Алый бархат: Комната без дверей

СЕРИЯ 4: «ГОЛОДНЫЕ ЗЕРКАЛА»

СЦЕНА 1 ИНТ. ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ОСОБНЯКА - ДЕНЬ (2023) (Сцена-пролог) В зале идет работа. Двое рабочих в спецовках с логотипом "Наследие+" осторожно, с помощью специальных ремней, снимают со стены огромное, треснувшее венецианское зеркало. Процессом руководит КИРА, наблюдая за всем через камеру на штативе, изображение с которой транслируется на ее планшет. СОФИЯ стоит рядом, ее лицо напряжено. Она смотрит не на рабочих, а на само зеркало, с суеверным, затаенным страхом. СОФИЯ Может, не стоит его трогать? КИРА (не отрываясь от экрана) Надо. За ним — несущая стена. Нам нужно проверить ее на наличие пустот. К тому же, его все равно отправят на реставрацию. Аккуратнее, ребята, не уроните историю. Рабочие медленно поворачивают зеркало, чтобы пронести его через дверной проем. В какой-то момент его поверхность ловит свет от мощного прожектора, установленного в зале, и ярко вспыхивает, ослепляя. На экране планшета Киры, из-за цифровой пересветки, изображение на мгновение искажается. И в этой вспышке, на долю секунды, сквозь блик проступает четкий силуэт женщины в старомодной форме медсестры. Она стоит посреди зала и смотрит прямо в камеру — и на Киру. В ее взгляде нет угрозы. Только бесконечная, вселенская печаль. Кира замирает. Она моргает, уверенная, что это просто оптический обман, парейдолия, вызванная игрой света и трещинами на старом стекле. КИРА (рабочим) Стоп. Верните на секунду. Рабочие, кряхтя, возвращают зеркало в прежнее положение. Кира всматривается в экран планшета. Ничего. Просто блик от прожектора. КИРА (тихо, почти про себя) Странно... СОФИЯ (которая все это время смотрела не на планшет, а на само зеркало) Ты тоже ее видела, да? Медсестру. Кира резко поворачивает голову и смотрит на Софию. На ее лице — смесь недоверия и растущей тревоги. Она, человек науки, увидела "глюк" в данных. А София, человек веры, увидела призрака. И впервые за все время их работы их показания совпали. Кира ничего не отвечает. Она просто отдает приказ рабочим. КИРА Аккуратно. На склад. И пометьте как объект "особого внимания". Она провожает зеркало взглядом. Теперь это для нее не просто кусок старого стекла. Это — улика. Изображение растворяется... СЦЕНА 2  ИНТ. ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ОСОБНЯКА / ГОСПИТАЛЬ - УТРО (1942) Тот же бальный зал, который мы видели в трех разных ипостасях. Теперь он — палата-распределитель госпиталя. Холод. Пронизывающий, въедливый холод. Окна, заклеенные крест-накрест бумажными лентами, покрыты толстым слоем инея. Света почти нет. Единственный источник тепла — одна-единственная "буржуйка" в углу, возле которой греются несколько ходячих раненых в грязных, застиранных кальсонах. Зал плотно заставлен койками. На них лежат люди — солдаты с фронта и гражданские, пострадавшие от обстрелов. Мужчины, женщины, старики. Тишину нарушают только стоны, тихий кашель и монотонный, капающий звук — талая вода с потолка падает в подставленный эмалированный таз. Камера медленно движется по рядам. Мы видим изможденные, серые от голода и боли лица. В центре этого ледяного ада, как тихий, неутомимый механизм, движется ОЛЬГА ВЕРЕСАЕВА (44). На ней — белый, но уже далеко не белоснежный халат поверх теплого свитера. Ее каштановые волосы, тронутые преждевременной сединой, туго стянуты под белой косынкой. Лицо — тонкое, интеллигентное, с глубоко запавшими темными глазами, в которых нет ни паники, ни отчаяния. Только бесконечная, профессиональная усталость. Она поправляет одеяло одному раненому, дает выпить воды другому, меняет повязку третьему. Ее движения — точные, экономные, без единого лишнего жеста. Она подходит к койке, на которой лежит капитан АЛЕКСЕЙ ОРЛОВ (38). Он спит. Это мужчина с резкими, волевыми чертами лица, сильно исхудавший. Его рука с забинтованным плечом лежит поверх одеяла. Ольга осторожно касается его лба — жара нет. Она на мгновение задерживает на нем взгляд, затем идет дальше. Она останавливается у большого, треснувшего венецианского зеркала, которое все еще висит на стене. Оно заиндевело почти полностью. Она дышит на небольшой участок стекла, и в оттаявшем круге на мгновение видит свое отражение — измученное, постаревшее лицо. Господи, неужели это я? Она отворачивается. Ее взгляд падает на весы, стоящие в углу. Старые, медицинские весы с гирьками. Она подходит к ним. Медбрат, молодой, истощенный парень, только что взвешивал мешок с крупой. ОЛЬГА Сколько? МЕДБРАТ Пять сто. Опять не довесили, сволочи. Ольга кивает. Это обыденность. Она смотрит на пустые весы. И вдруг, подчиняясь странному порыву, сама встает на холодную металлическую платформу. Медбрат начинает двигать гирьки. МЕДБРАТ Сорок... сорок два... сорок два триста. Ольга смотрит на стрелку. Сорок два триста. До войны в ней было шестьдесят пять. Она сходит с весов. И в тот момент, когда платформа освобождается, стрелка весов не возвращается на ноль. Она качается и замирает на отметке "-5 кг". Ольга и медбрат смотрят на это, оцепенев. МЕДБРАТ (нервно смеется) Совсем сломались, железяки проклятые... в минус ушли... Ольга ничего не отвечает. Она смотрит на эту абсурдную, невозможную цифру. "-5 килограмм". Вес души, которую этот город высасывает из людей. Она качает головой, списывая все на неисправный механизм. Но этот образ — вес, ушедший в отрицательные значения — надолго засядет у нее в памяти. Первое, тихое слово, которое произнес этот дом. СЦЕНА 3 ИНТ. ДЕТСКОЕ КРЫЛО ГОСПИТАЛЯ - ДЕНЬ (1942) Камера ведет нас в боковое крыло особняка. Это бывшая оранжерея или зимний сад. Огромные, высокие окна, сейчас заколоченные почти наглухо, когда-то пропускали море света. Теперь здесь царит вечный, серый полумрак. Вдоль стен расставлено около десятка детских кроваток, сделанных из чего попало. Здесь содержатся дети-сироты, найденные на улицах, или те, чьи родители умерли в госпитале. Они — самые тихие пациенты этого дома скорби. Большинство просто лежат, апатичные, с недетски-серьезными, взрослыми глазами. ОЛЬГА обходит кроватки, раздавая дневную порцию — по кружке теплой воды с разведенной в ней хвоей. Она останавливается у одной