо перед собой: ноги на ширине плеч, руки по бокам, ладони сжаты в кулаки. И только ходуном ходящая грудь напоминает, что он только что едва не задохнулся в орионской хватке.
С ним точно что-то не так. В смысле, помимо очевидного.
Подушечки пальцев начинает знакомо покалывать — Вулканец, полный решимости понять, что именно, провоцирует возвращение сенсорной чувствительности.
— Твоего Кирка сейчас порвёт от ярости. А ещё от злости и ненависти, — комментирует Циник. — Одно прикосновение, и Отморозок в коме. Не скажу, что мне будет его очень уж не хватать.
— Я способен справиться с чужими эмоциями, — уязвлённо цедит Вулканец.
Спок точно где-то это слышал. По крайней мере, таким же тоном.
— А мне и справляться не придётся. Разреши-ка, — Циник с лёгкостью оттирает Вулканца чуть назад и в сторону…
…и Спок впервые получает возможность целиком рассмотреть Кирка более-менее вблизи и без фильтров.
Ситуация, мягко говоря, нестандартная, потому что, с учётом обстоятельств, внешность — последнее, на чем он сам сейчас стал бы акцентировать внимание. А Циник иначе расставляет приоритеты, да и оценочные суждения его ничуть не смущают. Впечатления наслаиваются друг на друга, как гидрокостюм или скафандр, который поначалу кажется неудобным, но даёт преимущество в определённой среде.
У Кирка синие — яркие — глаза, густые брови и крупные — сочные — губы. Скулы интенсивно розовые, хотя в основном кожа золотистого — приятного — оттенка. Светлые волосы, хорошо очерченный — упрямый — подбородок. Мощная шея подчёркнута хитровыделанной нейронной примочкой, стилизованной под ошейник.
По мнению Циника, нет ничего неправильного в рабском ошейнике на непослушных мальчишках, уверенных, что можно безнаказанно дёргать Vorta Vor за ресницы.
Полупрозрачная ткань оставляет на виду большую часть груди — от ключиц почти до пояса — выгодно ретушируя тёмные ареолы сосков. Мышечная масса в наличии, и не гротескно надутая препаратами.
Похоже, часть приключений всё-таки приходилась не только на выпивку и виртуальные ставки.
Руки красивой лепки, особенно предплечья и переход к кисти; ладони сжаты в кулаки, удлинённые мышцы выдают напряжение. Форму ногтей не рассмотреть, однако очевидно, что пальцы там наверняка заслуживают отдельного внимания.
В другое время и в другом месте Спок тоже мог бы прийти к похожим выводам. Хотя, нет. Вряд ли — это же Кирк.
— Можно понять, почему ференги повёлся, — небрежно бросает Циник орионцу. — Там вместо мозгов латина. Но тебя, я же вижу, так просто не проведёшь. Вслепую подсунули или шёл в нагрузку к более ценным экземплярам?
— Хуже, — недовольно бурчит орионец. — Клановые разборки, — и тут же подозрительно прищуривается: — А что?
Ноги у Кирка эффектные по любым меркам. Узкие лодыжки, ровные бёдра; на коленке всё та же ссадина. Он выглядит неподвижным, но видимость обманчива — везде, где сосудистая система подходит близко к коже, отчётливо прослеживается биение неспокойной человеческой крови, разносящей по организму переизбыток адреналина.
Циник незаинтересованно дёргает плечом и продолжает наугад прощупывать слабые места орионца:
— Понимаю. Клановые — самые запутанные. Вон там дефект, видишь? — он указывает на ссадину в нижней части колена Кирка. — Я так в вольнонаёмные ушёл.
— Из-за царапины? — тупит орионец.
— Из-за умников, вечно норовящих подставить, — небрежно летит очередная приманка. — Перчатки есть, или ты его полностью продезинфицировал? — Циник заходит Кирку за спину.
Сзади вырез ничуть не скромнее — открывает ещё больше литой золотистой кожи. Вдоль ровной линии позвонков прослеживается едва заметная испарина.
— Перчатки, — орионец перебрасывает ему капсулу с нанитами. — Так-то всё стерильно, но перестраховаться не помешает.
— Ты что творишь? — еле слышно шепчет Бестия. — Что собираешься сделать?
— Увидишь, — зловеще улыбается Циник, звучно раздавив в ладонях капсулу.
Кирк перестаёт дышать; так хочет оглянуться, что на какой-то миг даже кажется, что ярость и отчаяние возьмут верх над ограничителем. Но нет: по спине и предплечьям проходит волна мускульных сокращений, и на загривке чётче обозначается исчезающе тонкая дорожка вставших волосков. И ещё лёгкая испарина у поясницы проступает резче — собирается почти отдельными каплями.
— Ты — садист, — доходит до Бестии. — Тебе это нравится.
— А, так ты не хочешь, чтобы он от меня что-то подцепил? — не обращая на него внимания, полушутливо уточняет Циник у орионца, пока защита нехотя распределяется по пальцам.
— Я мастер veruul-tan`zhekran, — заносчиво выдаёт тот. Ловит уважительно-понимающий взгляд и начинает сыпать то ли ругательствами, то ли специальными терминами, которые переводчику тоже не по силам.
Судя по внутреннему удовлетворению, именно этого Циник от орионца и добивался — процесс пошёл. Не вполне, правда, понятно, какой, но времени на догадки нет: он подходит к Кирку и кладёт ладони на сведённые напряжением плечи.
Спок отстранённо понимает, что это шок. Причём, общий на всех.
Первое впечатление — как добровольно сунуть обе руки в открытое пламя.
Которое жжёт, но не сжигает.
Базовые понятия, вроде «больно» и «горячо» просто не работают. Словно застрять в петле времени — в крошечном мгновении, когда мозг уже понял, что телу крышка, но обратный сигнал послать не успел. Ожидание момента, который уже наступил — и так всю длиннющую секунду.
Циник умудряется не вздрогнуть:
— Ах ты ж! — восхищается он, чуть усилив хватку. — Кто бы мог подумать, что я позавидую Отморозку.
— Чтение сознания без явного согласия считается на Вулкане одним из тягчайших преступлений, — холодно напоминает Вулканец под нудный рассказ орионца о том, как несколько идиотов из многочисленной родни — то ли троюродные братья, то ли шестиюродные племянники — ввязались в «сделку века» с какими-то отщепенцами из Альфа-квадранта.
— Наверняка запрет только к разумным относится, — сосредоточенно язвит Циник, неспешно передвигая ладони ближе к ключицам — так, чтобы пальцы легли на грудные мышцы. — А тут ощущений через край, а мыслительной деятельности примерно ноль целых, ноль десятых. Ладно, шучу, — сжалившись, бросает он. — Не слышу я вашего Кирка, могу только сказать, что свежих переломов нет.
— Любопытно, — проявляет Вулканец научный интерес.
Бестия усиленно молчит в знак протеста. Вот-вот лопнет.
— Внутренние гематомы, — Циник пробегается по грудной клетке, оглаживает бицепсы и перемещает ладони на спину, ближе к пояснице. — Совсем лёгкие, на следствия травм не похожи. Скорее эффект от множественного залечивания.
Движение заставляет Кирка едва уловимо дёрнуться. Спок невольно отмечает, насколько тонкая у него талия и чувствительная кожа.
— Охренеть, из тебя трикодер, — не выдержав, шипит Бестия.
Тут бы пошутить по поводу выпуска пара, но Цинику, похоже, не до шуток — он внутренне собирается каким-то совсем уж диким образом и что-то делает. Что именно, уловить не удаётся, но Кирка заметно отпускает.
— Думаю, что доставалось не единожды, — выдыхает Циник, — хотя лечили хорошо.
— Похоже на контроль сознания, — комментирует Вулканец.
— Похоже, — не спорит Циник. — Исключительно на выходе: подходы у нас разные.
На заднем плане орионец нудно перечисляет «подвиги» Кирка — проиграл кучу кредитов; начал работать в счёт погашения долга, почти сразу запил и кого-то подставил; потерял несколько партий ценного товара — то ли самих рабов, то ли сопутствующего оборудования.
— А можно ты уже перестанешь его лапать? — злится Бестия. — Плати, и валим.
— Не можно, — отрубает Циник. — Он, похоже, не очень умный, да? — кидает он Вулканцу, исключив Бестию из диалога.
Нехорошо улыбается и снова обходит Кирка:
— Алкоголем, говоришь, злоупотреблял, — негромко, чтобы не сбивать орионца с мысли, отмечает он в горящие синие глаза. — Чем ещё? — Цепко берёт Кирка за подбородок и бесцеремонно вздёргивает верхнюю губу, осматривая зубы.
В ладонь бьёт новым всплеском шока. Спок чувствует кайф Циника — словно держится за провод под высоким напряжением. Отчётливо ясно, что опасность критическая, но самостоятельно отпустить не получится.
А тот уже придирчиво ощупывает уши Кирка. К счастью, только мочки, наименее провокационную для большинства присутствующих зону. Ерошит волосы — приятно жестковатые — и похлопывает по щеке, пока орионец жалуется, что ублюдок и в ограничителе умудрился то ли соблазнить, то ли обворовать дочку потенциального покупателя, лишив её виртуального питомца.
— Зачем ты это делаешь? — стонет Бестия.
— Затем, что я тут в помощь. Нравится тебе или нет, я намерен нас всех отсюда вытащить, — втолковывает Циник, пока Спок старается сохранить незаинтересованный вид, обхватив обеими ладонями шею Кирка. В пальцы толкается пульс, кожа горячая — нежнее, чем ниже у ключиц, где биение кажется чуть более слабым. — Плюс бонус: а ну как до придурка дойдёт, что если спускать свою жизнь в утилизатор, то на другом конце её может кто-нибудь подобрать.
— Логично, — роняет Вулканец. — Хоть и сомнительно, — добавляет после пассажа орионца о том, что любимец дочки покупателя оказался необратимо повреждён, и теперь им всем грозит огромный штраф. — Похоже, Кирк действительно необучаем.
— Зависит от учителя, — возражает Циник.
— Думаешь, мало пороли в детстве? — отчаянно язвит Бестия.
— О, нет, — Циник с удовольствием оглаживает ключицы и грудь Кирка. — Уверен, что болевые воздействия ему не в новинку. В отличие от, например, отрицательного подкрепления чувством стыда, — он небрежно спускается ладонями к солнечному сплетению и раздвигает ткань, обнажив соски, тут же непроизвольно затвердевающие под пристальным взглядом. — Заметь, я не делаю ничего особенного. Если не принимать во внимание контекст, — вкрадчиво комментирует он, любуясь бешеным румянцем, снова вернувшимся на скулы Кирка. — В принципе, с кого другого могло бы хватить и этого, но раз уж мы тут все так рискуем из-за одного идиота… — подвесив фразу, Циник одну ладонь сдвигает ниже по рёбрам, а вторую запускает под нижний край импровизированного подола и кладёт на бедро.
Бестия издаёт полузадушенный рык и куда-то подрывается, но его привычно сдерживает Вулканец.
— …тебе продам, но только через veruul-tan`zhekran, — неожиданно заканчивает жаловаться на жизнь орионец. — Бесплатный, конечно же. Хотя лучше бы ты его на мясо взял, это я как мастер тебе говорю. Могу скидку сделать.
