На краю могилы

      Воскресать было больно.       «Папа. Папа. Папа…»       Стоило вернуться в мир живых, как боль вернулась вместе с ним. Ещё не вполне в сознании, он чувствовал, как следы разложения исчезали с его тела, и оно становилось таким же, как раньше. Исцелялось, как в ускоренной обратной перемотке. Нить, которой зашили его губы, выскользнула из оставленных иглой дырочек и упала на пол. Цианакрилат, что держал веки закрытыми, а пальцы скрещенными на груди, утратил власть над его телом, раскрошился и рассыпался в пыль. Мясо и кожа восстанавливались, волосы отрастали до той длины, с которой он был похоронен. Длинные разрезы на животе и груди отторгали наложенные швы и зарастали за считанные секунды. И всё это тёмное, непостижимое, неестественное таинство, противное самой природе, происходило так, как должно: в кромешной темноте могилы, там, где был только он, и смерть, и её чёрная, как сонный паралич, магия, запустившая для него время вспять.       «Папа… Папа…»       Колдовство обретало силу, обходило нерушимые, незыблемые законы вселенной, восстанавливало умершее четыре года назад тело по частям. Швы продолжали расходиться, и из открывшихся вен хлынула не кровь, а едкий раствор формалина. Сердце сделало первый удар. Шок ударил по нервам, охватил всё его существо, ещё не осознающее себя. Что происходит?! Что с ним? По иссохшим венам бежала чуждая белёсая жидкость, текла из сонной артерии, из разрезов, из следов от пуль на груди, и стекала в гроб, пока внутри не осталось ничего. Теперь сердце качало по сосудам только спёртый, воняющий мертвечиной воздух.       «Папа. Папа, папа…»       Жилы срастались, заново наливались кровью. Красные ручьи снова побежали по запёкшимся артериям, венам и капиллярам. Рот мертвеца приоткрылся, выплюнул остатки горького раствора и ком размякшей ваты. Спавшиеся лёгкие раздулись, поднялись и сократились, снова, потом ещё раз, отторгая, выблёвывая смерть, сражаясь за драгоценный вздох, первый за четыре года.       Если бы он помнил хоть что-то о мире, в котором когда-то жил, и о себе, то сравнил бы воскрешение с пробуждением от тяжёлого, похмельного сна из-за звона будильника. Такое же ленивое и медленное, а потом — внезапное и резкое, как толчок, осознание бодрствования. Сразу за пробуждением пришла боль — самый эффективный будильник на свете. Сначала рот был забит, но стоило выплюнуть чужеродный предмет, стало чуть легче. Рваные жадные вздохи больше походили на предсмертные хрипы. Глаза горели, как от высокой температуры, когда кажется, что от жара они сейчас ссохнутся или вылезут из орбит. Циркуляция крови вызывала агонию. Спина выгнулась дугой. Он чувствовал себя так, будто с него живьём сдирали кожу. Ещё не помня, как управлять телом, он застонал сухим горлом и забился в тесной клетке гроба, в липкой вонючей жидкости, как в болоте. Нужно рискнуть и открыть глаза. Одна мысль об этом почему-то наполняла его животным страхом, но всё равно он заставил себя это сделать. Ничего не изменилось. Та же абсолютная тьма, в которой он пребывал… сколько? Как это понять?       Тьма и тишина. Тишина стояла такая, что он слышал только тяжёлые, какие-то механические удары собственного сердца и шорох ресниц, когда моргал. Боль не оставляла в покое ни на мгновение, терзала, запуская все жизненные процессы вспять. Он был совершенно один с этой болью, по ту сторону одиночества, которое никто не смог — и не захотел бы — разделить с ним.       Боль была настолько сильной, что он случайно прикусил язык. Тошнотворный солоноватый привкус наполнил рот, перебил химическую горечь. Кровь. Вкус заставил вспомнить её бруснично-алый цвет. Он закашлялся, перекатился на бок в тёмной жёсткой тесноте, закричал, сжигая кислород, раненым зверем от боли, непонимания и страха. Это было первое чувство, вернувшееся к нему.       «Папа!..»       