На краю могилы

      Игорь толком не помнил, как провалился в сон под дробь дождя по стеклу со словом «папа» на губах. За все эти годы он столько раз надеялся, что папа хоть раз навестит его во сне, даже если это будет просто иллюзия. Надеялся и одновременно боялся. Вдруг увидит высокого, всегда такого сильного отца с кровавым пятном на груди. «Смотри, что ты сделал со мной, Игорь, — скажет он. — Смотри…»       Как оказалось, зря боялся: папа не навестил его ни разу. Вместо него сегодня снился, кажется, падающий с небес снегопад чёрных птичьих перьев. А ещё полет над городом на таких же чёрных крыльях, оседлавших стылый воздух, и лёгкая щекотка ветра в крыльях, на которых он планировал. Больше ничего Игорь не помнил. Вроде бы взрослые говорят детям, что, если во сне летаешь, значит, растёшь. Расти ещё больше Игорь не хотел. Лучше бы, наоборот, вернуться в детство. Туда, где папа был если не постоянно рядом, то хотя бы жив.       В груди привычно заныло. Стряхнув сонный туман, он слез с кровати. На кухне негромко разговаривало само с собой радио, доносился запах чего-то вкусного: тёть Лена что-то готовила. Спешить в школу не надо, суббота ведь, но дядя Федя, скорее всего, умчался на смену или срочный вызов. Игорь, как был, в футболке и штанах для сна прошлёпал в ванную. Пока умывался, остатки странного сна смылись в слив вместе с водой. Вооружившись расчёской, он попытался привести волосы в порядок. Как обычно, без особого успеха — они постоянно торчали во все стороны непослушной каштановой копной, что с ними ни делай. Папины волосы были точно такими же, хоть и не кудрявились. Только у Игоря они мягкие, а у папы жёсткие, как тонкая проволока. Были.       — Привет, Игорёк, — улыбнулась тёть Лена, когда он появился на кухне. — Выспался? Я сырники жарю, будешь?       Он машинально изобразил улыбку и кивнул, отвечая на оба вопроса сразу. Дотянулся до детского планшета, лежавшего на краю стола рядом с пакетами муки и сахара, заскользил карандашом по чистому экрану.       «Давайте помогу».       Улыбка тёти Лены всегда была тёплая и какая-то кроткая. Она сдула прядь волос, упавшую на лоб.       — Спасибо, мой хороший. Вместе побольше сделаем, Федю порадуем. Можешь слепить шарики. Ну, ты знаешь, что делать.       Как был, в пижаме, Игорь принялся за работу. В том, чтобы лепить сырники, не было ничего сложного, и мысли его принялись блуждать, где захочется. Через некоторое время он отряхнул руки от муки и снова заскрипел грифелем по планшету.       «Дядь Федя на работе?»       — Не совсем. У него встреча какая-то, потом на работу заглянет. Но вернётся сегодня пораньше. — Тёть Лена не отрывала взгляда от плиты.       «Что за встреча?»       — Не знаю… По работе, скорее всего. Сказал, со знакомым нужно пересечься.       Игорь потоптался на месте, повертел в руках грифель, не решаясь задать вопрос. Тёть Лена, конечно, заметила, повернула к нему голову. В фартуке, со светлыми волосами, небрежно заколотыми на затылке крабом, такая домашняя и мягкая. Только в уголках губ залегли горестные линии. Они появились после того взрыва и, как следствие, выкидыша. Буквально за пару дней до того, как в жизни Игоря тоже случился взрыв, когда погиб папа. Из-за него.       — Что, Игорёк?       «Тёть Лен, моё лечение дорого вам обходится?»       Он и так знал ответ. Но не знал, как правильно подать эту тему. Впрочем, судя по тому, как посерьёзнели глаза тёти Лены, она и так всё поняла.       — Игорь…       Он поспешно заскрипел грифелем по планшету.       «Давайте прекратим. Не хочу быть обузой. Вы и так сделали для меня всё, даже больше. Меня всё устраивает. Не бывает немых людей, что ли?»       — Но… ты же на самом деле не немой, — пробормотала тётя Лена осторожно, явно боясь задеть его чувства. Чего-то такого Игорь и ожидал.       — И ты никакая не обуза! Как ты мог такое подумать!       «Да неважно уже. Давайте перестанем, правда. Только деньги впустую тратите. Лучше купите себе что-нибудь хорошее. Всем от этого больше радости будет».       — Нам не жалко для тебя и твоего здоровья никаких денег!       По лицу тёти Лены, как по поверхности воды, снова и снова пробегала лёгкая рябь колебаний. Они с дядь Федей так старались сделать всё от них зависящее, чтобы вернуть ему голос. От этого вина въедалась в нутро, с каждым новым посещением врача всё ожесточённее. Он не пытался от неё отмахнуться, отгородиться, постараться забыть. О том, что на твоих руках кровь собственного отца, не забывают. Если потеря голоса — Игорево наказание, он заслужил его сполна.       — Ну не знаю, Игорёк…       «Пожалуйста, тёть Лен. Всё нормально, правда. Вы сделали всё, что могли. Уже столько времени прошло. Глупо пытаться уехать на машине без бензина».       Конечно, она думала об этом. Он видел это по глазам. Наверное, папина смерть научила его читать людские лица.       — Ну… Надо подумать, ладно? И с Федей обсудить. Потом вернёмся к этой теме, хорошо? Слепил сырники? Давай сюда.       Игорь кивнул и механически улыбнулся. Пусть это простая попытка потянуть время, но уже лучше категорического отказа. Не должны эти люди впустую тратить на него столько сил и денег. Зарплата простого милиционера и воспитательницы в детском саду такого не выдержит. Он каждый раз удивлялся, откуда опекуны брали деньги на очередного недешёвого детского психиатра. Он не спрашивал. Одалживали у кого-то, наверное, потом отдавали. И это в такое время, как сейчас, когда денег толком нет ни у кого, зарплаты задерживают, а то и вовсе не выплачивают. Если и выплачивают, то продуктами или какой-нибудь зарубежной фигнёй, которую и не продашь толком. Игорь рос во всём этом, видел, но ему всё время казалось, что он где-то не здесь. Не в школе, не во дворе, не среди людей.       По крайней мере, живых.       А где же он тогда?..

***

      Ну и где он?       Федя переступил с ноги на ногу, поднял воротник кожаной куртки. В подворотне было сыро. Пахло гниющим мусором и ещё чем-то неприятным. Было слышно, как откуда-то капала вода. Небо рыдало всю ночь, будто оплакивая кого-то, но к утру успокоилось. Воздух после дождя был плотным, влажным, облеплял, как мокрая одежда. Муть ливня застила весь город и будто смыла с собой всю радость и всё хорошее. Феде не привыкать, конечно, он тут всю жизнь живёт. Но всё равно такая погода нет-нет да навевала тоску, которую, наверное, можно назвать смертной. Торчать здесь в такую погоду не хотелось совершенно, но Федя понимал, почему его визави каждый раз назначал для встречи подобные злачные места. Светиться лишний раз ни ему, ни его начальству не стоит, быть застуканным при встрече с ментом — тем более. Да и самому Феде, если кто-то узнает, мало не покажется. В курсе были только он сам, Давид, его босс да Лена. Нужно же было объяснить жене, откуда дома каждый раз берутся деньги. Игорь получал от государства пенсию по потере кормильца, но сумма там получалась — кот наплакал. Они с Леной, как опекуны Грома-младшего, решили откладывать эти деньги до его совершеннолетия. Вдруг в институт на платное поступит, ремонт решит сделать в квартире, где жил с отцом, машину купить захочет, женится рано или поздно…       Федя считал себя честным ментом. Взяток никогда не брал, даже если предлагали нехилые такие суммы. Костя был таким же. Что он сказал бы, если бы узнал, у кого его лучший друг ежемесячно берёт деньги?..       Краем глаза выцепил рослую мужскую фигуру в арке. Темнота скрывала его лицо, но Федя уже знал, кто это.       — Ты опоздал, — сказал он.       — Мы с тобой, чай, не на свидание собрались, чтобы ты претензии предъявлял, — хмыкнул Давид Волков. Высокий, выше него, мускулистый, в типичной для такого, как он, чёрной кожаной куртке. Тёмные взлохмаченные волосы и густые брови выдавали татарскую кровь, а крупные кулаки, просматривающиеся под одеждой мышцы и цепкий взгляд — умение драться и убивать. Не человек — ходячее оружие. Руки он, как обычно, не подал, и Федя втайне был этому рад. Он не такой мент, который жмёт руки бандитам. Он честный.       