Со стороны Циника доносится резкий и неожиданный всплеск удовлетворённого предвкушения; Вулканец сдерживает новый рывок Бестии — теперь тот собрался пустить на мясо самого «мастера».
— Соображайте быстрее, пока наш продавец ничего не заподозрил и не передумал, — предупреждает Циник, задумчиво погладив бедро Кирка и нацеливаясь на ягодицу. — Лично я альтернатив не вижу; я справлюсь, вы — вряд ли. Объяснять и спорить нет времени, поэтому предлагаю Shaipouin zhekran. Что-то вроде Чертогов разума, — поясняет он. Опять то ли обещает, то ли предупреждает: — Я вас дополнительно отгорожу.
— Kaiidth, — после едва заметной паузы решает Вулканец. — Да.
Бестия зло и молча кивает.
Спок почти слышит негромкий скрежет опускающейся внутри решётки, под конец заглушённый звонким шлепком извне — Циник не посчитал нужным сдерживаться и выдал Кирку аванс. Кстати, он так и думал, что туника там на голое тело.
Ладонь приятно горит, а пальцы снова чуть немеют — похоже, без вулканской части видовая сенсорика работает по-другому.
Да и ладно: ему оставшейся хватит.
— Приступай, — машет орионцу Циник. — Ни за что не упущу возможность оценить бесплатную работу мастера. Это ведь уже не за страх, а за совесть получается. По сути, вызов самому себе.
— Да, господин, конечно, господин, — мгновенно изменившимся тоном отвечает тот. Торопливо подмигивает сканеру сетчатки, вызвав виртуальную консоль; сосредотачивается — и ангар буквально за секунды обзаводится пространством в пространстве: небольшой приватной секцией.
Видимо, с такой точки зрения на бесплатный труд орионец ещё не смотрел, поэтому идея принимается с заметным энтузиазмом:
— Какой желаете стиль? — уточняет он. — Экзотический, классический? Особые пожелания?
— Классика. Пожалуй, лайт-версия, — не дожидаясь уточнений, сразу решает Циник.
Он предпочёл бы «свои параметры», но Психа после такого точно придётся лечить электричеством. А Отморозку, наверное, и целители не помогут — разве что попробовать мумифицироваться навечно в позе лотоса.
Ладно, он сегодня добрый.
Секция стремительно обрастает интерьером, а Циник в упор смотрит на Кирка, всем видом демонстрирующего стойкость и решимость. С одной стороны, эту бы энергию, да в мирных целях — цены бы не было. С другой, такое удовольствие «на сдачу» при других обстоятельствах и не получишь.
— Пожалуйста, господин, — придирчиво оценив антураж и наведя последние штрихи, орионец жестом указывает на причудливого вида диванчик.
У диванчика высокая мягкая спинка, подлокотники отсутствуют, а широкое сиденье асимметрично приподнято справа. Судя по конструкции, на нём полагается возлежать, но возлежать Циник не планирует, поэтому просто садится по центру.
Предвкушение побуждает шире обычного расставить ноги и раздвинуть колени, плюс неожиданно становится жарковато. Скинув верхнюю накидку, он мысленно усмехается, сообразив, что в высоких сапогах и глухой деми-куртке наверняка выглядит как какой-нибудь диктатор.
Образ требует держать в руках хлыст или хотя бы трость — что-то, чем можно угрожающе постукивать по голенищу.
Словно подслушав мысли, на глазах преобразившийся орионец змеёй проскальзывает ближе и услужливо предлагает на выбор несколько указок-стилусов — от тонкой и короткой, с фалангу пальца, до внушительной складной, похожей на древний телескоп. Пока Циник выбирает наиболее эргономичную — доводить до абсурда он всё-таки не намерен — орионец ловко перемещает панели с обзорными экранами и управляющей консолью — подводит так, чтобы из положения сидя тоже было удобно пользоваться. Сейчас он удивительно напоминает крупное водоплавающее, чьи габариты, лишний вес и кажущаяся неуклюжесть перестают иметь значение в родной стихии.
Похоже, действительно, мастер.
Краткий инструктаж по пользованию голо-захватами Цинику не особо интересен — во-первых, и так всё понятно, а во-вторых, голограмму не сравнить с живым действием. Тем более, что до диагностического комплекса рукой подать — шагов пять, не больше. А сам комплекс провокационно стилизован под раму.
Убедившись, что покупатель устроен со всеми удобствами, орионец без особого труда подводит Кирка к обозначенной светом конструкции. Хотя и не без сопротивления — исключительно, конечно, пассивного; в основном, в виде попыток споткнуться о собственные ноги.
— Почему бы просто не приказать? — ради интереса спрашивает Циник. Кого-кого, а его безнадёжные выходки Кирка только больше заводят.
Простой вопрос на миг выталкивает орионца из образа:
— Потому что ублюдок любой приказ умудряется так вывернуть… — он осекается, резко сменив интонацию: — Господин желает сам выбирать порядок?
— Пожалуй, нет, — великодушно отказывается Циник. — Так ты приказал ему молчать? Отмени, — распоряжается он.
И получает два диких взгляда: панический — орионца, и многообещающий — от Кирка.
— О, нет, — считав посыл, Циник всё-таки позволяет себе зловещую ухмылку. — Не полностью. Мне нравится, когда они стонут, — он возвращает Кирку не менее говорящий взгляд и обещает: — С болтовнёй не по делу я позже сам разберусь.
— Любой каприз, — с явным облегчением выдыхает орионец. — Господин, — спохватившись, добавляет он почти без паузы.
Точным движением отправляет Кирка под раму, вздёрнув вверх обе его руки и заставив привстать на цыпочки. Сам смещается — так, чтобы вспыхнувшая мелкая сетка световых сенсоров максимально захватила и высветила только объект в полный рост.
Одновременно оживают смотровые экраны — вид на раму со всех возможных ракурсов. Центральный крупным планом транслирует фрагмент: толстый жгут, скрученный из почти плотных на вид спиралей света, скользит по вздёрнутым рукам. Неспешно стягивает запястье к запястью, пока они не перекрещиваются, затем фиксирует.
Настройки «по умолчанию» адекватные: на экране орионец не отображается.
Циник небрежно сдвигает изображение ниже, чтобы не мешало смотреть вживую.
Удовольствие пока больше эстетическое, чем эротическое — у Кирка красивое тело, а орионец выжал максимум, не позволив ни сдвинуть колени, ни встать на полную стопу. Неестественная для человека поза заставляет напрягать мышцы в поисках баланса; вытянувшийся на цыпочках, с широко расставленными ногами, слегка задрапированный светлой тканью и с чуть запрокинутой головой, Кирк великолепен. К тому же, очевидно, не осознаёт, что жгуты и датчики — атрибутика. Без особых указаний сенсорное поле не позволит даже двинуться, так что потерять равновесие ему точно не грозит.
Работа мастера одновременно возбуждает и завораживает: массивные до уродливости ярко-зелёные пальцы удивительно точно, даже нежно, порхают по контрастно-тонким предплечьям, проводя и надавливая, устанавливая крохотные бликующие маячки в концептуальных точках, вынуждая постепенно расслаблять стиснутые кулаки. Подчиняясь манипуляциям, ладони с усилием разжимаются, медленно, чуть ли не по одному, высвобождая пальцы: ровные и длинные; о, да, классически красивое тело обычно красиво везде.
На голограмме можно в деталях рассмотреть всё, что с диванчика больше угадывается. Руки у Кирка — воплощённая чувственность. Перепонки между пальцами небольшие и изящные; подушечки, чуть утолщённые на концах, выглядят слегка намозоленными. Выраженные бугорки на ладонях иссечены неровными ямками, оставленными ногтями.
Тут приходится шире расставить колени; вид неглубоких лунок на ладонях Кирка по воздействию можно сравнить разве что со слегка вспухшими следами от хлыста на аккуратно раздвинутых ягодицах.
Световая сетка крупнеет ячейками, затем снова съёживается. На миг обрисовывает не только Кирка, но и нависшего над ним орионца. Тот что-то шепчет между ухом и ошейником — что-то, от чего Кирк упрямо стискивает зубы, дёрнув пальцами. Видимо, снова пытался сжать кулаки.
Бесполезно: обе кисти лишь легко вздрагивают, а потом и вовсе бессильно опускаются. Жгут на запястьях наливается цветом, приобретает золотистую металличность.
Одновременно секция начинает полниться тихим, почти ритмичным вкрадчивым шорохом. Кирк потрясённо распахивает глаза, и только тогда Циник понимает, что слышит его дыхание. Ритм сбивается и ускоряется, оборвавшись негромким глухим вскриком — орионец безошибочным движением надавливает на скулу, заставив открыть рот и визуализировав распорку. Тоже отлично стилизованную — никаких пошлых колец, растягивающих губы; только причудливый узор эргономично тонкого металла.
Циник ещё успевает отметить сияющую точку-маячок, оставленную на скуле, как негодующий вскрик переходит в негромкое рычание. Орионец прекрасен: дал Кирку понять, что произойдёт, прежде чем расчётливо-неторопливо разрушить последнюю защиту — неспешно отсоединить крепления на тонкой ткани.
Туника стекает, и возбуждение рывком переходит на новый уровень. Циник слегка подаётся вперёд — ловит мельчайшие оттенки, угадывая по ним, что может значить для Кирка такая открытость. Каково это, быть выставленным напоказ полностью обнажённым? Не столько телом, сколько оголёнными чувствами: здесь, под безжалостными датчиками, ни одно ощущение, ни одна реакция не пройдёт незамеченной.
Кирк, конечно, не перестаёт бороться — запирает рык в глотке и пытается отгородиться, прикрыв глаза. Циник откидывается на спинку дивана, испытывая нечто, схожее с восторгом — он был бы разочарован, окажись Кирк чуть более разумным и сдайся раньше, чем на середине.
С дыханием ему, конечно, не справиться; секция полнится хрипловатыми неровными вдохами-выдохами. И — да, орионец отлично постарался с обнажением. Волосяной покров у Кирка ограничен лишь бровями-ресницами и скальпом. Именно поэтому становится очевидно, что долго с подавлением навязанной эрекции ему не продержаться. В отличие от члена, видимо, всё ещё подвластного остаточным импульсам мозга, мошонка, лишённая естественного амортизатора, уже сейчас напряжённо поджата. Хотя выглядит менее изнуряющим фактором, чем вымученно-закаменевшие соски — источник более явного дискомфорта.
Соски, гениталии и анус. В силу социально-видовых условий люди придают им больше значения, чем ушам и пальцам. Область над ягодицами обычно вовсе игнорируется — Циник мельком бросает взгляд на третий справа экран. В сочетании с невообразимым букетом эмоций, отчётливо угадывающихся в Кирке вместе с едва уловимым естественным ароматом здорового индивида, испытывающего провокационный стресс, картинка неуклонно приобретает порнографический оттенок. Гладкий изгиб, ямочки и небольшой намёк на впадинку, где начинают разделяться ягодичные мышцы — у Циника на миг сводит скулы и рот непроизвольно наполняется слюной. Неважно, что у людей соответствующие железы расположены иначе, а доступ к основной максимально затруднён. Это не делает изображение менее привлекательным для ромуланца. Или вулканца, если уж на то пошло.