из кроваток в самом темном углу. В ней лежит маленький мальчик, МИША (лет 6). Он самый слабый и истощенный из всех. Он не плачет, не жалуется. Он просто молча смотрит в потолок. ОЛЬГА (тихо, ласково) Мишенька, надо попить. Это от цинги. Она помогает ему приподняться. Он делает несколько глотков, затем снова безвольно откидывается на подушку. Ольга с болью смотрит на его прозрачные, как будто восковые, ушки. Она поправляет его одеяло и идет дальше. Позже, во время вечернего обхода, Ольга подходит к кроватке Миши. Она пуста. Она осматривается. Спрашивает у других детей, у медсестер. Никто ничего не видел. Мальчик просто исчез. Начинается тихая, паническая суета. Ольга, медбрат и еще несколько ходячих раненых с фонарями прочесывают темные, гулкие коридоры особняка. Они заглядывают в пустые палаты, в кладовки. МЕДБРАТ Да куда он денется, Ольга Петровна? Сил-то ходить почти не было. Наверное, забился где-нибудь в угол и спит. Ольга кивает, но ее сердце сжимается от дурного предчувствия. Этот дом... он не любит, когда в нем теряются. СЦЕНА 4 ИНТ. ДЕТСКОЕ КРЫЛО ГОСПИТАЛЯ - СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО (1942) Утро. Поиски ни к чему не привели. Ольга, не спавшая всю ночь, стоит у пустой кроватки Миши. Она винит себя. В этот момент она слышит тихий скрип. Она оборачивается. В дверном проеме стоит МИША. Он выглядит... по-другому. Бледность никуда не делась, но исчезла восковая прозрачность кожи. В его глазах появился осмысленный блеск. Он стоит на ногах гораздо увереннее, чем вчера. Ольга бросается к нему. ОЛЬГА Миша! Господи, где ты был? Мы с ног сбились! Она обнимает его, чувствуя, какой он холодный. Осматривает его, ища следы травм, обморожения. Ничего. МИША (говорит тихо, почти шепотом, но его голос ровный) Я кушал. ОЛЬГА (не понимая) Что, милый? Где ты кушал? Миша разжимает свой маленький кулачок. На его грязной ладошке лежит кусочек сахара-рафинада. Ольга смотрит на этот сахар, как на чудо или на змею. Белый, идеальной формы кубик. В блокадном Ленинграде, в 1942 году, это — сокровище, которого не найти даже у партийного начальства. ОЛЬГА Миша... откуда это у тебя? Кто тебе дал? МИША (смотрит не на нее, а куда-то ей за плечо, вглубь коридора) Добрая тетя. В красивой комнате. Там тепло. И столы большие. Она сказала, что всегда будет кормить, если я буду хорошо просить. Ольга медленно выпрямляется. Она смотрит в темный, пустой коридор, куда смотрит мальчик. Она никого не видит. Но чувствует ледяное, невидимое присутствие. Она берет мальчика на руки. Он не кажется ей тяжелее. Но теперь Ольга чувствует, что он принес с собой что-то еще. Что-то холодное, древнее и голодное. Мистика перестала быть просто смутным предчувствием. Это уже нечто реальное, почти осязаемое. Со вкусом сахара. СЦЕНА 5  ИНТ. ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ОСОБНЯКА / ГОСПИТАЛЬ - ДЕНЬ (1942) Прошло несколько дней. Атмосфера в госпитале изменилась. К обычному фону из стонов и кашля добавился новый звук — тревожный, возбужденный шепот. Ольга проходит по рядам, раздавая лекарства. Она слышит обрывки фраз. РАНЕНЫЙ 1 (шепотом) ...клянусь, на мгновение. Вместо моего лица — буханка бородинского... РАНЕНАЯ ЖЕНЩИНА (соседке по койке) ...а я в донышке от консервной банки увидела. Стол. Как до войны... Ольга подходит к койке капитана АЛЕКСЕЯ ОРЛОВА. Он уже сидит, прислонившись к стене. Рядом с ним на тумбочке лежит раскрытая книга — потрепанный томик стихов в простом переплете. АЛЕКСЕЙ «И перья страуса склоненные / В моем качаются мозгу...» Сильно пишет. Жаль, что так кончил. От голода и тифа, в своей же квартире. Великий поэт... Ольга смотрит на книгу. Это сборник Александра Блока. ОЛЬГА Помогает отвлечься от... разговоров? АЛЕКСЕЙ (усмехается) От "голодных зеркал"? Я слышал. Народ с ума сходит. Хотя... когда лежишь тут неделями, начнешь и не такое видеть. Их разговор — это островок здравомыслия. Алексей осторожно перелистывает страницу. Камера на мгновение фокусируется на форзаце книги. Мы видим выцветшую, написанную от руки дарственную надпись витиеватым почерком: «Арсению Белогорскому, в знак поэтического братства и с надеждой на новые встречи. А. Блок. 1912 г.» АЛЕКСЕЙ Интересно, кто такой этот Белогорский. Видимо, тоже поэт. Получить книгу от самого Блока... Должно быть, был не последним человеком. Алексей берет с тумбочки небольшой осколок зеркала. АЛЕКСЕЙ Ну-ка, посмотрим, чем нас сегодня угощают... Он со смешком смотрит в осколок. И улыбка медленно сползает с его лица. Он замирает, его взгляд становится напряженным, сфокусированным. ОЛЬГА Алексей? Что там? АЛЕКСЕЙ (тихо, не отрывая взгляда от осколка) Я... я тоже вижу. Стол. Как они и говорили. Роскошный... Но... что-то еще... В этот момент происходит темпоральный сдвиг. Мы видим сцены из иных времен. Видения будущего, предвестники событий, которых еще не было. -- НАЧАЛО МОНТАЖА (Видения Алексея) -- Изображение пиршественного стола в зеркале меркнет, сменяясь странными, непонятными картинами.Он видитдевушку в очках, сидящую за лабораторным столом, заваленным бумагами и деталями каких-то приборов. Она жует бутерброд и вдруг с досадой охает, когда кусочек колбасы падает с хлеба на научные чертежи перед ней, оставив жирное пятно.Он видитженщину в абсурдно-ярком, неприлично-коротком красном платье, окруженную вспышками разноцветных огней и пульсирующей музыкой. Она с мрачной усмешкой выпивает залпом какой-то алкогольный напиток из изящного бокала, а затем кидает себе в рот единственную оливку, оставшуюся на дне.Он видитгруппу людей — мужчин и женщин— одни в относительно нормальной одежде, другие в роскошных старинных костюмах XVIII века. Все вместе они пьют водку, закусывая рыбными консервами, среди кинокамер, прожекторов и причудливых интерьеров.