Давид приблизился, стрельнул глазами по сторонам и достал из внутреннего кармана куртки бумажный конверт. Конверт — увесистый, отметил Федя, — тут же перекочевал уже в его внутренний карман.       — Спасибо, — ляпнул он и тут же почувствовал себя дураком. Давид уже открыто усмехнулся. Как же он действовал на нервы.       — Не меня благодари, сам знаешь. Я всего лишь курьер.       — Босса твоего благодарить мне не за что. Он просто пытается заглушить муки совести.       Федя вдруг задумался: а Давид вообще в курсе всей этой истории? Он ему рассказывал? Вряд ли. Это не то, о чём разбалтывают даже доверенным подчинённым. Он сам, понятное дело, просвящать Волкова тоже не собирался.       — Как знаешь, — тот с безразличием махнул рукой, прощаясь. — Увидимся через месяц.       — Погоди, — не выдержал Федя. Давид остановился, повернулся вполоборота. Взгляд тёмных глаз был совершенно нечитаем, и Феде совсем не нравилось, как он себя под ним чувствовал.       — Может, он уже наконец наберётся смелости вылезти из норы и придёт сам? Поговорили бы, как взрослые люди.       Он не знал, зачем это предлагает. Не знал, как будет смотреть ему в глаза и говорить, как сдержится, чтобы не заковать в наручники и тут же отдать под суд. Доказательств почти нет, дело давно закрыто, но Федя постарался бы. Очень постарался.       А смог бы он отомстить? Совершить самосуд? Направить пистолет на того, кто лишил Игоря отца? Того, кто лишил их с Леной друга, лучшего друга? Направить — и выстрелить на поражение. Так же, как он сам тогда.       Он был Фединым другом. И по другу он скучал. Не по убийце, но по другу, которого потерял четыре года назад, вместе с Костей.       Как же не хватало их обоих.       Давид помолчал, не сводя с лица Феди взгляда.       — Я передам.       — Забудь, — Федя мотнул головой, как усталый слон, но по глазам Волкова понял: не забудет. Он скрылся в той же арке, через которую пришёл, а Федя ещё некоторое время стоял, прислонившись спиной к татуированному граффити гаражу и слушая, как с его крыши в лужу капала вода. Каждую секунду он ощущал вес конверта в кармане и тяжесть на сердце.       Он делал это ради Игоря. Только ради него. Федя всегда был честным ментом, им и останется. Пацан ему самому почти как сын, который у них с Леной должен был родиться. Он помнил его первые шаги, первые слова, разбитые коленки и то, как вместо Кости ходил на родительские собрания. Что плохого в заботе о близких? Он всё ещё честный мент.       Федя надеялся, что, если будет твердить это себе достаточно часто, то когда-нибудь сможет поверить.

***

      Тем вечером Игорь остался дома один. Для этого пришлось приложить немалые усилия. Днём, ещё до возвращения главы семьи, позвонили друзья дядь Феди и тёть Лены и позвали их в гости. Тёть Лена попыталась было отговориться домашними делами, но Игорь принялся уговаривать её согласиться. Вскоре вернулся дядя Федя, и пришлось окучивать их обоих. Некоторое время они ломались, но в конце конце согласились.       — Надоели мы тебе, да, Игорёк? Так старательно нас спроваживаешь. Молчу-молчу, — усмехнулся дядь Федя, встретив укоризненный взгляд Игоря.       — Он просто хочет все сырники доесть, пока нас нет! — раздалось из спальни, где прихорашивалась тётя Лена. По квартире уже поплыл запах её духов, подаренных мужем на день рождения. Игорь закатил глаза. Дядь Федя снова засмеялся, хлопнув себя по коленям. Игорь вдруг посмотрел на него как-то иначе. После смерти папы прошло четыре года, и дядь Федя… не постарел, нет, но всё же изменился. На висках поблёскивала первая седина, прибавившаяся к серебряной пряди в волосах, мягкие черты лица слегка, но ожесточились, а искр веселья в карих глазах стало меньше, чем раньше. Иногда Игорь почему-то забывал, что гибель папы глубоко ранила не только его. Они с дядь Федей были лучшими друзьями и напарниками, в конце концов… Будь папа верующим, Прокопенки, как он их называл, наверняка стали бы его крёстными.       