Орионец работает быстро и качественно: маячки причудливыми созвездиями усеивают предплечья Кирка, спускаются по бицепсам, прослеживают плечи, отмечая все чувствительные точки. Судя по интенсивности свечения, эрогенных зон у Кирка в избытке — при должном воздействии его, наверное, даже можно заставить пылать целиком.
Дыхание слышится всё более заполошным, в нём начинает угадываться намёк на стон. Орионец, не отвлекаясь, регулирует фильтры — и… действительно мастер: ровно то, что нужно; лучше любой музыки. К тому же, прекрасно читает потребности — например, желание ощутить максимум натурализма, из-за которого не торопится разворачивать раму, чтобы продемонстрировать Кирка со спины. Цинику это не нужно: он и по экранам видит, что чувствительное «кошачье место» там тянется от загривка чуть ли не до самого низа лопаток.
Спереди, на ключицах, датчики ложатся почти симметрично, но более разреженно — в отличие от шеи, ушей и области рта, где орионец вообще не стал использовать антураж, а по-простому выделил тонкой ретушью сетки. Данные фиксируются, стимуляция продолжается, а с эстетической точки зрения решение идеальное.
Первый, почти откровенный стон-хрип вырывается у Кирка, когда орионец добирается до одного из мучительно твёрдых сосков. За зелёными пальцами следует почти невидимая вуаль из мельчайших ячеек — визуализация воздействия — и, похоже, срабатывает не столько кумулятивный эффект, сколько социальные табу. Орионец убавляет звук и вопросительно смотрит на Циника.
Отличный повод использовать указку:
— Здесь, — интересующую область Циник обводит у себя на экране, хотя наблюдать предпочитает вживую.
Удовольствие — удовольствием, но чтобы не загружать лишней работой федеральных психиатров, нельзя забывать, что veruul-tan`zhekran — не только и не столько о зрелищном сборе данных карты тела. Будоражащая картинка таит под собой глубинный смысл: раб должен усвоить, что принадлежит хозяину целиком. Отсюда и использование указки, давно ставшее ритуальным жестом. Из каких реалий он мог эволюционировать в системе ценностей Ориона, лучше не пытаться представлять, да и не существенно. Важнее, что далеко не любой осведомлён о жёстком правиле — не меньше двух и не больше шести поправок-указаний.
Циник — не любой. И осведомлён очень хорошо:
— Здесь. И здесь, — с чувством выполненного долга он откладывает указку; трёх точно хватит, чтобы потом по максимуму нивелировать воздействие. — Ты помнишь, что я хочу его слышать, — удовлетворённо напоминает он орионцу. — Удиви меня.
Тот старается.
Сначала быстро массирует и растирает соски Кирка. На левый, пощипав и оттянув, накручивает световой зажим с увесистой каплей в качестве грузика-украшения. Чтобы повысить чувствительность правого, орионец густо стягивает сетку на ареоле, оставив сам сосок свободным для других манипуляций.
Наблюдать за сопротивлением Кирка — отдельный сорт удовольствия. Он быстро приспосабливается, временами даже умудряется выровнять дыхание. И упрямо старается держать глаза закрытыми, хотя всё чаще не в состоянии заглушить резкие потрясённые вдохи. К тому же, истома берёт своё: на коже снова выступает испарина, провокационно собираясь каплями в подмышках, на висках и в паху.
Человеческие тела во многом проигрывают другим антропоморфным видам, но эта потрясающе бессмысленная, неподконтрольная сознанию трата влаги способна любого свести с ума. Сюда же плохо контролируемые реакции. Обрывочные сокращения мышц — словно Кирк так и не понял, что высвободиться невозможно — подрагивающие пальцы, сведённый живот, поджавшиеся ягодицы и почти полностью эрегированный член. Открывающаяся головка уже блестит от естественной смазки.
Орионец расчётливо ставит ещё несколько датчиков, а затем вычурным жестом подзывает передвижной стенд. Пауза, даже небольшая, даёт возможность немного остыть. Цинику, естественно, не Кирку — Кирк, временно лишённый стрессового воздействия, остаётся один на один с подспудным влиянием мягкой, но неумолимой стимуляции всех уже выявленных эрогенных зон.
Можно делать ставки на время, спустя которое Кирк окончательно перестанет себя контролировать. Орионские практики отточены веками, а технический прогресс лишь ускоряет неизбежный результат. Три, два, один: почти попал. Кирк открывает глаза мгновением позже, чем Циник заканчивает счёт. С некоторым усилием фокусирует взгляд на орионце, затем на стенде, и тут же напрягается всем телом. Видимо, рассмотрел некоторые аксессуары — из тех, что покрупнее.
Цинику нравится ход мыслей Кирка. Не нужно обладать мозгом гения, чтобы понять, что если тебя связали и подвесили голым на радость покупателям, то, скорее всего, остатков девственности лишат прямо здесь. Но то, как Кирк реагирует — взлетевшие брови и широко распахнутые глаза — абсолютно бесценно. Доля ужаса наверняка присутствует, но ей просто не выжить в злости и ярости. С мгновение Кирк таращится, затем отчаянно жмурится и рычит сквозь распорку. Грудь ходит ходуном, мышцы судорожно сокращаются; наверняка обещает всех убить и порвать. Секунды, наверное, четыре — пока орионец, не отрываясь от перебора стилизованных членов, снова не наводит фильтры, трансформировав истошный хрип в сладкие стоны.
Примерно столько же уходит, чтобы Кирк услышал себя и сообразил, как это выглядит со стороны: словно он изнывает от нетерпения, стремясь получить поскорее и побольше. С явным усилием затыкается и — чтоб его! — отчётливо сглатывает. Вот тут Циник внезапно понимает, что тоже втянут в идиотскую войну с самим собой. Это просто смешно, потому что вальяжная поза приносит, конечно, в порядки меньше дискомфорта, чем тот, который испытывает Кирк, но дальше раздвигать колени уже некуда — приходится чуть распустить шнуровку.
Слегка переведя дух, Циник отвлекается на выбранные орионцем девайсы. По идее, версия «лайт» предполагает прямую стимуляцию простаты с минимумом изысков. Однако Кирк, похоже, настолько всех достал, что орионец нацелен отыграться по максимуму — где не физически, там морально. Использовать все пять выбранных стимуляторов, по приятному стечению обстоятельств, заодно и дефлораторов, ему никто не позволит. Но выглядит многообещающе.
В ассортименте присутствуют сглаженные имитации навсиканского, орионского и, конечно, ромуланского членов. Ещё один — с несколькими внушительными утолщениями по всему стволу, Цинику сходу не опознать. Все четыре обладают довольно средними размерами, хотя Кирку наверняка кажутся огромными — с учётом ярко выраженных видовых особенностей, подчёркнутых металлическим блеском материала. На самом деле в спокойном состоянии большая часть рельефа, как правило, не проявляется, да и сами модели, скорее всего, при введении запрограммированы мягко подстраиваться. Лайтовый пятый на их фоне выглядит простым до банальности: неприметный узкий цилиндр, сужающийся к концу. Швы или другие намёки на то, что конструкция не цельная, отсутствуют — Кирк наверняка его даже не разглядел на фоне впечатляющего разнообразия.
Циник с удовольствием рассматривает вспомогательные девайсы и прислушивается к чуть хрипловатому упорно выравнивающемуся дыханию. Что ж, отчаянные мальчики — отчаянные воспитательные меры. И пусть кто-нибудь попробует упрекнуть воспитателя в том, что мало заинтересован в процессе.
Остальное тоже заслуживает внимания. Слегка разочаровывает, что Кирк в меру своей, так сказать, однобокой неосведомлённости, скорее всего, не сумел оценить ни набор плагов — он вообще, знает, для чего они используются? — ни примочки с зажимами для мошонки. Ну да, на фоне массивных агрегатов более изощрённые слегка теряются.
Хотя именно с них и решено начать. Точнее, с одного из них — совсем тонкого, больше похожего на затвердевший отрезок лазерного луча, плага. Неслышно скользнув к раме, орионец разворачивается боком, чтобы ничего не загораживать, одна ладонь профессионально-бесцеремонным жестом ложится на живот, чуть выше оголённого паха Кирка; в другой держит плаг, который демонстрирует Цинику.
В массивных пальцах стержень выглядит немногим толще волоса; а для пущей наглядности, подтверждая стерильность, по всей длине пробегает острый блик.
Кирк, естественно, тоже вынужден наблюдать демонстрацию — глаза безумные; полное ощущение, что он отчаянно пытается сложить два и два. Либо слишком уж смутно догадывается о назначении предмета, либо нафантазировал себе членовредительских ужасов и старается выкинуть их из головы.
Циник, наверное, не отказался бы растянуть удовольствие, но орионец проявляет профессиональный гуманизм. Убирает ладонь с живота и сгребает сенсорную сетку, используя её, как амортизатор, чтобы аккуратно обхватить член Кирка. Из-за разницы в росте орионцу приходится чуть наклоняться, но на качестве работы это никак не отражается: действия остаются точными и плавными — несомненно, со шпаргалкой в виде массива данных, но кого это сейчас волнует? Точно не Циника. Кирк с резким всхрипом втягивает воздух: мошонка подтянута, живот поджат. Два движения — и член полностью эрегирован; головка обнажена и выглядит приятно упругой, даже вздувшейся. Из широко открытой уретры крупными каплями проступает естественная смазка — видимо, частично смешанная с семенной жидкостью.
Если бы орионец позволил, Кирк эякулировал бы прямо сейчас. Но мастерство безжалостно: тот пережимает основание у самой мошонки, сдвинув вниз сразу оба яичка — вырвав протестующий звук, тут же подавленный — и намеренно раздражает плагом дырочку уретры. В основном, легко стимулирует края самым кончиком, изредка проводя по впадинке между щёчками, а потом погружая стержень внутрь. Не глубоко, едва ли до половины головки — видимо, там начинается основное сужение, которое нужно аккуратно преодолеть. О том, насколько чувствительно вторжение воспринимается Кирком, отчётливо ясно по срывающемуся, то и дело замирающему дыханию. Здесь вряд ли присутствует мало-мальски значимая часть социальных запретов: учитывая длительность воздействия сетки, любые нормы и правила приличия давно задвинулись на второй план.
Вперёд выдвинуто оголённое и телесное. Во взломе которого у орионских практик нет равных.
И всё-таки, момент, когда орионец решает, что Кирк готов, наступает слишком быстро: очередной раз простимулировав уздечку и затронув края, тот опускает плаг в уретру, но вместо того, чтобы вытащить, легко проталкивает дальше. Очень медленно — со стороны может возникнуть впечатление, что стержень опускается под собственным весом. Через секунду Кирк ахает, а затем тихо и беспомощно скулит на одной ноте — сколько хватает короткого выдоха. Потом звук просто иссякает, и, кажется, Кирк вообще не в состоянии вздохнуть, пока орионец аккуратно направляет движение — слитное, почти до самого конца.
В принципе, Циник тоже уже готов поступиться здравым смыслом и окончательно распустить шнуровку на штанах. Удерживает лишь мысль о том, что потом будет ещё неудобнее.