Он видитмолодую женщину в плотных синих брюках и какой-то бесформенной кофте с капюшоном, ее лицо освещено экраном непонятного плоского устройства. Она задумчиво держит в руках дымящуюся чашку кофе. Рядом с ней видна картонная коробочка с лапшой и торчащими оттуда деревянными палочками. Женщина трогает коробочку пальцем. Еда совсем холодная, остывшая. Она морщится и выкидывает остатки в мусорное ведро. -- КОНЕЦ МОНТАЖА -- Алексей резко отдергивает осколок зеркала, роняет его на пол. Он тяжело дышит. ОЛЬГА Лёша, что с тобой?! Что ты видел? АЛЕКСЕЙ (смотрит на нее безумными глазами, пытаясь осмыслить увиденное) Я не знаю... Не еду... Но и еда там тоже была... И люди, все разные... Но как будто... из другого мира. Там... там было так много всего, Ольга. Словно… мне специально показали это. Столько еды, и как ее выбрасывают. Как будто кто-то надо мной издевался. И они все будто находились вот прямо здесь, в этом доме. Ольга касается его лба. Жара нет. ОЛЬГА (спокойным, медицинским тоном) Это бред. Последствия контузии. Тебе нужно отдохнуть. Она говорит это уверенно. Но, уходя, она бросает тревожный взгляд на осколок зеркала, валяющийся на полу. Она все еще пытается найти всему рациональное объяснение. Но с каждой минутой делать это становится все труднее. СЦЕНА 6 ИНТ. ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ОСОБНЯКА / ГОСПИТАЛЬ - ДЕНЬ (1942) Обычный, серый блокадный день. Ольга делает обход. Внезапно, издалека, доносится нарастающий вой сирены воздушной тревоги. За ним — серия глухих, но близких разрывов. Здание госпиталя содрогается, с потолка сыпется штукатурка. Раненые на койках испуганно вжимаются в матрасы. Через короткое время двери зала с грохотом распахиваются. Врываются санитары, на их плечах и самодельных носилках — новые раненые. Это не плановое поступление. Это — последствия прямого попадания снаряда в очередь за хлебом на соседней улице. Камера переходит на длинный, почти документальный план, следуя за ОЛЬГОЙ, которая бросается в самый центр этого ада. Нет никакой героической музыки. Только хаос, крики, стоны и ее ровный, командный голос. ОЛЬГА Тяжелых — в операционную! Легких — сюда, на свободные койки! Сестра, морфий! Быстро! Мы видим войну без прикрас. Изуродованные тела, страшные осколочные ранения, кровь, смешанная с грязью и снегом. Ольга действует быстро, четко, почти механически. Она накладывает жгуты, делает уколы, сортирует раненых. Ее лицо непроницаемо. Она опускается на колени перед совсем юным солдатиком, почти мальчиком, у которого страшное ранение в живот. Он смотрит на нее расфокусированным взглядом и шепчет одно слово. СОЛДАТИК Мама... Ольга на мгновение замирает. Ее лицо дрожит, в глазах на долю секунды — бездна ее собственной, материнской боли. Она видит в нем своего погибшего сына. Но это длится лишь мгновение. Она тут же берет себя в руки, гладит его по спутанным, мокрым от пота волосам. ОЛЬГА (спокойным, твердым голосом) Ничего, сынок. Сейчас мы тебе поможем. Держись. Она делает ему укол и переходит к следующему, оставляя солдатика на попечение санитаров. Она не может позволить себе чувствовать. Не сейчас. АЛЕКСЕЙ, который уже может сидеть на своей койке, наблюдает за ней. Он видит не просто медсестру. Он видит женщину невероятной, почти нечеловеческой силы духа. И его уважение к ней перерастает в нечто большее. СЦЕНА 7 ИНТ. ОРДИНАТОРСКАЯ - НОЧЬ (1942) Поздняя ночь. Пересменок. Ольга, Алексей (он уже может ходить, опираясь на палку) и пожилой хирург сидят в крошечной, промерзшей ординаторской. Это редкий момент затишья. Они пьют горячую хвойную воду из жестяных кружек, пытаясь согреться у догорающей "буржуйки". ХИРУРГ На Выборгской вчера людоедов взяли. Семья. Заманивали одиноких прохожих на свет... а потом... ну, вы понимаете. Из мяса котлеты делали, на рынке продавали. Он говорит это будничным, усталым тоном, как будто рассказывает о погоде. В их мире это стало обыденностью. Алексей мрачно смотрит в огонь. АЛЕКСЕЙ Человек — самый страшный зверь. Ему и чертовщина не нужна, чтобы до скотского состояния дойти. Ольга, которая до этого молчала, медленно поднимает на него свои темные, уставшие глаза. ОЛЬГА Нет. Вы не правы, капитан. Даже в самом страшном звере остается человек. Надо только суметь его разглядеть. АЛЕКСЕЙ (горько усмехается) И много вы разглядели? Здесь? Или там, на фронте? ОЛЬГА Достаточно. Чтобы не потерять веру. Иначе... иначе зачем все это? Она говорит это тихо, но с такой простой и несокрушимой убежденностью, что и Алексей, и старый хирург замолкают. В этот момент в их общем молчании, в этой тихой, отчаянной попытке сохранить человечность, их души соприкасаются. Алексей смотрит на Ольгу уже не просто с уважением. Он смотрит на нее с изумлением и нежностью. Он видит перед собой не просто медсестру. Он видит свет. СЦЕНА 8 ИНТ. СЛУЖЕБНЫЙ КОРИДОР, ВТОРОЙ ЭТАЖ - ДЕНЬ (1942) Коридор в бывшем "хозяйском" крыле особняка. Здесь тише, чем в главном зале. Палаты тут меньше, в них лежат самые тяжелые, "безнадежные" раненые. Ольга идет по коридору с охапкой чистого, хоть и застиранного до дыр, постельного белья. Его катастрофически не хватает. Она ищет старую кастелянскую, надеясь найти там какие-нибудь забытые запасы. Она останавливается перед низкой, неприметной дверью, заваленной каким-то хламом. Это дверь в бывшую кладовую для белья. Дверь, которая находится рядом со стеной, за которой замурован "Анатомический Кабинет". Ольга с трудом отодвигает ящики, открывает дверь. В нос ей ударяет густой запах нафталина и вековой пыли. ИНТ. БЕЛЬЕВАЯ КЛАДОВАЯ - ПРОДОЛЖЕНИЕ Комната тесная, заставленная высокими деревянными шкафами. Ольга зажигает керосиновую лампу. Дрожащий свет выхватывает из мрака стопки пожелтевшего, местами истлевшего белья. Она начинает разбирать завалы. Ткань рассыпается в руках, превращаясь в труху. Она ищет хоть что-то целое. Разворачивая очередной сверток, она чувствует, как из него выпадает что-то маленькое и тяжелое. Раздается тихий, мелодичный звон. Ольга опускает лампу. На грязном, пыльном полу, в круге света, лежит ключ. Он не похож на обычные ключи. Он сделан из тусклого, белесого металла, похожего на серебро. Форма его — изящная, сложная, почти готическая. Он кажется неуместным, инородным в этой убогой, гниющей обстановке. Он — чистый. На нем нет ни пылинки, ни ржавчины. Ольга, заинтригованная, наклоняется и поднимает его. Ключ ледяной. В тот момент, когда ее пальцы смыкаются на холодном металле, происходит это. Мир не меняется. Он раскрывается. -- НАЧАЛО ВИДЕНИЯ ОЛЬГИ -- Это не галлюцинация. Это — сдвиг восприятия. Как будто с ее глаз сняли пелену, и она впервые увидела мир таким, какой он есть на самом деле. Стены особняка на мгновение перестают быть камнем и деревом. Они становятся полупрозрачными, органическими, как стенки гигантской, больной клетки. Она видит, как по ним, словно по капиллярам, течет темная, вязкая энергия.