Именно поэтому хорошо, что сегодня его опекуны уйдут, чтобы повеселиться в гостях, и не узнают, что он задумал. Они и так потратили на него слишком много нервов. Игорь ощутил, как вина крепче сжала горло, надавливая на наметившийся кадык, но заставил себя улыбнуться. Как обычно.       Проводив приёмных родителей, он сразу направился в свою комнату. На улице было темно, как ночью, но зажигать люстру он не стал. Не знал, почему, но чувствовал: не надо. Это наверняка помешает. С верхней полки шкафа он достал несколько толстых свечей — тёть Лена держала их на случай, если отключат свет. Пара свечей встала на подоконник, ещё пара — на письменный стол, остальные — на пол, подальше от полосатого коврика. Чирк дядь Федиными спичками, и свечи вспыхнули горячими пылающими глазками. Игривые теневые котята запрыгали по стенам. Остро и резко запахло дымом и серой.       Теперь самое главное. Игорь залез в самый нижний ящик стола, туда, где под ворохом исписанных школьных тетрадок и старых смятых контрольных он прятал то, что вызвало бы ненужные вопросы и опасения.       Спиритическая доска.       Он буквально наткнулся на неё два месяца назад, в начале сентября, на Уделке. В тот день они болтались там с Игнатом, больше глазея, но не ища ничего конкретного. Игорь буквально напоролся взглядом на вырезанную из фанеры доску. Седой уставший мужчина лет пятидесяти продавал её с прочими деревянными поделками, очевидно, сделанными самостоятельно. Времена такие, каждый зарабатывает как может. Мысль возникла в голове сразу, благо, у него были с собой скопленные за несколько месяцев деньги. Поначалу продавец заломил ценник, но когда Игорь, расстроенный, уже собрался уходить, уступил. Решил, видно, что лучше выручить за товар хоть какие-то деньги, чем вообще никаких. Когда Игорь прижал доску к себе, ему показалось, что она пульсирует в такт его сердцебиению, как бы говоря: он сделал правильный выбор.       — На шо она тебе? — спросил тогда Игнат.       «Духа вызвать, чтобы тебя кошмарил».       — Да за шо?!       «А ты задолбал алгебру каждый раз списывать!»       Посмеялись и забыли. Дальше докапываться Игнат не стал. Игорю это было на руку. Ни он, ни опекуны не подумали бы ничего хорошего, если бы узнали, что он задумал.       О том, что такое доска Уиджа, Игорь знал из ужастиков типа «Колдовской доски», «Резни в женской общаге» и «Изгоняющего дьявола». Все эти фильмы недвусмысленно намекали: пользоваться этой штукой явно не стоит. Но папа никогда не причинит ему вреда. Игорь был в этом не просто уверен — он это знал.       Куда хуже окажется, если затея провалится, и папа просто не явится. Ему пришлось ждать до сегодняшнего вечера, чтобы проверить. Не делать же это, когда за стенкой Прокопенки.       Сердце почувствовало, что происходит что-то важное, и забухало тяжелее, настойчивее. Может, хотело предупредить о чём-то. Игорь покрепче сжал доску с планшеткой в руках, вздохнул поглубже и сел на пол по-турецки. Гладкая доска с вырезанными буквами и надписями «да» и «нет» легла на пол. Некоторое время он сидел, молча наблюдая за плавными движениями язычков пламени и сосредотачиваясь. В фильмах духа нужно было позвать вслух, но как это сделать, если он не может говорить?       И тут в голове словно тоже вспыхнула яркая свеча. Все кусочки паззла сложились. Теперь Игорь понял, почему единственным словом, которое он мог произнести, осталось…       — Папа.       Он вслушивался в тишину до боли, прижимая пальцы к планшетке в форме вытянутого сердечка со стрелкой на конце. Да, всё правильно. Все остальные слова стёрлись из его речи, кроме одного, главного, самого важного. Как будто бы… как будто этот момент, в котором Игорь призовёт папу, должен был случиться. И вот он настал.       — Папа, — снова позвал он. От постоянного молчания голос сипел и одновременно скрипел, как колесо несмазанной телеги. Всё внутри напряглось в ожидании, а в голове вдруг заиграла его собственная версия песенки из далёкого, более счастливого времени.       «Пусть папа услышит, пусть папа придёт, пусть папа меня непременно найдёт, ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети…»       — Папа…       Ничего. Только еле слышное потрескивание свечных фитилей да плавающий по комнате мрак. Сердце замерло в предвкушении, в детской, безумной, полной тихого отчаяния надежде. Но ничего не произошло. Ровным счётом ничего.       Чего он, спрашивается, ждал? На что надеялся? Что папа появится, заберёт его с собой, и они всегда будут вместе? Мёртвые не возвращаются. Как бы сильно ты их не любил.       Глаза затянуло влагой. Игорь смахнул её. Эта затея была тупой с самого начала, как и он сам, раз всерьёз подумал, что это поможет. Вырезанные в верхней части доски скелеты влюблённых обнимали и почти целовали друг друга, и ему вдруг почудилось, что это они с папой. Чёрный ворон, словно укрывавший буквы распахнутыми крыльями, смотрел одновременно строго и равнодушно. Со скелетами всё ясно, но интересно, почему ворон? Для атмосферы?       Свечи вспыхнули одновременно. Тени враз налились тьмой, поднялись, вытянулись до потолка, заплясали по стенам. Воздух сгустился буквально в секунду, наполнился невидимым напряжением, как перед грозой. По комнате пронёсся порыв горячего ветра, стегнул Игоря по лицу. Он отдёрнул руки от доски. Боковое зрение уловило движение. Он повернул голову к окну так быстро, что в шее что-то хрустнуло.       На подоконнике с той стороны сидела птица. Чёрная, как вечный сон, она смотрела прямо на Игоря и стучала длинным клювом по стеклу. Будто просилась, чтобы её впустили.       Ворон. Такой же, как на спиритической доске.       — Папа…       Он поспешно задвигал планшеткой.       «П-А-П-Г-Д-Е-Т-Ы?»       Удар сердца. Второй, третий, пятый. Он убрал руки. Планшетка не двигалась. Тело забило дрожью. Ну же… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       — Папа…       «З-Д-Е-С-Ь».       Часть Игоря хотела кинуться к окну, распахнуть его, впустить птицу внутрь. Но он не мог сдвинуться с места. Ритуальная пляска — или бьющаяся агония — теней на стене приковала его к себе. Они ни на секунду не прекращали двигаться и постепенно складывались в… Он заморгал. Показалось?..       Высокий мужской силуэт. Знакомый разворот плеч, знакомо взъерошенные волосы. И взгляд. У тени не было лица, но Игорь чувствовал его на себе. Внимательный, неотрывный, полный любви и тоски, которые чувствовал сам.       — Папа… — выдохнул Игорь. В груди защемило. Папа услышал и пришёл к нему. Пришёл за ним.       Планшетка на доске задвигалась. Игорь мог бы поклясться, что не трогал её. Она вдруг сама заскользила по доске, подчиняясь чьей-то невидимой руке. Папиной?.. От одной мысли перехватывало дыхание.       «И-Г-О-Р-Ь».       Теперь он не смог бы сдержать слёз, даже если бы захотел. Горячие ручьи хлынули сами собой. Тело мелко затрясло.       — Папа! П-папа!..       Игорь схватился за планшетку и начал быстро перемещать её по буквам.       «Я-Л-Ю-Б-Л-Ю-Т-Е-Б-Я».       Некоторое время планшетка не шевелилась, но вот заскользила по доске снова.       «Я-Л-Ю-Б-Л-Ю-Т-Е-Б-Я».       Горло перехватило. Папа его любит. Папа не забыл. Несмотря ни на что, любит. Хотя это Игорь его убил.       «П-А-П-Х-О-Ч-У-К-Т-Е-Б-Е».       Ничего. Только вдруг сдавило виски, закружилась голова. Что-то в воздухе действовало на него. Под носом защекотало, потекло тягучее и тёплое. Игорь стёр быстрым жестом и глянул на тыльную сторону ладони. Кровь.       «З-А-Б-Е-Р-И-М-Е-Н-Я-С-С-О-Б-ОЙ».       Ничего. Тень на стене начала терять очертания, и он почувствовал себя так, будто теряет отца во второй раз. Любовь и боль раскалывали грудь. Голос забился между шёпотом и криком.       — Папа!..       Всё закончилось так же быстро, как началось. Свечи погасли одновременно. Ворон с окна исчез, тень на стене тоже, и комнату залила темнота, пугающая, тягучая, как изнуряющий кошмар. Кровь начала засыхать и склеила губы, в носоглотке ощущался её вкус. Но…       Он мог поклясться: в комнате, где не было никакого сквозняка, отчётливо пахло тленом, сырой землёй… и папиными сигаретами.