Кажется, тело Кирка решает, что на этом всё — мышцы заметно расслабляются, по коже кое-где свободно текут капли адреналинового пота. Но нет. Орионец снова пережимает его член у основания и так же медленно выводит плаг — примерно до половины, а затем вновь осторожно проталкивает обратно. Теперь уже до естественного предела. Кирк задыхается, у него дрожат пальцы; стоны, которые он издаёт, нужно записывать и продавать по одному. Кажется, он уже целиком блестит от испарины, и даже на глазах собралась плёнка влаги.
К большому сожалению Циника, ничто не может длиться вечно. Закончив, орионец стабилизирует плаг изнутри, одновременно, в качестве небольшого поощрения, массируя съёжившуюся мошонку. Судя по звукам, Кирк испытывает нечто вроде вселенских размеров благодарности — недолго, разумеется. Пока снова не начинает осознавать, кто он, и где находится.
Попытка дёрнуться и зарычать, пока орионец трансформирует сетку, чтобы зафиксировать член плотно прижатым к животу, выглядит откровенно бледной. Пытка противоестественным удовольствием Кирка выматывает слишком явно — рычание больше похоже на всхлип.
Конечно, вряд ли Кирк когда-нибудь оценит, насколько ему повезло с лайт-версией, означающей, кроме прочего, минимум неэротических болевых ощущений. В любом другом случае орионец точно не стал бы скупиться на диаметр, и вместо осторожных заигрываний с показателями датчиков, просто ломал бы любой намёк на сопротивление, следя, чтобы ощущения не вышли за рамки шоковой нормы. Хотя процесс всё равно идёт. Циник чувствует, как меняется аромат Кирка: острое наслоение запахов из серии «бей и беги» словно вязнет в густой дымке мощного желания разрядки.
Некоторый всплеск обозначается, когда орионец начинает перекладывать стимуляторы — задерживает в ладони каждый из четырёх, намеренно игнорируя пятый, словно взвешивая и прикидывая. По секции растекается резкий невольный стон, и следом ещё один — потрясённо протестующий и прямо-таки преступно сладкий. Видимо, Кирк снова решил проверить границы дозволенного, не приняв во внимание, что теперь любое сокращение мышц способно привести к целому ряду последствий.
Циника так и подмывает посоветовать не сдерживаться, но он молчит: не настолько разбирается в тонкостях практики, чтобы рискнуть сказать то, что сетка способна воспринять, прямым приказом. Тем более, что орионец не даёт заскучать — резко увеличивает высоту рамы, заставив Кирка снова непроизвольно напрячься и мучительно пережидать реакцию стабилизированного плага, безуспешно давя стоны.
— Ты можешь стонать, он не станет тебя наказывать, — парой фраз извращает и обесценивает всю борьбу Кирка орионец. — Пока что, — почти улыбается он, оставив в покое стилизованные члены. — Сейчас мне нужно, чтобы ты медленно согнул в коленях обе ноги и подтянул на уровень груди. Постарайся себе не навредить.
Циник впивается взглядом в лицо Кирка: о, да, выражение бесценно. Потрясение, ошеломление, злость — особенно, когда тот понимает, что сетка способна удержать его в любом положении, на любой высоте, и ему вовсе не обязательно было ощущать себя стоящим на цыпочках.
«Уровень груди» у Кирка заканчивается ровно там, где позволяют сенсоры — чуть выше живота. И он снова в таком бешенстве, что умудряется подавить почти все рвущиеся стоны.
Сразу становится понятно, о чём говорил орионец насчёт извращения приказов. А заодно ясно, что тот тоже даром времени не терял:
— Разведи колени в стороны так широко, как можешь. Пятки под ягодицы. Не опускай. И не навреди себе, — судя по удовлетворённой физиономии, речь готовил долго.
Циник сглатывает одновременно с Кирком — причины, конечно, разные. Лично он такой растяжки совсем не предполагал. Орионец, видимо, тоже, хотя его мнение тут мало кого волнует. В отличие от мастерского умения придать происходящему соответствующий колорит.
Повинуясь едва заметным манипуляциям, щиколотки и бёдра Кирка немедленно обвивает золотистый жгут — в точности повторяющий структуру визуально затянутого на запястьях — и точно так же неспешно фиксирует, одновременно притянув правую щиколотку к правому бедру, и левую к левому. На обзорном экране стилизованные путы провокационно ложатся чуть ниже ягодичных ямок.
Вдохнув-выдохнув, мысленно усмехнувшись, Циник выбирает компромисс: чуть съезжает по сиденью и откидывается на спинку диванчика — небольшая регулировка декораций и ему позволяет принять более удобную позу. Чёртовы орионцы — наверняка тоже просчитано.
И у него — увы — заканчивается время. Кто же знал, что диагностическая практика окажется настолько увлекательной?
— Лайт, — грубо напоминает он орионцу, выбирающему девайсы для мошонки.
— Да, господин, — услужливо соглашается тот, с очевидным сожалением откладывая парные зажимы с цепочками, чтобы вернуться к установке датчиков-маячков.
Невероятно странно, что даже в откровенно порнографической позе, перевитый жгутами, с распоркой во рту и прижатым к животу членом, из которого дерзко торчит кончик плага, Кирк не выглядит жертвой. Непонятное раздражало в фоновом режиме, а сейчас раззадоривает, как подкожный зуд, от которого можно избавиться, лишь расчесав до крови — то есть, сменив уровень дискомфорта на более суровый.
Каким-то образом — то есть, не каким-то, а явно с помощью нейросенсоров — орионцу удаётся привести мошонку Кирка в нейтральное состояние: чувствительная кожица почти не морщит, оба яичка снова опустились в нижнюю часть. Цинику очень хотелось бы позволить орионцу использовать оба выбранных кольца. Пожалуй, зажимы тоже — только цепочку заменить грузиками. Но нет. Дело даже не в отсутствии времени, а в том, что Кирку нужна передышка, чтобы в полной мере проявить свою самую привлекательную сторону. Уникальные реакции.
Почему уникальные? Да потому что иначе орионцы уже всей толпой ломились бы в альфа-квадрант, невзирая на любые потери, чтобы ухватить хотя бы парочку терранцев — причём, для личного пользования. Но раз этого не происходит, значит, уникален сам Кирк.
Логический вывод, достойный Отморозка. Что дальше? Начать завидовать Психу?
Нет уж, пусть все ему завидуют:
— Готово? — намеренно добавив в голос нетерпения, интересуется Циник.
У него ещё будет возможность перераспределить процессы. Сейчас важно успеть втиснуть закономерный финал.
— Да, господин, — от переизбытка услужливости орионец отвечает раньше, чем заканчивает стягивать сетку к насмерть зажатому анусу.
А всё-таки у Кирка потрясающая приспосабливаемость: только что ведь изнывал от провокационных покалываний в самых нежных местах. Подавляющее большинство после интенсивного воздействия использует паузу, как передышку. Но только не Кирк — нет. Чёртов gisjacheh упорно таращится на стимулятор в руках орионца, вновь разжигая предвкушение.
Орионец держит паузу, ожидая отмашки, но Цинику теперь мало пассивного сопротивления. Чуть сбивающееся дыхание при виде гладкого цилиндрика вряд ли сможет утолить разыгравшиеся аппетиты.
Возбуждение одновременно подталкивает и мешает встать с диванчика. Подталкивает метафорически, а мешает вполне осязаемо. Поэтому Циник сначала поправляет шнуровку, потом всё-таки поднимается:
— Этот, — указывает он на ромуланский анатомический вариант фаллоимитатора — фактически кальку с вулканского, учитывая стилизацию — и поворачивает ладонь, дав понять, что остальное сделает сам. — Раму опусти обратно. И проследи, чтобы лайт случайно не слетел, — напоминает он на всякий случай, качнув головой в сторону дивана, разрешив действовать с гостевого пульта.
— Да, господин, — под угодливыми интонациями может скрываться что угодно, от облегчения до разочарования.
Но неважно; стимулятор отдан беспрекословно, к тому же — Циник на пробу сжимает нижнюю часть — уже настроенный на пользователя. Кажется, орионец с удовольствием меняется с ним местами. И это тоже неважно: главное, что у Кирка уже откровенно плывёт взгляд, но он настырно продолжает стараться смотреть в глаза. И ещё прищуривается, словно предупреждая — не подходи.
Так мило. И так горячо.
К сожалению, обоняние приходится приструнить — вблизи аромат Кирка становится чересчур триггерным, слишком цепляющим. Не то, чтобы Циник всерьёз опасался потерять голову, но факторы риска лучше исключить по максимуму. Он подходит почти вплотную — оставляя ровно столько места, сколько требуется, чтобы не потревожить датчики. Сенсорное поле послушно перенастраивается, но Циник предпочёл бы обойтись без шпаргалки.
Прикрыв глаза, чтобы абстрагироваться, он чуть склоняет голову — аромат становится гуще и слаще — и шепчет Кирку на ухо:
— Ты знаешь, сколькими способами можно взломать мужское тело?
Сильный резкий выдох вряд ли можно считать ответом. Зато Кирк снова напрягается — почти так же интенсивно, как в первые минуты на диагностической раме. Разумеется, запускает почти всю цепочку неочевидных стимуляций, выдирающих ряд коротких подавленных стонов.
— Я покажу тебе каждый, — вкрадчиво обещает Циник, почти касаясь губами интенсивно розовой мочки.
Немного отстраняется, чтобы заглянуть в искажённое ощущениями лицо, и проводит стимулятором неспешную линию по открытой внутренней части бедра — от колена к паху. Длинно и размеренно, остановившись лишь у границы, обозначенной жгутом. Разобраться в орионских нейросенсорных хитросплетениях сложно, но возможно — особенно, если ты в буквальном смысле родился со способностью распутывать причинно-следственные манипуляции.
— Не сразу, разумеется, — продолжает он, снова чуть наклонившись и ещё больше понизив голос. С удовлетворением отметив, что Кирк непроизвольно задерживает дыхание. Значит, слушает очень внимательно. — Но я постараюсь выделить время, чтобы как можно быстрее обучить тебя покорности, — Циник кладёт свободную ладонь на восхитительно влажную поясницу, прямо на ямочки… наслаждением простреливает неожиданно и остро, напрочь сбив с мысли: — Иначе ты бы здесь не оказался, — неожиданно даже для себя, заканчивает он.
Серьёзный кусок назидательной речи потерян безвозвратно.
Завершать и выбираться. Как можно скорее.
К помощи шпаргалок прибегать отчаянно не хочется — минус половина удовольствия, но время истекает слишком стремительно. Циник плотно накручивает сетку на пальцы — уже не из лояльности к Кирку, а защищая себя от новых сюрпризов. В следующий раз он всё учтёт и сделает иначе. А сейчас без особых изысков проводит между ягодицами, стараясь максимально отзывчиво настроить поле.
Подушечкой среднего пальца он чуть надавливает на сфинктер — не проникая, лишь обозначая намерение. Сетка послушно подстраивается.
Циник не отказался бы рассмотреть детально, но вынужден прикрыть глаза, потому что Кирка и так слишком много: кожа, жар, запах. Обрывки дыхания и рельеф под пальцами.
Сам Кирк стремительно приближается к точке невозвращения — глаза теряют фокус, группы мышц сокращаются по-другому — выдают иные намерения и стремления. Аромат снова меняется.