Воздух перестает быть пустым. Он наполнен мириадами светящихся "спор" — это концентрированные эманации боли, страха и желания, скопившиеся здесь за десятилетия.И самое страшное. Внутри "стен", как нервные узлы в больном теле, она видитих. Запертые души. Это не призраки. Это — пульсирующие, дрожащие сгустки света. Одни — тусклые и серые. Другие — яркие, полные неугасимой энергии. Она видит ослепительно-алый, яростный свет (Наталья). Холодный, синий, упорядоченный свет (Клавдия). И множество других.И среди них она видит новую, только что пойманную искорку. Тусклую, но чистую. Она узнает ее. Это душа того самого солдатика, который умер у нее на руках, шепча "мама". Ольга видит не дом с привидениями. Она видит анатомию гигантского, невидимого хищника. Она видит его пищеварительную систему. И она видит его пищу. -- КОНЕЦ ВИДЕНИЯ -- Она вскрикивает и роняет ключ. Звон металла о пол возвращает ее в реальность. Стены — снова просто стены. Воздух — снова просто воздух. Ольга, тяжело дыша, смотрит на серебряный ключ, лежащий у ее ног. Теперь она знает. Это не просто ключ от двери. Это — ключ, который отпирает зрение. Она больше не просто медсестра, борющаяся за жизни. Она — единственный зрячий человек в доме слепых, только что заглянувший в пасть Левиафана. И теперь она знает, что детей нужно спасать не от голода. А от того, что гораздо, гораздо голоднее. СЦЕНА 9 ИНТ. ПАЛАТА-КОРИДОР - НОЧЬ (1942) Длинный, темный коридор, превращенный в палату. Дежурная керосиновая лампа отбрасывает слабый, дрожащий свет. Большинство раненых спят тревожным, прерывистым сном. Дежурит медбрат ЕГОР, молодой, истощенный парень, чьи мысли постоянно вращаются вокруг еды. Он медленно идет по коридору, проверяя пациентов. Он проходит мимо ряда занавешенных, заиндевевших окон. Внезапно в одном из стекол, черном как смола, он видит отражение: на больничной койке за его спиной сидит он сам, но выглядит здоровым, румяным и с жадностью ест большой каравай черного хлеба. Егор резко оборачивается — койка пуста. Он снова смотрит в стекло. Теперь отражение манит его пальцем. Охваченный безумной надеждой, Егор подходит к окну. Из коридора доносится отчетливый, сводящий с ума запах свежеиспеченного хлеба. Он прижимается лицом к ледяному стеклу. В отражении "двойник" протягивает ему каравай. Егор открывает рот, пытаясь откусить от призрачного хлеба, и впивается зубами в собственную руку, не чувствуя боли. Камера показывает его со спины. Мы видим, как по стеклу расползается паутина инея, исходящая из точки, где он прижался к нему. Раздается тихий, сухой треск, похожий на хруст ломающегося льда. ИНТ. ПАЛАТА-КОРИДОР - УТРО (1942) Утром ОЛЬГА и АЛЕКСЕЙ находят Егора. Он лежит на полу под окном, мертвый. Лицо его — маска блаженства, губы растянуты в счастливой улыбке. Причина смерти — остановка сердца от истощения. Но самое страшное — все его пальцы на одной руке обглоданы до костей. Раненые вокруг испуганно шепчутся. "Дом забрал", "Зеркала его доконали". Позже, Ольга и Алексей стоят в пустом конце коридора. АЛЕКСЕЙ (голос тихий, но твердый) Помешательство. От голода. Люди начинают есть себя. На фронте я такое видел. Его разум просто не выдержал. Он пытается найти рациональное, военное объяснение. Но он смотрит на Ольгу, и видит, что она ему не верит. ОЛЬГА Он улыбался, Алексей. Вы видели его лицо? Он был... счастлив. АЛЕКСЕЙ Ужас бывает разным. Иногда он сводит с ума так, что человек начинает смеяться перед смертью. ОЛЬГА (качает головой) Это не тот смех. Это была... радость. Радость насыщения, словно его в один миг избавили от голода. Она не может рассказать ему о том, что видела. О том, что знает. Он сочтет ее сумасшедшей. Она смотрит на него, и ее сердце сжимается от боли и одиночества. Она видит в нем сильного, надежного человека, островок здравого смысла, но именно этот здравый смысл и разделяет их. АЛЕКСЕЙ (видя ее состояние, меняет тему) До войны... я тоже не думал, что человек может такое. Я был инженером-мостостроителем. Строил мосты. Соединял берега. Казалось, это самое важное — соединять. А теперь... Он замолкает, глядя на свои руки. Руки, которые теперь умеют только разрушать. ОЛЬГА А я рассказывала студентам про античных героев. Про Ахиллеса, про Гектора. Про их честь и доблесть. А потом... потом я увидела, как выглядит настоящий бой. И поняла, что ничего не знаю ни о чести, ни о доблести. И тем более — о героях. Они стоят в холодном, гулком коридоре, двое людей из другого, уничтоженного мира. И в этот момент общего, невысказанного горя, они становятся ближе, чем когда-либо. Он — мостостроитель, который теперь живет в мире разрушенных мостов и бездонных пропастей. Она — посвятившая жизнь рассказам о героях древности, и оставшаяся лицом к лицу с реальной войной, где есть лишь грязь, голод и страдания, а герой так же беспомощен и смертен, как и последний трус. Они молча смотрят друг на друга. СЦЕНА 10 ИНТ. БИБЛИОТЕКА ОСОБНЯКА - ДЕНЬ (1942) Бывшая хозяйская библиотека. Большинство книг давно пошло на растопку "буржуек", но несколько стеллажей уцелело. Здесь прохладно и тихо. Это место стало своего рода "красным уголком" госпиталя. ОЛЬГА и АЛЕКСЕЙ занимаются тем, что разбирают уцелевшие книги, пытаясь создать подобие библиотеки для ходячих раненых. Они сидят на полу, окруженные стопками старых томов. Это их общая, тихая работа, их способ сбежать от мрачной реальности. Алексей берет в руки тяжелый том в кожаном переплете. АЛЕКСЕЙ "История государства Российского". Думал ли Карамзин, что эти книги проживут дольше самого государства, про которое он писал? ОЛЬГА (берет в руки тонкий томик Фета) А Фет думал, что его "шепот, робкое дыханье" переживет три войны и революцию? Что его короткое стихотворение спустя почти сто лет еще будут помнить и даже знать наизусть? Книги — упрямая вещь, капитан. Иногда они долговечнее империй. Это не просто вещи из прошлого. Они — память. Живая память, почти как люди. Она говорит это, и ее рука невольно касается кармана халата, где лежит серебряный ключ. Он — тоже память. Холодная и опасная. АЛЕКСЕЙ Память... Иногда хочется все это выжечь. Забыть. И войну, и то, что было до нее. Начать с чистого листа. ОЛЬГА Нельзя. Если мы забудем, кто мы, мы превратимся в тех... — она замолкает, вспоминая слухи о людоедах, — ...