Зов не умолкал. Только что он спал, но зов разбудил его. Это было глубже самого глубокого, крепкого сна, сна до смерти (несмешной каламбур) уставшего праведника. Это можно было сравнить, наверное, только с комой, хотя он никогда в неё не впадал. А может, всё это время он в ней и пребывал? Время… Что это такое? Разве оно важно? Сколько он лежал там, в своём последнем деревянном приюте? И разве важно хоть что-то, кроме несмолкающего зова, который пробудил его от сна? Зова, который шептал одно и то же слово, снова и снова. «Папа. Папа. Папа». Он ещё не помнил, что это значит, но слово казалось очень важным, единственным, что имело смысл. И тот, кто его произносил за десятки километров отсюда, но он всё равно каким-то неведомым образом слышал. Именно этот шёпот вернул его сюда, обратно (куда — обратно?..), вытолкнул из мягкого, уютного кокона темноты, из колыбели смерти, заставил пережить второе рождение. Сейчас он был таким же, как младенцы, только что пришедшие в этот мир: испуганным, ничего не знающим и не понимающим, с размытым сознанием.       Крик бился в горле, разрывал голову изнутри. Он замолчал, только когда поперхнулся дыханием: тело пыталось вспомнить, как дышать и вообще функционировать. А чей-то знакомый и незнакомый одновременно шёпот продолжал настойчиво взывать к нему из далёкого далёка.       Жаром поднялась злость. Какая-то малая его часть хотела отмахнуться от этого зова. Пусть оставит его и позволит вернуться обратно в вечный покой! Но куда большая часть тянула к этому зову за невидимые рыболовные крючки под кожей с неодолимой, как сама смерть, силой. Всё внутри него стремилось к этому зову, прочь отсюда, из тёмной тесной клетки! Только что он хотел остаться здесь навсегда, но буквально спустя несколько мгновений всё изменилось. Он замолотил руками и ногами по стенкам его тюрьмы. Ему здесь не место! Он не должен здесь быть! Он должен быть рядом с…       — Выпустите меня!       Зов оглушал.       «Папа! Папа! Папа!!!»       Громкий треск, похожий на треск ломающихся костей. Он ударил по крышке гроба ещё раз, прежде чем она просто сломалась. Рассыпалась. На голову вместе с щепками посыпалась земля. Он закашлялся, поднял голову и, прищурившись и прикрыв глаза рукой, посмотрел вверх. Вдруг он ослепнет после этой полной, всепоглощающей тьмы? Но снаружи, над головой, там, где чувствовался свежий воздух и что-то мокрое капало на голову, тоже было темно. Не настолько, как в гробу, но достаточно, чтобы глаза начали привыкать.       Он с трудом встал в полный рост. Яма, вот он где. Разверзнувшись и открыв выход наружу, земля оседала по обе стороны могилы, стекала вниз, не затрагивая его. Он принялся выбираться оттуда. Мокрая земля скользила, чавкала влагой, не давала пальцам зацепиться, крошилась, не желая служить опорой. То и дело он оскальзывался и съезжал обратно. Наконец ему удалось вырваться из плена сырой могилы, что распахнулась, как ворота в подземный мир, и выпустила его обратно. Цепляясь непослушными, негнущимися пальцами за размокшую землю, он выполз из неё, как младенец из материнской утробы. Судорога сотрясла тело. Нескончаемая боль литрами кипятка раздирала его, вспарывала раскалёнными металлическими прутьями. Пришлось какое-то время полежать, приходя в себя. Он весь был не только грязный, но и мокрый от слёз ангелов, что рыдали на небесах от скорби и ужаса: тот, кто должен быть мёртв, вернулся в мир живых!       Он пошатнулся, но устоял на ногах и оглядел себя: белая рубашка, чёрный костюм, чёрные ботинки. Смутное воспоминание сначала заворочалось в голове, как сонный зверёк под одеялом, потом вспыхнуло так, что едва не лишило зрения и заставило хрипло заорать. В этом воспоминании была молодая красивая женщина в белом платье, крики «Горько!» и он сам — в этом самом костюме. Неужели это действительно он? Это было на самом деле? Женщина улыбалась ему и смотрела с таким выражением… Он не сразу вспомнил, как называется то, что было в её взгляде. Нежность, тепло… Любовь.       Любовь.       «Папа. Папа…»       Снова зов. Что-то подсказывало ему: это слово, значения которого он не помнил, тесно связано с тем, кто его звал. Но почему? И почему ему так тоскливо от этого зова?.. Не всё сразу. Не отвлекаться. Он мазнул взглядом по соседней могиле, зацепился за овальное фото на надгробии. А вот и она, девушка из его воспоминания. Анна Вячеславовна Гром. Дождь стекал по камню, как слёзы. Только она продолжает спать, а он — больше нет. Почему?       Звук рядом. Кажется, хлопанье крыльев. Он обернулся на собственную могильную плиту, сморгнул холодную воду. Там сидело… существо. Сначала ему показалось, что это был просто сгусток тьмы. Но тут белое копьё молнии пронзило небо, и в этой короткой вспышке он сумел разглядеть длинный, чуть загнутый книзу клюв, антрацитово-чёрное оперение и блестящие, как спинки жуков, глаза, слишком умные для простой птицы. Глаза, которые смотрели прямо на него.       Птица — ворон — издала громкий, резкий, мрачный звук. Она тоже окликала его, он понял это сразу. Без единого слова, без единой оформленной чёткой мысли она призывала его окончательно очнуться от вечного сна и вспомнить, кто он такой.       Кто он такой?..       Он опустил взгляд ниже, на буквы, высеченные в гранитной плите над распахнутой могилой. Фотография мужчины с суровым пронзительным взглядом, густыми нахмуренными бровями и взъерошенными тёмными волосами. Мужественное небритое лицо с твёрдыми чертами, светлые глаза и кривой шрам под левым глазом. Выбитая надпись гласила: «Гром Константин Игоревич».       Он наконец вспомнил себя.       Гром. Его зовут Константин Гром.       «Папа… Папа…»       Он повернул голову в ту сторону, откуда, как ему казалось, шёл зов. Но здесь не было никого, кроме него, ворона и сотен могил, в которых спали сотни людей. Только что они были соседями, а теперь он среди них чужой. И среди живых тоже. Свой среди чужих, чужой среди своих. Неприкаянный, одинокий, никому не нужный. Никому, кроме…       «Папа…»       Что-то хорошо забытое пёрышком щекотало память. Он точно слышал этот голос раньше. И его обладателя тоже знал. Их связывало что-то… Что-то настолько сильное, что даже смерть отступила и позволила ему вернуться к жизни. Но зачем?       Только когда боль отступила, Костя разглядел своё последнее пристанище по-настоящему. Кресты и памятники выстроились грубыми рядами. Холодный воздух выжигал душу. Деревья голые, с редкими ошмётками мёртвых листьев, чёрные, как выжженные кости. Их ломкие колючие ветки, должно быть, летом укрывали могилы зелёным балдахином, но сейчас просто дрожали от разгула ветра. Он то завывал у самой земли и холодом пронизывал ожившее тело, то ракетой устремлялся вверх, туда, где бесновалась гроза. Осень, поздняя осень. Была, конечно же, ночь. Когда ещё, как не в самое колдовское время суток, мёртвые могут восставать из могил? Закат давно сгнил, как свежий труп, и уступил власть темноте, что чумой распространилась по улицам Санкт-Петербурга. Она подмяла под себя весь город с его каменными статуями, разводными мостами и богатой архитектурой. Тело сотрясла дрожь: он весь вымок. Тишина могилы распалась на гром над головой, шум ливня и мрачное воронье карканье. Пора уходить, говорил ворон. Туда, на зов. К тому, кто звал Костю и так отчаянно нуждался в нём. Он вдруг поймал себя на не мысли, скорее, ощущении того, что тоже нуждался в этом человеке, образ которого никак не мог выцепить из помойки памяти… Туман в голове…       Стрелы молний ударили по глазам, высветили кладбище, и эта вспышка слилась воедино со вспышкой очередного воспоминания с такой силой, что Костя едва устоял на ногах. Виски прошило раскалённой вязальной спицей. Улыбчивый мальчик, едва ставший подростком, с непослушными каштановыми вихрами на голове и открытым лицом. Таким знакомым и родным до последней чёрточки…       «Римская цифра десять. Десять часов. Чтобы ты не забыл.»       Игорь. Его сын. Самое близкое ему существо.       