— Откройся для меня, — шепчет Циник в лицо Кирку, жадно наблюдая за трансформацией, продолжая поглаживать вход по кругу, не в состоянии отказаться от дополнительной стимуляции чувствительных подушечек.
Кирк ещё пытается разлепить ресницы, но скорее по инерции. Все его силы, все стремления и желания собираются и концентрируются в общую необходимость — эякулировать. Испытать оргазм, получить разрядку, кончить — обозначений много, суть одна; Циник сам сейчас от Кирка не слишком многим отличается. Правда, концептуально: стимулятор всё ещё в его руках.
Можно лишь догадываться, что играет решающую роль — безжалостное воздействие сенсорного поля или остатки здравомыслия. Последнее — вряд ли; скорее всего, Кирк окончательно изнемог от насильно впихнутого в каждую эрогенную зону наслаждения. Но важен только результат: судорожно стиснутый вход в мужское тело ощутимо расслабляется. И — о, да — Кирк низко и длинно стонет.
Безумно хочется войти на всю длину; Циник почти осязает, как на чувствительных пальцах, дрожа, смыкается удивительно гладкое и нежное. Если заставить Кирка открыть глаза, тот сможет по-настоящему увидеть того, кто владеет им изнутри и снаружи, и значит, может позволить себе выбирать — продолжить ублажать или причинить сильнейшую боль.
Неважно, что у Циника пока нет такого выбора: он всё равно бы выбрал — и выбирает — удовольствие.
Хотя Кирку тоже придётся постараться. Для начала — целиком принять стилизованный член.
У Циника нет отточенного мастерства орионца, зато он отлично умеет использовать любые подсказки. Сенсорное поле послушно предоставляет все необходимые данные; зауженный конец стимулятора проникает в тело без каких-либо сложностей. К тому же, Кирк, похоже, настолько потерялся, что искусственная дефлорация — если так и дальше продолжить — рискует пройти незамеченной. Однако при вводе имитации головки, пусть и бессовестно сглаженной, Кирк зажимается и вымученно стонет, срываясь на хрип. Поле подсказывает, как его отвлечь: Циник стимулирует свободный от зажима сосок и нежит мошонку, пока стоны вновь не становятся более-менее естественно ритмичным придыханием.
— Расслабься. Дыши, — приказывает Циник, не желая всерьёз применять силу.
Вместо этого он замедляет скорость проникновения, командуя расслабиться каждый раз, как тело Кирка инстинктивно напрягается. Конечно, он мог бы просто приказать потужиться, но в чём тогда веселье?
— Всё, — ободряюще выдыхает он Кирку на ухо. — Уже всё. Просто дыши, — головка, наконец, проходит через оба сфинктера и полностью оказывается внутри. Цинику на рукав падает крупная капля пота — в других обстоятельствах он обязательно попробовал бы её на вкус.
Справедливости ради: в других обстоятельствах он не стал бы истязать себя и Кирка чувственностью на грани, а просто взял бы наименее проблемный стимулятор.
Естественно, Кирк дышит. Без особых возражений принимает весь более узкий ствол до конца, включая стабилизатор. На похвалу и поощрительные поглаживания бёдер тоже особо не реагирует. Возможно, считает, что дошёл до самого дна, и дальше погружаться некуда.
Наивный.
Циник активирует настройки стимулятора, сходу задав предпоследнюю мощность воздействия. Качнувшись назад, он впитывает последние мгновения обманчивой вялости, порождённой не смирением, но изнеможением и — в немалой степени — обезвоживанием. Кожа Кирка блестит от пота, на лбу и у висков волосы слиплись и потемнели, раскрытые распоркой губы выглядят распухшими, хотя на подбородке видны следы свежей слюны.
Засмотревшись, Циник чуть смазано ловит момент, когда Кирка начинает ощутимо прошибать.
Сначала вздрагивает кадык, затем с видимым усилием разлепляются ресницы. Взгляд мутный, уникального цвета радужку почти не видно из-за мощно расширенных зрачков. Циник знает, как работает эта модель стимулятора: поэтапно заполняет максимум доступного пространства, потом растягивает, обозначая естественные пределы. И лишь после того, как Кирку покажется, что искусственный член достал до горла, девайс должен начать обработку простаты, одновременно послав сигнал на усиление остальным примочкам.
Похоже, именно это сейчас и происходит.
Циник усилием воли сдерживает дрожь предвкушения, смутно удивляясь, почему ему хочется повторить за орионцем что-то вроде «я здесь главный». Кому и что он должен доказать? Кирку? Но Кирк и так полностью в его власти. Остальное — бред.
И всё-таки.
— Самое очевидное — не всегда самое сладкое, — Циник вкладывает в рот Кирку сразу два пальца. Удовольствие феерическое — шарашит по руке в плечо, оттуда с бешеной скоростью растекается через грудь в пах, и через горло — во все мозговые центры одновременно.
Кажется, они с Кирком ещё и стонут синхронно. Циник переводит дух, с трудом удерживаясь, чтобы не зарыть вторую руку в волосы: если его так накрыло даже с двойной защитой, включая сетевую, то без неё его может вообще вырубить. Последний этап условия, поставленного орионцем почти выполенен: чёртову ритуальную практику скоро можно будет считать завершённой.
Очень сложно сдержаться, чтобы не сдвинуть пальцы глубже — чуть-чуть, хотя бы ещё немного. Вместо этого Циник, не глядя в сводки, отключает стабилизатор в плаге — данные давно врезались в краткосрочную память — и требует:
— Кончи для меня. Кончи для меня сейчас.
Кирк ошеломительно красиво напрягается всем телом; тонкий стержень плага дрожит вместе с членом, мучительно-медленно поднимаясь из уретры. Кажется, Кирк кричит или даже рыдает…
…или визуализация решётки в Чертогах Разума окончательно выработала ресурс.
Выпустив, разумеется, на волю весь зоопарк разом:
— Ты не Циник, ты Мудак! — орёт Бестия, выдираясь из хватки Вулканца. — Пусти меня, я его закопаю! — Выдирается всерьёз: похоже, не понял, что время на исходе, и решать надо очень быстро.
Спок внезапно снова не спит и не бредит, и, возможно, даже не пускает пузыри под воздействием препаратов, введённых инопланетниками, захватившими «Энтерпрайз».
Дежавю.
— Хорошую скидку, — продолжает мысль орионец тем же тоном, которым когда-то очень давно — как по ощущениям — жаловался на жизнь, на родственников и на Кирка. — Просто подумай.
Переборки далеко, освещение воспринимается почти как родное. Прямо перед ним стоит Кирк, всё так же изображая пень с глазами. Только туника на груди распахнута.
Спок поспешно убирает руку с его бедра и возвращает одёжку в прежнее состояние. Напоследок аккуратно расправляет складки.
Чертоги Разума. Чертоги Разума! Циник же прямым текстом всё разъяснил; Спок должен был сообразить, что это всего лишь демо-версия, основанная на знаниях об орионских практиках и, видимо, каких-то данных Кирка, считанных ромуланской вспомогательной частью через прямой контакт.
И — нет.
— Нет, — вслух отказывается он. Их тут трое — неужели выход всего один? — Мясо мне пока не нужно, — как можно вежливее поддерживает он диалог с орионцем, имея в виду дать возможность троице поискать альтернативу.
Циник, до сих пор лениво наблюдавший, как Вулканец привычно скручивает Бестию — сказываются годы практики, плюс тот ещё и физически в разы сильнее — зловеще ухмыляется:
— Ну что, голосуем? Обещаю, в этот раз буду компактнее.
— Последний этап вызывает вопросы, — холодно замечает Вулканец. — Эякуляция в таких условиях не выглядит возможной, что ставит под сомнение весь процесс.
— Это всё, что тебя сейчас волнует? — офигевает Бестия откуда-то из-под его локтя.
Если по существу, то Спок с ним согласен — обстановка как-то не располагает к вдумчивым дебатам, посвящённым особенностям семяизвержения у антропоидов, подвергнутых орионским практикам. Тем более, что один конкретный орионец слишком явно начинает что-то подозревать.
— Ладно, — чувствуется, Циник собирается с силами. — Я так понимаю, другого выхода у меня нет. Прошу… — судя по приглашающему жесту, вконец обнаглевшая ромуланская часть решила вновь вынести за скобки всех, кто способен невовремя вмешаться.
— Тогда только veruul-tan`zhekran, — орионец равнодушно пожимает плечами.
Спок отстранённо нашаривает пломбу на дизрапторе, но тут в скрежет воображаемой решётки вплетается развесистый терранский мат.
— Пошёл ты, — Бестия, каким-то образом оставшийся по эту сторону, вскидывает сразу два виртуальных фака. — Я сам всё сделаю, — тяжело дыша заканчивает он.
И немедленно занимает всё доступное поле сознания.
Кончики пальцев одновременно и немеют, и горят — видимо, человеку сложно воспринимать сразу весь букет вулкано-ромуланских видовых особенностей.
— Валяй, покажи, на что способен, — кивнув орионцу, Бестия крепко берёт Кирка за локоть. — Версия «лайт» у вас самая щадящая? — уточняет он. И тут же поясняет: — Я слышал, что чем круче спец, тем с меньшими усилиями он достигает нужного результата. Не хотелось бы сходу недооценить такого мастера, как ты.
— Да, господин, то есть, да, самая лёгкая, господин, — бормочет польщённый орионец. Шустро подмигивает сканеру сетчатки и принимается за оборудование уже знакомого пространства в пространстве — злополучной секции, от которой у любого нормального человека мурашки по коже табунами галопируют.
— Я сам его туда закатаю, — распоряжается Бестия, дождавшись, когда рама обретёт более-менее конкретные очертания. — Ну что, допрыгался? — бросает он в лицо Кирку. — Тебя в детстве не учили, что врать и пить — нехорошо? — продолжая читать нотацию, он волочёт Кирка под раму, разворачивает и кладёт ладонь на скулу, словно намереваясь толкнуть.
Сетка, естественно, выдаёт глухую амортизацию; растопыренные пальцы ложатся на контактные точки и…
…они, смеясь, вваливаются в залитую солнцем студию-апартаменты — Кирк слишком удачно спотыкается на пороге, чтобы не подхватить его и не притиснуть к стене.
Миг дезориентации успешно срывает тормоза; Бестия смутно осознаёт, что становится напористым до агрессивности. Но Кирк слишком хорош. На вид статный, а в руках неожиданно лёгкий, даже тонкий. Тёплый и гладкий, как струящаяся по глине вода. Бестия придерживает его ладонями за шею, ведёт губами по виску, по скуле, и чувствует мощный всплеск общего возбуждения: быстрый и острый — от Кирка, и собственный — в унисон, чуть смазанный недоумением.
Происходящее невозможно объяснить. Ничего из творящегося Бестия не планировал, и уж точно не собирался идти по стопам мудака-Циника. В планы не входили даже прикосновения; всё общение должно было ограничиться приватными посиделками в какой-нибудь забегаловке и грязными разговорчиками, от которых Кирка продирало бы в самых разных местах.
В зависимости от закадровых действий орионца, естественно.
И уже после зажигательного диалога Кирк смог бы извиниться, отойти и собственноручно снять напряжение где-нибудь в местных удобствах.