о ком шепчутся в городе. Эта память — единственное, что держит нас людьми. Алексей смотрит на нее. На то, с какой нежностью и уважением она держит старую книгу. Он молчит, но его взгляд говорит больше всяких слов. Он видит в ней не просто медсестру, не просто умную женщину. Он видит в ней хранительницу того мира, за который он, по сути, и воюет. СЦЕНА 11  ИНТ. БИБЛИОТЕКА ОСОБНЯКА - ДЕНЬ (1942) Тишина. Мутный, холодный свет едва пробивается сквозь заиндевевшие окна бывшей библиотеки. ОЛЬГА и АЛЕКСЕЙ продолжают перебирать уцелевшие книги. Эта тихая, методичная работа уже успела стать их общим убежищем, способом на несколько часов сбежать из реальности госпитального ада. Алексей берет в руки толстый технический справочник. АЛЕКСЕЙ (с сухой усмешкой) "Статика сооружений и сопротивление материалов". Знаете, Ольга… мне кажется, актуально как никогда. У такого материала, как мы, оказался на редкость высокий предел прочности. Даже сам удивляюсь. Ольга улыбается в ответ, перебирая тонкие томики поэзии. Внезапно ее пальцы натыкаются на что-то необычное. Это большая, потрепанная детская книга в красивом дореволюционном переплете с тиснением. Она открывает ее. Внутри — чудесные, цветные иллюстрации к русской сказке. Яркие, наивные, полные волшебства. ОЛЬГА (тихо, почти про себя) Посмотрите... Какая красота. Алексей подсаживается ближе, чтобы посмотреть. Он смотрит не столько на картинки, сколько на ее лицо, которое в этот момент смягчилось, потеряло свою привычную, строгую маску. АЛЕКСЕЙ Бумага хорошая. Плотная. И печать... — он осторожно проводит пальцем по иллюстрации, как инженер, оценивающий качество работы. — Такую сейчас уже не делают. ОЛЬГА Мне такую в детстве читала мама... Про Царевну-лягушку. Я верила, что если поцеловать лягушку в саду, она обязательно превратится в принцессу. АЛЕКСЕЙ (тихо) А я верил, что если построить мост, он будет стоять вечно. Они замолкают. Каждый думает о своем потерянном, наивном мире. В этой тишине — вся тяжесть их общих потерь. Ольга хочет перелистнуть страницу. Алексей, чтобы лучше рассмотреть картинку, тоже тянется к книге. Их руки встречаются на пожелтевшей странице. Пальцы Алексея накрывают ее ладонь. Прикосновение — легкое, почти случайное, но в этой ледяной тишине оно кажется обжигающе-горячим. Они замирают. Медленно поднимают глаза друг на друга. Взгляд. Долгий, глубокий, полный невысказанной нежности, печали и понимания. В этот момент между ними происходит все. Без единого слова. Алексей очень медленно, почти невесомо, убирает свою руку. Ольга так же медленно закрывает книгу. Они не говорят больше ни слова. Просто сидят рядом, в тишине, среди старых, мертвых книг, и впервые за долгое время чувствуют себя не одинокими. Чувствуют, что они — живые. Эта тихая, хрупкая близость — их маленький, украденный у войны кусочек мира. И он согревает их лучше любого огня. СЦЕНА 12  ИНТ. КОРИДОР ВТОРОГО ЭТАЖА - НОЧЬ (1942) Глубокая ночь. Ольга закончила свой обход. Она заходит в одну из пустующих палат в тихом крыле. Это бывший будуар Натальи. Единственное, что нарушает пустоту — огромное, треснувшее трюмо, тускло поблескивающее в лунном свете. Она присаживается на шаткий стул. Ее взгляд безразлично скользит по комнате и останавливается на зеркале. Она видит в нем свое отражение. Ей кажется, что оно меняется. Усталые морщины разглаживаются. Седина исчезает. Это она, Ольга, какой она была до войны. А затем ее молодое, счастливое отражение плавно, как акварельный рисунок, тает и преображается в другое лицо. Она видит в зеркале прекрасную, печальную женщину в старинном бархатном платье конца XIX века. Это Лидия Воронцова. В ее взгляде нет угрозы. В ее глазах — та же вселенская, материнская скорбь, которую Ольга носит в собственном сердце. Лидия в отражении не смотрит на Ольгу. Она смотрит вглубь зеркала. И Ольга, подчиняясь необъяснимому импульсу, тоже всматривается вглубь отражения. Поверхность зеркала становится глубокой, трехмерной. Она видит там, как в тумане, испуганные, изможденные лица детей из госпитального крыла. Они тянут к ней свои тонкие ручки. Затем видение снова меняется. Отражение Лидии поднимает свои призрачные руки и пытается заслонить детей, укрыть их, как мать укрывает птенцов. Это жест отчаянной, бессильной защиты. И в этот момент из темноты за спиной Лидии в отражении появляется темная мужская тень (Константин). Она властно кладет ладони ей на плечи, заставляя опустить руки. Отражение Лидии вздрагивает, и в ее глазах на мгновение вспыхивает ужас и ненависть. Видение обрывается. Ольга сидит в пустой, холодной комнате и смотрит на обычное, треснувшее зеркало. Она все поняла. Она увидела не просто монстра. Она увидела другую узницу. Она поняла, что в сердце этого голодного бога — не только тьма. Там есть и боль. Там есть и другие пленники. Ольга медленно встает. Подходит к зеркалу и осторожно касается холодной, треснувшей поверхности. Она больше не боится. На ее лице — не ужас, а глубокая, бесконечная печаль и тихая, несокрушимая решимость. Она знает, что должна делать. СЦЕНА 13 ИНТ. БИБЛИОТЕКА ОСОБНЯКА - ДЕНЬ (1942) ОЛЬГА и АЛЕКСЕЙ вновь в библиотеке. Эта тихая, почти мирная работа стала их общим убежищем. Внезапно, без всякого предупреждения, раздается пронзительный, нарастающий свист. Они оба замирают, их головы рефлекторно вжимаются в плечи. Они — опытные, обстрелянные люди. Они знают этот звук. АЛЕКСЕЙ (коротко, как команду) Ложись! Он бросается к ней, закрывая ее своим телом, и валит на пол, между стеллажами, за мгновение до того, как раздается оглушительный, чудовищный взрыв. Совсем рядом. Здание содрогается. Со стеллажей и стен дождем сыплются книги и штукатурка. Лампа гаснет, погружая комнату во тьму. Пыль поднимается столбом. В ушах — оглушительный звон. Несколько секунд — тишина. Абсолютная, звенящая. Они лежат на полу, в облаке известковой пыли, прижавшись друг к другу. Алексей накрыл Ольгу собой. Она чувствует вес его тела, его частое, горячее дыхание у себя на шее. Он чувствует, как она дрожит. В этот момент нет ни капитана, ни медсестры. Есть только двое живых людей, чудом уцелевших, вцепившихся друг в друга как в единственную реальность. АЛЕКСЕЙ (хрипло, сквозь звон в ушах) Цела?.. ОЛЬГА (так же тихо) Да... А ты?.. Он не отвечает. Просто чуть крепче прижимает ее к себе. Все барьеры — интеллектуальные, социальные, эмоциональные — рухнули вместе со штукатуркой с потолка. Страх смерти обнажил их души до самого дна. Они лежат так несколько долгих секунд. И в этой пыльной, звенящей темноте, среди разбросанных книг, их отношения безвозвратно меняются. Из коридора доносятся крики, суета. Алексей помогает Ольге подняться. Они, отряхиваясь, выходят из библиотеки. СЦЕНА 14  ИНТ. ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ОСОБНЯКА / ГОСПИТАЛЬ - ДЕНЬ (1942) Они выходят в главный зал и застывают в изумлении. Посреди зала, пробив крышу и два этажа перекрытий, торчит, зарывшись носом в паркет, огромная, неразорвавшаяся авиабомба. Вокруг нее — гора обломков, балок и штукатурки. В зале — хаос. Раненые, кто может сидеть, приподнимаются на койках, с ужасом и суеверным восторгом глядя на смертоносную гостью. РАНЕНЫЙ 1 Не взорвалась! Господи, чудо-то какое! В зал вбегает бледный, как полотно, начальник госпиталя. НАЧАЛЬНИК ГОСПИТАЛЯ (кричит, срывая голос) Воздушная тревога! Всем в убежище! Немедленно! Всех ходячих и легко-транспортабельных — в подвал! Живо! Начинается суматошная, отчаянная эвакуация. Медсестры и санитары бросаются к койкам, поднимая тех, кто может идти, и таща на себе тех, кого можно быстро перенести. Ольга тоже бросается в этот поток. Она помогает подняться старому мужчине, почти силой ставит его на ноги и толкает в сторону лестницы. Ее взгляд мечется по палате, и она видит его — того самого юного солдатика с ранением в живот, которому она давала морфий. Он лежит на своей койке, не в силах пошевелиться, и смотрит на нее с немым, всепонимающим ужасом. Он — "тяжелый". Нетранспортабельный. Их взгляды встречаются. На лице Ольги — маска муки. Она знает процедуру. Она знает, что должна его оставить. ОЛЬГА (пробегая мимо него, шепотом, который слышит только он) Прости, сынок... Она отворачивается, чтобы не видеть его глаз, и помогает следующему раненому. Она — часть этой безжалостной машины сортировки. Алексей, уже твердо стоящий на ногах, помогает ей. Он хватает под руки контуженого бойца, тащит его к лестнице. АЛЕКСЕЙ (кричит Ольге) Ольга, идем! Быстрее! Он хватает ее за руку и тянет за собой, в спасительную темноту подвальной лестницы. Спускаясь, Ольга бросает последний взгляд на главный зал. Он почти опустел. Остались только те, кто не мог идти. Несколько неподвижных тел на койках. И в дальнем конце зала она видит, как несколько испуганных детей из сиротского крыла жмутся друг к другу, не понимая, куда им бежать. Их бросили. Они — самые слабые, самые беззащитные — остались наверху, в самом опасном месте. Дверь в подвал за ними захлопывается, отрезая их от мира наверху. Мира, который теперь полностью принадлежит Дому. СЦЕНА 15 ИНТ. ПОДВАЛ ОСОБНЯКА / БОМБОУБЕЖИЩЕ - НОЧЬ (1942) Сводчатые, покрытые вековой плесенью подвалы особняка. Воздух — спертый, пахнет сырой землей, карболкой и страхом. Тусклый свет от нескольких керосиновых ламп выхватывает из мрака десятки человеческих тел. Здесь, в этом импровизированном бомбоубежище, собрались все, кто мог ходить: легкораненые, медперсонал, несколько детей. Люди сидят и лежат на полу, на каких-то ящиках, прижавшись друг к другу в поисках тепла и мнимой безопасности. Сверху доносится глухой гул — это продолжается налет. ОЛЬГА и АЛЕКСЕЙ сидят в самом дальнем, самом тихом углу, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене. Они молчат. Их руки все еще сцеплены после спуска в подвал. Алексей медленно, почти невесомо, начинает гладить ее руку большим пальцем. АЛЕКСЕЙ (тихо, не глядя на нее) Знаете, о чем я подумал там, наверху? Когда... снаряд летел. Ольга молча качает головой. АЛЕКСЕЙ Не о том, что умру. К этому привыкаешь. А о том, что я так и не успел... дочитать ту книгу стихов. Глупо, да? ОЛЬГА (смотрит на их сцепленные руки) Не глупо. Когда все вокруг рушится, хочется уцепиться за что-то настоящее. За стихи. За музыку. За... Она замолкает. АЛЕКСЕЙ (заканчивает за нее) ...за другого человека. Он поворачивает голову и смотрит ей прямо в глаза. В тусклом свете лампы его лицо кажется моложе, уязвимее. Вся его офицерская, мужская броня исчезла. АЛЕКСЕЙ Ольга... Ольга Петровна... я... если мы не выберемся отсюда... я хочу, чтобы вы знали. За все эти недели... вы — самое светлое, что я видел на этой войне. Единственное, что имело смысл. Его слова — простые, неуклюжие, солдатские. Но в них больше правды, чем во всех стихах, которые они читали. Слезы, которые Ольга так долго сдерживала, наконец-то прорываются наружу. Они медленно, беззвучно текут по ее щекам. ОЛЬГА А я... я думала, что мое сердце умерло. Вместе с ними. С мужем, с сыном. Думала, там просто выжженная земля. А потом... потом появились вы. И я испугалась. АЛЕКСЕЙ Испугались? ОЛЬГА Снова почувствовать себя живой. Снова кого-то... потерять. Он осторожно поднимает руку и стирает слезу с ее щеки. АЛЕКСЕЙ Мы уже все потеряли, Ольга. Кроме этой ночи. Кроме этого подвала. Кроме... друг друга. Только это у нас еще есть. Он наклоняется к ней. Их поцелуй — это не страсть, а тихая, отчаянная нежность. Это — признание. И прощание. СЦЕНА 16 ИНТ. ПОДВАЛ, ДАЛЬНИЙ ЗАКУТОК - НОЧЬ (1942) Они находят укрытие в одном из боковых ответвлений подвала, за грудой старых винных бочек. Здесь их почти никто не видит. Их близость — это продолжение их разговора. Акт отчаяния и абсолютного доверия. Камера не показывает наготы. Она фокусируется на деталях, полных символизма: Его сильные, мозолистые руки строителя и солдата осторожно распускают ее каштановые волосы с проседью из-под косынки.Ее тонкие, интеллигентные пальцы касаются шрамов на его плече.