Чувствуя себя куклой на шарнирах, Костя поднял голову на закаменевшей шее и посмотрел вдаль, туда, куда тянула невидимая нить, откуда доносился зов Игоря. Теперь он помнил всё, что было связано с ним и их жизнью. Помнил, как кто-то, какой-то человек, которого они оба хорошо знали, направил на мальчика пистолет. Эта картина врезалась в память осколком стекла, хотя имя и лицо расплывались в ней пятном непросохшей крови. Тогда, презирая нестерпимую боль в груди, Костя повалил этого человека на пол и начал душить. Тот ещё дважды выстрелил ему в грудь, но Костя отпустил его, только когда убедился, что ублюдок мёртв и уже не причинит его ребёнку никакого вреда. Последним, что он увидел перед смертью, было искалеченное шоком и страхом лицо сына. А потом — полная, абсолютная тьма.       Без единой команды мозга, с трудом переставляя деревянные ноги, Костя пошёл на зов, туда, где город маячил россыпью холодных огней. С каждым шагом он сокращал расстояние между Игорем и собой. Ворон следовал за ним, а может, вёл его сам. Костя ещё не знал зачем, но знал другое: он должен быть рядом с сыном. Всегда.       Это был долгий и сложный путь, больше по наитию, чем по памяти. Ночь клокотала грозой, растащила прохожих, а те, кто остались, принимали Костю за пьяного бомжа. Углы плыли и изгибались, ноги ощущались как чужие. Он не раз падал в грязь, прямо в лужи. Взгляд застилало чёрной дымкой. Реальность дробилась фрагментами, в которых было трудно различить что-то настоящее. Свет фар — наотмашь по глазам. Ветер то и дело запускал ледяные пальцы мертвеца за шиворот. Ливень мыл улицы. Молнии беспощадно прокалывали небосвод. Костяная луна то и дело откидывала шторы туч и заглядывала ему в глаза, глаза мертвеца. Действительно осень. Костя понемногу начал различать её запахи. Ночной дождь, грязные брызги из-под колёс, мазки луж на мокром асфальте, дешёвый табак. Петербург, его родной город, не спал, только притворялся. Рокотал моторами и визжал тормозами, звучал далёкими гудками, неумолчным шорохом дождя.       Почему он воскрес, для чего? Чтобы быть рядом с Игорем. Костя не просто чувствовал это, а знал так же твёрдо, как то, что за весной приходит лето. Но всё же по какой причине? Сыну что-то угрожает? Сколько времени прошло с его смерти? Как теперь быть? Что будет потом, и будет ли для него хоть какое-то потом? Он посмотрел на ворона, что перелетал с дерева на дом, с дома на дерево над его головой, и попытался нащупать в их связи ответ, но не нашёл его. У его крылатого проводника не было ответов.       Улицы захлёбывались ангельскими слезами с неба. Дождь сёк кожу, и Костя плёлся, втянув голову в плечи и обняв себя руками. Губы, пальцы, плечи — всё дрожало от холода, но при этом он не чувствовал в себе биения сердца, и пар изо рта не вылетал. Ворон вдруг приземлился на витиеватую чугунную оградку по правую руку от него, поглядел на Костю, каркнул и залетел куда-то за угол, свернув с пустынной улицы. Мгновение — и его проглотил мрак. Костя знал, что не потеряет птицу, пока они соединены этой невидимой связью, но всё равно заспешил за ним.       Тот обнаружился сидевшим на краю металлической пасти мусорного бака, прижатого к стене погрызенного ржавчиной гаража. Оттуда торчал какой-то ком. Мешок? Порывшись в нём, Костя обнаружил чёрную водолазку, тяжёлые грубые ботинки и не менее тяжёлый длинный кожаный плащ. Кто-то выбросил нечто вроде карнавального костюма? Повезло, как… шутки про покойников сейчас не уместны. Мокрая рубашка противно липла к телу, пиджак отяжелел от воды, особенно в плечах. Кожа аж горела от желания избавиться от мертвецких одежд. Дрожащий, Костя переоделся прямо там, стряхнул воду с кончиков волос и, как ядовитую змею, отшвырнул костюм, в котором был похоронен, в бак. Откуда ворон узнал, что здесь есть подходящая одежда, он сейчас думать не хотел. Да и не то чтобы мог — в голове плескался туман, а мир вокруг казался текучей, зыбкой иллюзией.       Он хотел вернуться туда, в покой, в несуществование. Остаться в ватной вакуумной тишине. Не быть, или быть ничем. Но не мог. Он нужен своему сыну. И Костя шёл, шёл на его отчаянный зов, как собака за хозяином, не зная усталости, и ноги отматывали километры городских асфальтовых дорог.