Отличный же был план, надёжный, как медузианский хронометр. Однако, внезапно они здесь, в арендованных на несколько дней апартаментах — альтернативе местной гостинице, и Кирк… нет, стойте… Джим. Даже не Джеймс — охренеть можно — Джим считает, что исхитрился развести случайного незнакомца на ни к чему не обязывающий секс.
Дичь, конечно, дичайшая. Но выбора всё равно нет. В смысле, есть, но такой, что и рассматривать не стоит.
Ладно, хорошо. Поймал. И?..
Бестия хищно улыбается, ероша носом светлые волосы на виске, сдвинув ладони ниже, так, чтобы пальцами проникнуть под ворот и проследить голую кожу на загривке. Какое-то время Джим ещё пытается цепляться за куртку сзади, но ощущений слишком много — руки безвольно соскальзывают. Хотя, пережив первый вал истомы, он тоже честно пытается поучаствовать, причём нагло зеркалит самого Бестию — чертит ногтями по шее к ушам и въезжает в волосы сразу обеими пятернями.
Острое удовольствие слишком внезапно — вышибает непроизвольный стон и искры из глаз. Бестия приходит в себя, уже перехватив оба запястья и вздёрнув наглые руки к стене над головой.
Джим улыбается и распахивает глаза — синие-синие:
— Ух, — говорит он, восхищённо глядя прямо в лицо, не делая ни малейшей попытки высвободиться. — Это… вау…
Запястья под горящими ладонями бьются пульсом. В их нереальной реальности сейчас ночь глухая. А из панорамного окна за спиной всей мощью рушится солнечный полдень, заставив Джима заморгать и прищуриться, попытавшись отвернуть лицо в тень.
— Вау, — на выдохе соглашается Бестия, съехав жадным взглядом от прозрачной синевы с едва заметным ободком на радужке к невольно подставленной шее.
Обманчиво-послушный, безумная смесь нахальства и неуверенности, где под напускной бравадой скрывается что-то очень знакомое, слишком качественно маскирующееся под внезапно вспыхнувшую страсть и желание.
Невероятный.
Разжать хватку и отступить на шаг, пока Джим неосознанно склоняет голову в извечном жесте покорности — уже достижение.
— Раздевайся, мы идём в душ, — развернувшись, Бестия беззвучно посмеивается над собственной наивностью, скидывая куртку, одновременно активируя плотный панорамный экран и спальную зону. От сияющего полудня остаётся лишь тонкий прямоугольник, сочащийся самыми упорными лучами по краям непрозрачной шторы.
Прежде, чем исчезнуть, голографический пейзаж отпечатывается на сетчатке: синее-синее небо над узкой тропинкой в бескрайнем кукурузном поле. Откуда что взялось, даже идей нет.
— Эй, — смеётся Джим из мягкого полумрака за спиной, швырнув в него чем-то из одежды. — Надеюсь, это не намёк, что я воняю?
Предугадав движение, Бестия быстро поворачивается и ловит футболку почти у самого пола. Подносит к лицу и с удовольствием набирает полные лёгкие дури имени Джима Кирка, глядя в глаза поверх скомканной ткани. И пока Джим восхищённо застывает, тоже стаскивает с себя майку, запустив вместе с футболкой по сложной траектории куда-то в сторону.
Отморозок со своей логикой и скоростью мышления и Мудак со своими умными базами и цинизмом могут хором выкусить. У Бестии собственные методы решения проблемы, ничуть не хуже. Льющаяся вода: гарантия от чувствительности к запахам, плюс возможность списать любые воздействия орионской практики на температурные колебания.
— Пахнешь обалденно, — делится он, шагнув обратно и уперевшись обеими ладонями в стену по сторонам от его головы. — Так и вылизал бы… везде, — не рискуя прикасаться, Бестия наклоняется и шепчет на ухо: — ты позволишь? Хочешь кончить только от моих пальцев и языка? Или тебе больше понравится быстрых отсос под дверью? Или мой член? Чего ты хочешь, Джеймс?
Джим судорожно облизывается — Бестия слышит, как размыкаются его губы — смотрит в глаза — взгляд плывущий, как под кайфом — и без предупреждения притискивает к себе за бёдра.
— Джим, — выдыхает он, толкнувшись пахом в пах, — зови меня Джим, мы же не в средней школе.
Бестия шипит сквозь зубы, может, даже слегка рычит и беспомощно смеётся, сквозь шум в ушах. От желания сводит скулы, пока они в четыре руки стаскивают с себя и друг с друга оставшуюся одежду. Больше мешают, чем помогают, сталкиваясь жадными ладонями — цепкими и хваткими, отказывающимися разжиматься на чужой голой коже.
На Джиме нет нижнего белья, зато румянец просто потрясающий. И ещё на зубе восхитительная крошечная щербинка, поэтому Бестия отчётливо понимает, что если прямо сейчас не затолкает его и себя под душ, то до кровати они могут и не добраться.
— Сюда, — он сгребает Джима в охапку, разворачивает и буквально запихивает в ванную комнату, заставив переступить сначала через порог, а затем и через невысокий бортик широкого поддона. Сам отходит, тут есть куда — ванная не самая просторная, но сойдёт, и душевой отсек вместительный. И… нормальную подачу воды всё равно удаётся активировать лишь со второй попытки. Он так старается не залипать на узкую талию и идеальную задницу, что голос подводит, и вместо нормального душа, после первой сбивчивой команды, на всё это голое совершенство внезапно сеется слабенький белёсый дождик с отчётливым цветочным запахом.
— И здесь жимолость, — жмурясь, ухмыляется Джим, явно собравшись что-то добавить. Сверху, наконец, начинают литься нормальные тёплые и жёсткие струи. — Ауч! — пыхтит он, смыв пену, убирая с лица воду и волосы. — Так и будешь там стоять? Я уже чистый, — и нагло ржёт, явно и откровенно демонстрируя себя и великолепный стояк. Одновременно ещё отплёвывается и — охренеть — пытается подмигнуть.
Отмерев, Бестия напоминает себе, что невозможно влюбиться в тело — в красивый член, стриженый лобок или тщательно депилированные яйца. То, что здесь происходит, не имеет никакого отношения к чувствам. Исключительно разовый секс. Желательно, обоюдно приятный. А значит, сначала подготовить — нежно! — и уже потом драть от души.
Рассуждения здравые, Отморозок бы гордился. Но гигиенический отсек тоже удаётся открыть не с первого раза. Очень мешает мысль, что внизу Джим, оказывается, шатен — золотистый, в тон тёплой солнечной коже и волосам. Удивительно, как это всё сочетается с небесно-синими глазами — примерно, как смутно уловимая мягкость под панцирем явного нахальства.
Нахрен панцирь, он мешает.
Шагнув через бортик на поддон, Бестия поднимает лицо, пряча в жёстких струях самодовольную улыбку:
— Снаружи чистый, — смахнув с глаз воду, уточняет он, продемонстрировав одноразовую упаковку. — Позволишь мне сделать это для тебя? Или предпочитаешь сам? Смотреть мне тоже нравится.
Судя по мятежному взгляду анальный зонд вне медицинского кабинета Джим видит не часто. Может, кстати, вообще впервые — на Земле такие вещи по какой-то причине мало используются в личной жизни, серьёзно уступая нано-кондомам и всевозможным смазкам.
— Джеймс? — с трудом выдержав паузу, Бестия приподнимает бровь. Вода, хоть и довольно прохладная по его меркам, уже почти не помогает; Джим слишком близко — возбуждение шкалит резкими скачками.
— Чё-ё-ёрт, — стонет тот, закрыв лицо ладонями. Самое время признаться, что он ничего не предпочитает, потому что новичок, но Джим по какой-то причине говорит другое: — Я как под кайфом, — сбивчиво бормочет он, — что ты со мной делаешь? Это твоё «Джеймс»… Ладно, давай, — приподняв ладони «козырьком» над бровями, он сводит локти и кивает. — Давай ты. Я… Мне… Как ты хочешь?
Это почти мило, и Бестию обязательно позабавила бы невольно принятая защитно-девственная поза. Но вспыхнувший румянец отчётливо просматривается даже сквозь бьющие струи. И ещё — непрозрачный намёк на распределение ролей снова подталкивает ближе к краю.
— Я хочу, чтобы ты повернулся, Джеймс, — решает подыграть Бестия, — и упёрся ладонями в стену. Ноги шире, и прогнись в спине. Ещё шире, — Бестия слышит собственный голос — неожиданно низкий и хрипловатый. К счастью, Джим не может увидеть, как его уверенный партнёр вынужден, словно малолетка, срочно пережать себе член и взять в горсть яйца.
Чтобы освободить обе руки, приходится раньше времени захватить зонд губами, причём прямо в упаковке.
Естественно, Джим оглядывается именно в этот момент:
— Так? — неровно дыша, уточняет он, смаргивая капли с ресниц.
Бестия видит — понимает и едва не сходит с ума — насколько Джиму всё это нравится. Узкую трубку удаётся не перекусить каким-то долбанным чудом: он зубами сдирает оболочку, сделав вид, что так и задумывалось.
— Идеально, — честно говорит он. — Так и стой, пока я не скажу, что можно опустить руки.
И снова берёт зонд в рот. Гибкий и блестящий, зажатый в губах, с двумя небольшими капсулами-утолщениями ближе к началу, атрибут производит ожидаемое впечатление. Заставляет Джима потрясённо выдохнуть через приоткрытый рот, зажмуриться, порозоветь и отвернуться.
Бестия чуть добавляет температуру и регулирует напор воды на самый минимум, в который раз прослеживая взглядом, собирая, наконец, в единое целое все восхитительные разрозненные фрагменты. Чтобы уж точно никаких романтических фантазий — только великолепное сексуальное тело: потемневшие от воды светлые волосы, мощная шея, ровный изгиб спины — позвонок за позвонком, спускающийся к удивительно узкой талии и провокационно выпяченным ягодицам. И от тёмной ложбинки к потрясающе длинным ногам.
Именно с них Бестия и начинает. Опускается на колени, обхватывает ладонями узкие лодыжки и оглаживает вверх по икрам, потом по бёдрам — больше по внутренней стороне, чем по внешней. Сеющиеся сверху крошечные капли оседают на коже, мышцы под руками то напрягаются до внутреннего трепета, то почти расслаблены. Прежде чем развести ягодицы, Бестия даёт Джиму возможность привыкнуть к рукам — гладит и разминает, всё глубже и выше проскальзывая большими пальцами в нежные складки, разрываясь между желанием как можно дольше наслаждаться сладкой дрожью и стремлением прямо сейчас подвести к самому краю.
Тихий шорох воды по поддону почти не мешает различать исступлённо-беспомощные звуки — ещё не стоны, но уже очень близко. В какой-то момент Бестия не спускается пальцами назад, а ведёт в стороны и замирает, оголив плотно сжатый вход в мужское тело, и оставив полностью раскрытым.
Наглые капельки моментально собираются в тонкие скользящие струйки; Джим отчётливо стонет, почти скулит, а Бестия целый миг жутко жалеет, что затеял эту херню с зондом, потому что анус стиснут прямо-таки судорожно, и языком обоим было бы куда приятнее, чем бесчувственной гигиенической примочкой.