Их силуэты, сплетенные на старой, пыльной шинели, в слабом свете одинокой свечи. Это не секс ради удовольствия. Это — двое людей, пытающихся согреть друг друга перед концом света. Это — утверждение жизни посреди царства смерти. В финале сцены они просто лежат в объятиях друг друга, слушая глухой гул бомбардировки наверху. ОЛЬГА (шепотом) Мне больше не страшно. И это правда. Она нашла то, ради чего стоит сделать последний шаг. Именно в этот момент абсолютной близости и уязвимости, когда их эмоции достигают пика, из самого темного угла подвала доносится тихий, почти неслышный детский смех. Потусторонняя Сущность получила последнюю порцию энергии. И теперь она готова начать свой пир. СЦЕНА 17 ИНТ. ПОДВАЛ ОСОБНЯКА / БОМБОУБЕЖИЩЕ - НОЧЬ (1942) Ольга и Алексей резко отстраняются друг от друга. Их интимный, тихий мир разрушен. АЛЕКСЕЙ (напряженно, шепотом) Что это было? ОЛЬГА Дети... Она вскакивает. Ее лицо, только что бывшее мягким и уязвимым, снова становится маской решимости. Но теперь в ее глазах — не просто тревога, а знание. Они выходят из своего укрытия в основной зал подвала. Большинство людей дремлют, измученные страхом и ожиданием. Но несколько человек тоже сидят, прислушиваясь. Детский смех, который они слышали, — не громкий. Он едва уловим, как будто доносится не через стены, а звучит прямо в голове. И тут они слышат его. Сверху. Из главного зала, который должен быть пустым и темным. Доносится тихий, но отчетливый звон столовых приборов. Звон серебра о фарфор. Затем — приглушенные звуки музыки, похожие на вальс. И голоса. Десятки голосов, смеющихся и разговаривающих. Один из раненых, сидящий у лестницы, крестится. РАНЕНЫЙ Началось... Пируют... АЛЕКСЕЙ (Ольге, тихо) Диверсанты? Прорвались в здание? ОЛЬГА (качает головой, ее взгляд устремлен на потолок) Это не немцы. Она знает, что это. Это — приманка. Дом расставил свои сети. Она смотрит на детей, спящих в углу подвала. Один из них, тот самый мальчик МИША, во сне улыбается и тянется к чему-то невидимому. Ольга понимает, что Сущность зовет их. Зовет самых слабых, самых беззащитных. Тех, кого они оставили наверху, и тех, кто спит здесь. Она достает из кармана халата холодный серебряный ключ. Сжимает его в руке. Металл обжигает холодом. ОЛЬГА (Алексею) Мне нужно наверх. АЛЕКСЕЙ Ты с ума сошла? Там налет! И... что бы там ни было... ОЛЬГА Дети. Он зовет детей. Алексей смотрит на нее. Он не понимает, о чем она говорит. Но он видит в ее глазах такую несокрушимую, почти безумную решимость, что не решается спорить. Он видит перед собой не медсестру, а солдата, идущего на свое самое страшное задание. АЛЕКСЕЙ Я с тобой. ОЛЬГА Нет. Ты нужен здесь. Если начнется паника... если дети начнут уходить туда... останови их. Любой ценой. Она смотрит на него в последний раз. Во взгляде — вся их невысказанная любовь и прощание. ОЛЬГА Пожалуйста, Алексей… Лёша. Прошу, не надо. Она поворачивается и, не оглядываясь, начинает подниматься по темной, скрипучей лестнице наверх. Навстречу музыке, смеху и своей судьбе. СЦЕНА 18 ИНТ. ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ОСОБНЯКА / ГОСПИТАЛЬ - НОЧЬ (1942) Ольга выходит из подвальной лестницы и застывает на месте, потрясенная до глубины души. Зал преобразился. Это больше не холодная, темная, разрушенная палата. Он залит теплым, золотистым светом, исходящим от сотен свечей, которые горят в хрустальных люстрах и старинных канделябрах. Посреди зала стоит огромный, длинный стол, покрытый белоснежной скатертью. Стол ломится от яств. Жареные поросята, горы пирогов, вазы с фруктами, графины с вином. Все то, о чем люди в этом городе забыли, как это даже выглядит. За столом сидят десятки гостей. Это призрачные, полупрозрачные фигуры в роскошных, бальных нарядах эпохи модерн. Они смеются, разговаривают, пьют вино из бокалов. Это — первый пир. Тот, что был в 1913 году. Среди гостей Ольга видит и других. Детей-сирот и тех самых тяжелораненых, которых оставили в палатах. Они тоже сидят за столом, одетые в свои больничные рубахи, и жадно, по-звериному, едят призрачную пищу, набивая полные рты. Во главе стола, спиной к Ольге, сидит она. Хозяйка пира. Женщина в прекрасном старинном платье. Лидия Воронцова. Она поворачивает голову и смотрит на Ольгу. В ее печальных глазах — приглашение. Присоединяйся. Здесь нет ни голода, ни боли. Музыка вальса становится громче. Ольга делает шаг вперед, завороженная, почти готовая поддаться этому сладкому, безумному видению. Она чувствует запах жареного мяса, и ее голодный желудок сводит судорогой. Но в ее руке — ледяной холод серебряного ключа. Он как будто обжигает ее, возвращая к реальности. Она моргает. Иллюзия на мгновение дрожит, искажается. Роскошный зал снова становится ледяной, разбомбленной палатой. Призрачные гости — это просто пустые койки. Пиршественный стол — это неразорвавшаяся авиабомба в центре зала. А дети и раненые... они не сидят. Они стоят на коленях на полу и, как лунатики, жуют щепки, штукатурку, грязные бинты, принимая их за еду. Видение восстанавливается. Снова играет вальс, снова сияют свечи. Ольга понимает. Это — ловушка. Иллюзия, высасывающая последние крохи жизни из самых слабых. Она смотрит на Лидию. Теперь она видит за ее спиной ту самую темную мужскую тень (Константина), которая управляет ею. Ольга делает свой выбор. Она не может бороться с ними. Она не может разрушить иллюзию. Но она может дать им то, чего они жаждут. Насытить голодного бога. Она медленно идет вперед, в самый центр зала, к неразорвавшейся бомбе, к центру иллюзии. Призрачные гости не замечают ее. Она останавливается прямо перед призрачной фигурой Лидии. ОЛЬГА (тихо, но ее голос звучит на удивление твердо) Я знаю, чего ты хочешь. Она поднимает глаза к потолку, обращаясь не к призракам, а к самому дому, к Сущности. ОЛЬГА Ты голоден. Я тоже голодна. Но они — дети. Их душ не хватит, чтобы тебя насытить. Возьми мою. Она раскрывает объятия. ОЛЬГА Возьми все. Мою боль. Мою скорбь о сыне и муже. Мою любовь... — она на мгновение думает об Алексее, — ...