***

      Наконец усталый, нетвёрдо держащийся на ногах Костя ушёл с широких улиц и оказался в районе, где дома тёрлись друг об друга боками. Сам он вряд ли бы нашёл дорогу в своём состоянии, так что пришлось полностью положиться на ворона. Каменная арка впустила их в… Да, вот как это называлось: двор-колодец. Дом, такой знакомый и незнакомый одновременно, щерился провалами дверных проёмов. Паззлы воспоминаний сложились. Он был здесь раньше, много раз. Теперь ему не требовался ворон в качестве провожатого, но всё равно птица неотступно следовала за ним. С ней его связывала ещё одна невидимая нить, ни понять, ни сформулировать суть которой Костя не мог. Чувствовал только, что эта нить была не такой, как между ним и сыном.       В парадной кисло пахло щами и унынием. До квартиры, в которой он когда-то жил, ворон добрался, используя плечо Кости в качестве лифта. Несколько мгновений он, как дурак, топтался перед дверью. Ну и как он туда попадёт? И какой будет реакция Игоря, когда он увидит своего мёртвого отца? Нельзя заявляться просто так. А вдруг… — от этой мысли Костю охватил страх, — сын просто не узнает его?.. Ни на что не надеясь, он попробовал дёрнуть дверь. Сухой щелчок замка — и она вдруг приоткрылась. Заходи, мол.       Квартира была тёмной, тихой и пустой. Пахло пылью, по углам клубками змей ползали тени. По окнам стекали ангельские слёзы. Игоря тут не было, и одновременно его присутствие сквозило здесь в каждой мелочи: нарисованные его рукой киноафиши на стенах, школьные тетради, стул, на котором он любил сидеть… Но присутствия сына Костя не ощущал. Эта квартира была пустой и холодной.       Ворон спорхнул с его плеча, приземлился на пыльный пол и глухо каркнул. Костя стоял посреди явно нежилой квартиры и оглядывал всё, что осталось от его жизни. Сплошное запустение и тлен. Когда-то он здесь жил, но теперь чувствовал себя чужим. А может, вся эта жизнь была лишь долгим сном мертвеца?..       Взгляд упёрся в маленький столик, но не он привлёк его внимание. Шахматная доска, покрытая тонким слоем пыли, с расставленными на ней фигурками. Всё выглядело так, будто игроки бросили партию, так и не закончив.       Что-то заворочалось на окраине сознания, слишком смутное, чтобы Костя мог различить это ощущение. Он дотянулся до чёрного ферзя...       Боль солнцем взорвалась в голове и опрокинула его на пол. Из горла вырвался хриплый крик. Мир смешался, раздробившись на осколки. Воспоминания приходили вспышками. Вспышка - они с Игорем сидят за столом, едят их любимую шаверму и болтают, обсуждая, как прошёл день. Вспышка - играют в шахматы за этим самым столиком. Лицо пацана сосредоточено, у Кости, наоборот, расслаблено. Вспышка - он учит сына ставить удар, помогает правильно бить по старой потёртой боксёрской груше, висевшей на цепи под потолком. Вспышка - теперь они отрабатывают приёмы вместе. В какой-то момент Костя подскальзывается и падает на спину, нелепо взмахнув руками, а Игорь хохочет. Протягивает руку, чтобы помочь подняться, но Костя обманным манёвром дёргает его за руку, и сын валится прямо на него. Они начинают щекотать друг друга, заливаясь смехом. Первые шаги Игоря - конечно же, навстречу протянутым рукам отца. Простые счастливые моменты жизни. Практически все они были так или иначе связаны с сыном.       Он вдруг ощутил вспыхнувшую в сердце любовь к мальчику. Настолько сильную, что показалась даже опасной. По щекам покатилось мокрое. Откуда? Он ведь уже не под дождём...       Костя сморгнул внезапные чувства. Ещё некоторое время он лежал на полу, приходя в себя и пытаясь осмыслить происходящее. Зов стих, связь между ним и Игорем перестала тянуть до боли в груди, но ничуть не ослабла. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тихому, ровному дыханию заснувшего сына где-то за километры от него.       Он обязательно со всем разберётся. Найдёт Игоря и защитит. В конце концов, даже умерев, Константин Гром не перестал быть его отцом.