Образ такой яркий, что челюсть сводит, и рот наполняется слюной. Зонд всё ещё зажат в губах; чтобы использовать по назначению, приходится отпустить одну из ягодиц. Кстати, чтобы сглотнуть, тоже требуется усилие, причём, сознательное, хотя с сознательным тут сейчас очень и очень негусто. Продолжая придерживать вторую ягодицу, Бестия большим пальцем проглаживает стиснутый сфинктер, чувствуя усиливающуюся дрожь, и одновременно скручивает зонд в пальцах, чтобы спровоцировать выделение смазки по всей длине.
— Джеймс, — коварно окликает он. — Расслабься. Иначе мне придётся тебя выпороть, — дав ровно секунду на осознание и возмущение, Бестия вводит узкий скруглённый конец протолкнув первую капсулу сразу через оба сфинктера.
Ожидаемое возмущение на возмущение даже отдалённо не смахивает — Джим то ли ахает, то ли захлёбывается тем, что собирался ответить. Ощущения, должно быть, странноватые, и, возможно, слегка чересчур? Но уж точно лучше, чем от обычной растяжки. Хотя, действительно, ему-то откуда знать…
— Джим? — не рискуя продолжать, Бестия придерживает свисающий зонд за второй выступ.
— Я… Ах! Я сейчас… мне нужно кончить, — выпаливает Джим, съезжая ладонями по стене. — Я не могу!
Бестия вынужден прикусить щёку изнутри:
— Это вряд ли, — кое-как выдавливает он, целый миг колеблясь, кого хватать за яйца — его или себя. — Руки, Джеймс, — напоминает он, сделав выбор в свою пользу. Очевидно, правильный — Джиму для оргазма всё ещё требуется дополнительная стимуляция. В отличие, между прочим, от самого Бестии. — Можешь не сдерживаться, — предлагает он, переждав багровые звёзды перед глазами и убедившись, что не сорвётся раньше времени. — Я хочу тебя слышать.
— Не хочешь, — Джим то ли смеётся, то ли всхлипывает, но покорно сдвигает ладони на то же место, лишь слегка скребнув пальцами, когда Бестия вводит зонд дальше. — Мне слишком хорошо, и у меня… ох, грязный ро-от… — выдыхает-выстанывает он.
Признание неожиданно вышибает ещё пару пробок. Бестия с трудом удерживается от стона, и не находит ничего лучшего, как заткнуть себя, поцеловав Джима в поясницу. На язык попадает вода, а под ней ощущается сам Джим — очень тонкая и очень нежная кожа. Дурь и просветление — полуразбавленная наркота, которую Бестия собирает губами, вылизывая и всасывая, обцеловывая, кажется, всю спину, чуть ли не до лопаток.
Зонд внутри до нужной отметки, и Бестия его активирует, уже искренне не уверенный, что переживёт процесс подготовки, оставаясь в здравом рассудке. К тому же мелкие моросящие капли всё-таки сбивают запахи, поэтому он даже не первым улавливает сигнал к завершению.
— Я… — содрогнувшись всем телом, Джим бьёт ладонью по стене и ругается действительно грязно. — Это что? Розы? — задыхаясь, спрашивает он.
Бестия поднимается с колен и прижимается всем телом, удерживая ладони, не давая Джиму опустить руки:
— Индивидуальная отдушка, — шепчет он, ошалевая от того, как они совпадают. Изгиб к изгибу, всем рельефом, словно сделанные по обоюдному лекалу. — Есть стандартные, терпеть их не могу, они почти все… съедобные, — перед глазами маячит тонкое розоватое ухо, манит нежной мочкой, которую просто необходимо тоже облизать.
— А я, значит… индивидуально пахну розами? — Джим, смеясь, дрожит в его руках, явно соображая не многим лучше. Смазанный и растянутый — полностью готовый ко всему. И, несмотря на дрожь, на ногах всё ещё держится вполне уверенно.
— Индивидуально ты пахнешь ещё лучше, — бредит Бестия, ещё не полностью осознав, насколько попал. Понимание приходит, когда в голове вместе с идеей вырубить воду всплывает собственное обещание заставить кончить только от пальцев и языка. — Я хочу, чтобы ты убрал руки за спину и упёрся грудью. Сюда, ближе, — дезактивировав душ, он легко обхватывает золотистые предплечья, помогая завести назад, и осторожно подталкивает собой к стене, прежде чем снова опуститься на колени.
— Что ты?.. — Джим сначала делает, как сказано, а затем уже спрашивает.
Даже сквозь заволакивающий мысли адов туман, Бестия чувствует, как внутри что-то доламывается и тает. Он хочет, очень хочет, и ещё больше хочет, чтобы Джим действительно хотел. Но это невозможно. Поэтому Бестия берёт, что дают — накрывает его ладони своими и прижимает к его же ягодицам, снова осторожно разведя в стороны. Обе капсулы, конечно, уже растворились, оставив после себя видимость лёгкой припухлости вокруг расслабленной дырочки, из которой вызывающе торчит хвостик аппликатора. Бестия с удовольствием тревожит её языком по кругу; сначала самым кончиком, а затем, пока мышцы снова запредельно не сократились, плотно приникает ртом. Джим запоздало вздрагивает, дёрнув руками, но Бестия готов. Придерживает крепче, не прерывая поцелуя, и сначала зубами, а потом и губами тянет наружу истончившийся зонд.
В тишине, прерываемой только редким падением отдельных капель, хорошо слышно, как у обоих учащается дыхание — у Джима быстрее. Он резко и почти беззвучно ахает — один раз, когда зонд полностью покидает тело, а затем тихо и сладко стонет — чуть ли не раньше, чем Бестия проникает языком внутрь. Хотя, может, и не он: Бестия не взялся бы определить, чей стон плывёт над пластами пара, висящими в душевой.
Единственное, что он знает — что возненавидел бы все анальные зонды во Вселенной за полную и беспросветную стерильность, но буквально после пары-тройки движений, Джим внезапно чертыхается и начинает умолять:
— Я не могу, не могу, не могу-у, — он почти рыдает, всё сильнее впиваясь пальцами в собственные ягодицы. — Пожалуйста, мне очень нужно…
Бестия чувствует себя не просто очарованным — откровенно обдолбанным. Удерживать Джима, все равно что удерживать резко взбесившуюся стихию — только что мирно плескалась водичка или шелестели листики, и вдруг шквал, брызги — стиснутые пальцы под ладонями, и судорожно сжимающиеся на языке мышцы. Желание нестерпимо и оглушительно; Бестия машинально перехватывает Джима за руки, так и не дав к себе прикоснуться. Инстинктивно проталкивает язык ещё глубже — наверное, чтобы легче потом заменить пальцами или членом. На краю сознания маячит заготовленное «без рук, Джеймс», но так и остаётся невостребованным, потому что выговорить хотя бы слово Бестия не успевает — успевает лишь подняться и обнять-подхватить, оберегая то ли от падения, то ли от призрака вымученного одинокого оргазма:
— Я здесь, Джим, — шепчет он, опускаясь вместе с ним, целуя куда попало; в бровь, в висок. — Всё хорошо? Тебе хорошо?
Он ещё собирается спросить что-то такое же идиотское — типа «тебе понравилось?», когда Джим, всё ещё вздрагивающий, и не в состоянии толком разлепить ресницы и сфокусировать взгляд, неожиданно улыбается и очень тихо, но отчётливо выдаёт:
— Спок… — стонет и вздыхает. Затем распахивает глаза и подставляется под следующий поцелуй: — Я знал, что ты лучший, — слегка заплетающимся языком объявляет он, явно не подозревая, что у Бестии только что всё оборвалось и рухнуло.
В наступившей тишине отчётливо разбивается струйка сразу из нескольких капель.
— Как ты меня назвал? — обмирая, выговаривает Бестия. Либо он всерьёз рехнулся и поймал глюк, либо происходит что-то действительно очень хреновое, потому что это имя Джиму неоткуда знать.
— Что? — затуманенный взгляд моментально проясняется. — О, забей, — неловко улыбается Джим, — это очень давняя история, — пытается встать, но скользит, и Бестия настойчиво усаживает его обратно.
— Твой бывший? — предполагает он, всё ещё ни хрена не понимая, чувствуя только, что его понемногу начинает отпускать.
Сюда бы Отморозка — тот быстро рассчитал бы вероятность появления тёзки в нужное время в нужном месте. Что-то вроде ноль целых, ноль-ноль-ноль… и так до утра.
— Ну, можно и так сказать, — неожиданно веселится Джим. — Эй, ты же не ревнуешь? — смешливо фыркает он.
— А нужно? — механически подкидывает Бестия, судорожно соображая, как аккуратнее выяснить, и стоит ли вообще что-то выяснять. — Не знаю, какой ответ правильный, но либо у вас ещё всё наладится, либо парень крупно пожалеет, что упустил тебя.
Джим коротко смеётся и откидывает голову на стену:
— Оба мимо, — бормочет он. — Просто дурацкая детская влюблённость. Он не отсюда, и вообще не человек. Единственный, можно сказать, в своём роде. Звезда и гордость Зв… некой организации, широко известная в очень узких кругах. Да я вообще про него случайно узнал. Просто полез посмотреть из любопытства, ну и… — Джим усмехается. — Не поверишь, у меня его голо над столом висело. Кстати, вы чем-то похожи, — он поворачивается, какой-то время смотрит в лицо и всё-таки поднимается. — Понятия не имею, зачем тебе это рассказал.
— Чтобы не платить за секс? — тупо шутит Бестия, тоже встав и выпрямившись во весь рост.
Джим смотрит на него, моргает, а затем хохочет от души:
— Какой же ты классный, — искренне говорит он, отсмеявшись.
Классным Бестия себя не ощущает, а вот контуженным – очень даже. Рассказанное Джимом точно не может быть правдой, это невозможно, и значит… Что? Это обязано что-то значить. Примерно, как жимолость и кукуруза, которых он точно не заказывал, про которые не думал и не вспоминал, и вообще – видел только на картинке, ну и, возможно, в тарелке.
Они оба голые и местами мокрые, и Бестия так и не кончил, хотя сейчас это точно наименьшая из проблем. Без какой-либо внятной цели он протягивает к Джиму руку – просто хочет коснуться…
…и едва не отдёргивает, потому что предплечье снова обтянуто рукавом деми-куртки, а вокруг быстро оплывают стены, обнажая границы секции и раму. И Джим всё ещё стоит перед ним — голый и мокрый, но по-другому. На золотистой коже кое-где проступают отметины — следы от меток маячков.
Мгновенно сориентировавшись, Бестия заставляет себя продолжить движение; берёт Джима за локоть. Неподалёку одобрительно пыхтит орионец — видимо, всё прошло, как нужно — но это вдруг становится совершенно неважно, потому что Джим резко сереет лицом. Бестия ничего не может сделать — бессильно смотрит, как синие глаза вспыхивают осознанием, а затем просто гаснут.
Полное ощущение, что он держит за руку живой труп: бесцветное лицо, остекленевший взгляд и пугающее отсутствие эмоций. Ноль. Зеро. Пусто.
Отдалённый грохот проходит мимо сознания — кажется, орионец что-то уронил или о чём-то спрашивает…
…или не орионец:
— Ты не Псих, ты дегенерат, — у Циника голос вибрирует от ярости. — Отойди, — бросает он ненароком возникшему между ними Вулканцу, — я не собираюсь его убивать.