мою последнюю любовь. Мою веру. Мою душу. Этого хватит. Просто... отпусти их. Призрачная фигура Лидии смотрит на нее, и в ее глазах на мгновение появляется что-то похожее на удивление и... благодарность. Темная тень за ее спиной становится гуще, больше. Она тянется к Ольге. Ольга закрывает глаза. -- СНАРУЖИ -- Алексей в подвале слышит, как музыка и голоса наверху резко стихают. -- ВНУТРИ -- Мы видим, как фигура Ольги становится полупрозрачной, ее тело начинает светиться изнутри мягким, теплым светом. И этот свет медленно, как вода, впитывается в пол, в стены, в сам воздух особняка. Иллюзия пира гаснет. Свечи исчезают. Музыка стихает. Дети и раненые приходят в себя, испуганно оглядываясь. Они видят только пустой, холодный, разбомбленный зал. Они не понимают, как здесь оказались. На том месте, где стояла Ольга, никого нет. Только на пыльном паркете, в круге лунного света, лежит маленький, одинокий серебряный ключ. Сущность насытилась. Душа Ольги стала частью дома. СЦЕНА 19 ИНТ. ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ОСОБНЯКА / ГОСПИТАЛЬ - НОЧЬ (1942) Тишина. Абсолютная, неестественная тишина после утихшего шторма. Дверь из подвала со скрипом открывается. На лестнице появляется АЛЕКСЕЙ. Он сжимает в руке свой пистолет, готовый ко всему. Он поднимается в главный зал. Он пуст. Дети и раненые, пришедшие в себя, испуганно жмутся к стенам или уже бредут обратно в свои палаты, ведомые медсестрами. Никаких следов призрачного пира. Только холод, разруха и неразорвавшаяся бомба в центре зала, похожая на языческий алтарь. Алексей ищет глазами Ольгу. Он зовет ее, сначала тихо, потом громче. АЛЕКСЕЙ Ольга! Ольга Петровна! В ответ — только эхо. Он подходит к тому месту, где, как ему показалось, концентрировался весь ужас. К месту прямо перед бомбой. И видит его. На пыльном паркете, в круге лунного света, лежит маленький, одинокий серебряный ключ. Алексей замирает. Он узнает его. Он видел, как Ольга сжимала его в руке перед тем, как подняться наверх. Он медленно, как будто боясь обжечься, наклоняется и поднимает ключ. Он все еще ледяной. Алексей смотрит на этот ключ, потом на пустой, гулкий зал. Он не понимает, как это произошло. Но он понимает, что произошло. Она не вернется. Он стоит один посреди разрушенного зала, сжимая в кулаке ее ключ. Единственное, что от нее осталось. На его лице — не слезы. Только бесконечная, выжженная пустота. СЦЕНА 20 ЭКСТ. ПЕРЕД КРЫЛЬЦОМ ОСОБНЯКА - ДЕНЬ (1942) Несколько недель спустя. Зима все еще держит город в своих ледяных тисках. АЛЕКСЕЙ выходит из парадной двери особняка. Он одет в новую, чистую шинель, на плече — вещмешок. Он полностью оправился от ранения. Его выписали. Его отправляют обратно на фронт. Он на мгновение останавливается на крыльце, смотрит на фасад дома. Для него это уже не просто здание. Это — гробница. И святилище. Из кармана шинели он достает потрепанный томик стихов Блока. Книгу с дарственной надписью Арсению Белогорскому. Он кладет ее в вещмешок. Он не оборачивается. Просто идет по заснеженной улице, прочь от этого дома, растворяясь в серой, морозной дымке. Его фигура становится все меньше и меньше, пока совсем не исчезает. ЭКРАН МЕДЛЕННО ЗАТЕМНЯЕТСЯ ДО ЧЕРНОГО. Тишина. Спустя несколько секунд тишины мы слышим одинокий, методичный стук пишущей машинки. На черном экране начинают появляться белые буквы, как будто их печатают прямо сейчас. Текст на экране: Вересаева, Ольга Петровна, медсестра... пропала без вести при исполнении служебных обязанностей во время авианалета в феврале 1942 г. Пауза. Стук машинки прекращается. Снова тишина. И снова начинается стук. Появляется новый текст. Текст на экране: Орлов, Алексей Сергеевич, капитан... считается пропавшим без вести в ходе боев на Синявинских высотах в январе 1943 г. Стук машинки обрывается на полуслове. Полная тишина. Текст медленно тает, растворяясь в темноте.

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ СЕРИИ

Музыкальное оформление: Серия 4 («Голодные зеркала») Саундтрек этой серии должен быть пронзительным и душераздирающим, работая на контрасте между великой, монументальной трагедией города и тихой, личной драмой героев. Внутримировая (диегетическая) музыка Символ сопротивления: Из репродуктора на улице, чудом работающего, доносится фрагмент Седьмой ("Ленинградской") симфонии Дмитрия Шостаковича. Персонажи замирают и слушают. Эта великая, трагическая и одновременно мощная музыка символизирует несгибаемый дух города и служит фоном для маленьких, тихих смертей и подвигов внутри госпиталя. Голос человечности: В противовес монументальной симфонии, в одной из сцен Ольга может тихо напевать раненому мальчику Мише простую русскую народную колыбельную. Этот тихий, дрожащий голос на фоне далекого гула бомбардировщиков будет звучать пронзительнее любой симфонии, становясь символом личного, интимного сострадания. "Фишка" закадровой музыки (андерскоринга) Концепция: «Саундтрек тела». Ужас этой серии — физиологический. Поэтому основу саунд-дизайна составит музыка, созданная из звуков человеческого тела, измученного голодом и холодом, но аранжированная в минималистичном, почти неоклассическом стиле. Ритм: Замедленный, гулкий стук сердца, записанный через стетоскоп, используется как основной, тревожный ритмический рисунок. Атмосфера: Звук учащенного, хриплого дыхания и урчание пустого желудка обрабатываются и превращаются в низкочастотный, давящий гул (дрон). Мелодия: Поверх этой тревожной основы звучит одинокая, надрывная партия альта или виолончели, ведущая главную трагическую, полную скорби мелодию. Эффект: Этот саундтрек заставит зрителя не просто сочувствовать, а физически ощущать страдания персонажей, их голод и холод. Музыка на титрах Идея: Взять ту самую простую русскую народную колыбельную («Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...»), которую напевала Ольга, и исполнить ее так, словно ее поет призрак. Исполнение: Чистый, высокий женский вокал (почти детский) без аккомпанемента, но с очень сильной реверберацией, будто записанный в огромном, пустом и холодном соборе. В самом конце мелодия может замереть, а на последней ноте мы услышим тихий звук бьющегося стекла — наш сквозной мотив, знак того, что дом забрал еще одну душу, но душа эта была светлой. Эффект: Это создаст ощущение одновременно и трагизма, и какого-то потустороннего покоя, идеально завершая эту пронзительную историю.