После двойного скачка реальности Спок снова не так уж и уверен, что не спит, не бредит и не пускает пузыри под воздействием препаратов, введённых инопланетниками, захватившими «Энтерпрайз».
Потому что он снова в ангаре. Не в душевой и не в секции — уже хоть что-то — а орионец, только что равнодушно предложивший veruul-tan`zhekran в качестве последней альтернативы, всё ещё ждёт ответа. И абсолютно очевидно, что выигранное для троицы время, истекает примерно сейчас.
— Ты хоть представляешь, что с нами мог сделать мелдинг в нейрологической проекции? Ты, кусок идиота, — срываясь на хрип, цедит Циник.
— Позволю себе предположить, что он не понял, что это опять проекция, — холодно возражает Вулканец.
— Ах, не понял? — Циник подозрительно быстро берёт себя в руки и возвращается к привычному издевательски-уверенному тону: — То есть, на самом деле он не собирался ни нас подставить, ни Кирка доламывать. Просто влез, куда не просили, а там уж, как получилось, — он нехорошо улыбается: — Знаешь, я передумал. Отойди, я всё-таки собираюсь его убить!
Человеческая концепция разлада с самим собой внезапно становится пугающе понятной.
Спок меряет Кирка невидящим взглядом, изображая для орионца скепсис пополам с сомнениями, параллельно прикидывая шансы минимизировать будущий ущерб. Отчаянно нуждаясь в вулканской железной логике, и ещё больше — в вулканском ледяном спокойствии.
— Kaiidth, — не отступает Вулканец. — Оставь его. На текущий момент скомпрометированы обе рассмотренных версии развития событий. — Неприемлемо, — подытоживает он.
— Вот новость-то! — истекает сарказмом Циник. — Ну уж простите — чем богаты, как говорится. Суть в том, что мой злой и честный вариант слегка менее неприемлем, потому как в душу не лезет, и, соответственно, проще лечится. Кстати, — мимоходом добавляет он, — если ты ещё не в курсе, то Чертоги себя исчерпали. Можешь поблагодарить Психа… а заодно сесть на него, если надумает мешать. Потому что теперь я вас прикрыть не смогу.
— Не надумаю, — Бестия всё ещё выглядит нокаутированным, хотя уже должен был понять, что ничего не случилось.
— Чертоги не потребуются, — констатирует Вулканец и резко меняет тон: — У меня есть предложение получше.
Вкрадчивость в ромуланском исполнении, да ещё с подачи вулканской части, звучит откровенно фантастически. Поэтому тот факт, что последняя фраза прозвучала уже вслух, доходит не сразу и не до всех:
— Что? — заинтересованно переспрашивает орионец.
— Что?! — ошалевает Циник.
— Что… — выходит из нокаута Бестия.
— Тебе никогда не хотелось натянуть ференги? — тоном прожжённого змея-искусителя продолжает Вулканец.
— Нет-нет-нет, не вздумай! Gisjacheh! — Циник на заднем плане хватается за голову.
Бестия больше поражён использованием эпитета «натянуть».
А Спок некстати припоминает расхожее среди флотских мнение: сделка с ференги — всё равно, что сделка с дьяволом: если думаешь, что выгадал, сначала пересчитай кредиты, потом части тела, а потом родственников, друзей и знакомых. И не удивляйся, если не досчитаешься.
— Хотелось, конеч…
— Тогда делаем так, — уверенно перебивает Вулканец: — Я забираю раба на сдачу, как предлагал твой бизнес-партнёр, а тебе лично доплачиваю за него, как за пищевой продукт, который сам доставит себя на борт.
Краем глаза они цепляют дрогнувшие ресницы и лёгкую бледность — Джим Кирк может быть кем угодно, только не идиотом: понимает, что сейчас решается его судьба.
Причём, без него.
— И?.. — озадаченно тянет орионец. — В чём… А! Отличная идея, — расплывается он в улыбке. И тут же развивает бурную деятельность — вызывает сканер, тележку с антигравом и открывает-закрывает пару стендов. — Придраться не к чему, — на ходу поясняет он, удивительно ловко игнорируя лишнюю массу — видимо, мастер он не только в эндемичных практиках, — но чем раньше мы заключим сделку, тем сложнее будет её оспорить.
— Не вопрос, — отмерев, подсказывает Бестия сосредоточенно молчащему Вулканцу.
— Не вопрос, — послушно повторяет тот, отступив на шаг и пристально меряя взглядом почти состоявшуюся покупку.
Кирк как Кирк, хотя уже понятно, что привыкнуть к нему невозможно. И что-то здесь ещё «не так».
Спок почти успевает проследить вулканские рассуждения: молниеносную и многоуровневую логическую цепочку, охватывающую новые сведения о характере Джима Кирка; его предполагаемые и реальные повреждения, а заодно инцидент с дочерью уважаемого покупателя. Фоном проходят некоторые данные о нравах элиты в бета-квадранте.
Увы, в полной мере насладиться частично вернувшейся способностью нормально мыслить, не успевает:
— Перекодировка, — бросает Вулканец, многозначительно демонстрируя зажатый в пальцах кредитный чип.
Циник с Бестией обмениваются жёсткими взглядами.
Орионец услужливо подскакивает, волоча за собой переносной терминал. Неудобный, явно не местного изготовления агрегат — очевидно, либо личная собственность, либо клановая. В любом случае, защитное оборудование временное, предоставленное Станцией. Но чем больше препон-нагромождений, тем в их случае полезнее.
— Есть, — орионец потирает руки, по мнению Бестии, исключительно паршиво пародируя ференги. — Давай, иди сюда, скажи что-нибудь, чтобы система поняла, что он теперь твой.
Вулканец шагает ближе и пристально смотрит на Джима Кирка:
— Ты — мой.
Время словно замедляется. У Кирка на висках выступает испарина, резко расширяются зрачки.
— Вольно, — добавляет Вулканец.
Тишина звенит и распадается, время вновь пускается вскачь:
— Расслабься, придурок! — в панике выпаливает Циник.
— Это Отморозок, он не волнуется, — вибрируя от нетерпения, возражает Бестия.
Выглядит так, словно еле сдерживается, не в силах просто смотреть, как орионец сосредоточенно пыхтит над перекалибровкой.
— Да нет же, это команда, — стонет Циник, закрыв глаза ладонью, — надо было сказать «расслабься», а не приказывать, как на плацу. Нас раскроют.
Убедившись, что орионец очень занят, Вулканец молниеносно опускается на колено, протягивает одну руку к ссадине, словно намереваясь оценить степень повреждения, а другой быстро извлекает что-то из-под стопы Кирка. Тот беззвучно вскрикивает и чуть дёргает ладонями.
— Если и раскроют, — озадаченно комментирует Бестия, — то не из-за команды. Зачем.?
— До шлюзовой дойдёт, — якобы рассмотрев всё, что нужно, Вулканец снова встаёт и кивает орионцу: — Но мне не хотелось бы возвращаться той же дорогой, — с намёком изображает он ухмылку. — Где тут у вас, скажем… фармацевтика, не подскажешь?
— Да, господин ромуланец, конечно, господин ромуланец! — фальшиво лебезит тот. Услужливая фраза побуждает Циника мечтательно вздохнуть, а Бестию — передёрнуться. — Сюда, пожалуйста, а дальше по указателям. Было очень приятно иметь дело, — напоследок замечает орионец. — Понадобится новый товар, всегда готов услужить.
— Буду иметь в виду, — крохотная деталь — то ли микрочип, то ли очень мелкий кристалл, жжёт Споку пальцы. Вулканская часть сделала своё дело и снова вернулась к троице, а он даже не заметил: ни тебе покалываний, ни дезориентации. — Следуй за мной, — приказывает он Кирку.
— Можно бы и ускориться, — замечает Циник, почти одновременно с Бестией:
— Шевелись уже, пока адов партнёр не заявился.
Они переглядываются, явно недовольные тем, что мысли совпали.
— Если вы про ференги, то он ещё долго будет искать двенадцатый образец, — роняет Вулканец.
Спок его обожает. В смысле, Бестия его обожает, а Спок отдаёт должное собственной предусмотрительности и интеллекту.
— Смотри не лопни от гордости, — поддразнивает Циник, на удивление беззлобно. — Нам ещё обратно с вашим Кирком в шаттле добираться. А это четыре часа в замкнутом пространстве. Кстати, а что это ты такое мелкое у него изъял?
— Возможно, обычный микрочип, — Вулканец неожиданно снисходит до объяснений. — Работорговец упомянул, что «любимец дочки покупателя оказался необратимо повреждён». Значит, комплектацию изделия проверили на месте. Однако, очевидно, что основополагающая часть осталась на месте. Или то, что покупателям показалось основой гаджета. В ином случае Джиму Кирку не удалось бы достаточно долго её прятать. А ВАН известен только один вид разумных существ, способных в целях маскировки создавать дубликаты собственных искусственных тел.
— Кью-ауреанцы! — ахает Бестия.
— Больше похоже на обычные мракобесные байки, — скептически цедит Циник. — Не факт, что они вообще существуют, а если и существуют, то кто их может поработить? С их-то способностями.
— Способности тоже мало изучены, — скрупулёзно замечает Вулканец, пропустив мимо ушей выпад в сторону вулканской науки. — Но, возможно, Джим Кирк в поисках средств к побегу, распознал в дорогой игрушке собрата по несчастью. И когда проделка открылась, постарался оказать доступную помощь предположительно разумному существу, удерживаемому против воли.
— То есть, как контрабандистам и работорговцам за игорные долги помогать, так нормально, а как сам попал, так тут же стал альтруистом, — ёрничает Циник. — Что-то здесь не вяжется.
— Действительно, — подтверждает Вулканец, как факт.
Спок машинально прикидывает, насколько реально попробовать побеседовать с Кирком в шаттле, но тут же откидывает идею, как несущественную.
— Ты просто бесишься, что тебе не удалось его трахнуть, — торжественно подытоживает Бестия.
И ржёт, когда опешивший Циник не в состоянии сходу найтись с ответом. Явно полностью пришёл в себя.
Вулканец, конечно, не улыбается, но Спок чувствует его удовлетворение на всём пути до шаттла.
Действительно. Миссию можно считать выполненной: Джим Кирк выкуплен и скоро будет предъявлен капитану Пайку, а затем возвращён матери или соседу по комнате — кто там первый его хватился. В любом случае из жизни Спока исчезнет так же, как возник. Ведь даже если афера вскроется или Кирк продолжит куролесить, и его снова похитят, вызволять придётся кому-нибудь другому — лично Спок уже последовал примеру Кристофера и принял приглашение преподавать в Академии Звездного флота. А уж там они точно не встретятся.
Логично?
Значит, пройти последние формальности, включая окончательный расчёт и распломбировку дизраптора; обустроить Джима Кирка на время полёта…
— Ага, вырубить, чтобы не прожигал спину взглядом, — подсказывает Циник. — А то даже мне неуютно.
— А мне норм, — бахвалится Бестия.
— С ума сойти, достижение, — высмеивает его Циник.
Вулканец привычно молчит. Только периодически посматривает на один из датчиков, подмигивающих чуть быстрее, чем заложено конструкцией.
Либо странная поломка, либо очень странная поломка. Ладно. Четыре часа — и больше никаких Джимов Кирков.
Логично.
FIN
