Пока мы живы

      Маленькая комнатка с голыми бетонными стенами была погружена в густую тишину, нарушаемую лишь мерцанием тусклых ламп, отбрасывающих длинные, дрожащие тени на стены, испещренные царапинами от пуль и потертостями от бесконечных перебежек. Воздух пропитан запахом машинного масла, пороха и чего-то металлического — крови или просто старого железа, кто его разберет.       — Тихо, не дергайся. Это я, детка. — голос прорвался сквозь эту давящую тишину, такой хриплый и низкий, как скрип заржавевшего металла.       Мужчина стоит, прислонившись к стене, его массивная фигура едва освещалась тусклым светом аварийной лампы. Брок кажется только и умеет, что давить ухмылку, правда, на этот раз он постарался. Получилось нечто очень похожее на улыбку, почти ласковую и ободряющую. Если не учитывать нервное и методичное постукивание мозолистых пальцев по набедренной кобуре.       Вообще, это все не по уставу, но если быть честным, Брок давно срал на этот устав и всё, что к нему прилагается. Да и какой нахер устав, когда ты куратор двух неуравновешенных психов? Причем один пиздатее другого…       И эти двое умалишенных без друг друга становятся совсем бешеные. По-разному и по-своему, но итог-то один: они кому-то от собственной тоски могут снести голову.       Алет сидела, прижавшись к стене, уже третий час. Ни разу не моргнув, не сдвинувшись даже на сантиметр. Холодный металл впивался в спину, но она, казалось, не чувствовала ни его ледяного прикосновения, ни дрожи в собственных мышцах. Кажется, она даже не дышала, только бледные губы слегка подрагивали, когда она пялилась в одну точку своими огромными глазеньками.       Тусклый свет аварийной лампы мерцал над ней, отбрасывая неровные тени на ее лицо, делая его еще более острым, почти неживым. Только на этот раз вместо расслабленного взгляда, что иногда казался немного ведомым, не цепляющимся за что-то конкретное, а охватывающим всё целиком, читалось что-то иное. Что-то абсолютно потерянное. Напуганное. Нервное.       Рядом валялась разобранная винтовка, детали аккуратно разложены, будто она пыталась собрать себя через нее. Но пальцы замерли в полушаге от затвора, так и не завершив движение.       Оружие не может испытывать чувства. Ему не может быть больно. Но всё ведь никогда не было так однозначно, верно?       Алет лишь сейчас шумно вдыхает, рвано и надломлено впивается взглядом в Рамлоу, наконец-то медленно моргнув.       Выглядела она ужасно. Измученно, устало. Как кукла, которую ребенок слишком долго тормошил, расстрепал волосы и помял одежду. Её обычно безупречно гладкие, словно шёлковые, волосы теперь спутались в грязные пряди, кое-где слипшиеся от чего-то тёмного… крови? Грязи? Кто знает.       Лабораторные крысы разбежались в страхе, как в жопу ужаленные, не рискнули даже волосы в хвост собрать. Пол был усеян разбросанными шприцами, перевёрнутыми подносами с инструментами — явные следы поспешного бегства.       Если ему не изменяет память, а она не изменяет, однажды Алет сломала одному новобранцу ребра, когда тот посмел подойти к ней с ножницами. Трогать свои длиннющие патлы Рапунцель позволяла лишь Зимнему.       Охуенно, не правда ли?       — Хей, тебе бы стоило отдохнуть. Ты была на миссии шестнадцать часов, — голос Рамлоу прозвучал неестественно громко в этой гнетущей тишине. — Я, конечно, всё понимаю, чудочеловечки и сила. Но ты выглядишь как зомби.       Он делает первый шаг вперёд, стараясь не скрипеть подошвами по липкому от чего-то полу. Второй. Третий. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом помещении, будто сама база затаила дыхание, наблюдая за этой опасной игрой.       Ему нужно было как-то успокоить свою подопечную, это ведь его работа. Следить, чтобы они не барахлили. Не имеет значения, как именно, ведь всем опять же насрать. Главное, что Актив был в состоянии выполнять приказы, а как ты этого добился, кнутом или пряником, сугубо твои проблемы.       Он слишком долго наблюдал за Зимним Солдатом и Алет, чтобы не задаться вопросом, зачем ее разбудили одну? Их всегда размораживали вместе.       Конечно, бывали исключения, Алет была сильна не только в убийствах, но и прекрасно доставала информацию оттуда, куда обычные людишки не добрались бы живьём. Да и вообще не добираются, не каждый может одним касанием просмотреть весь твой мозг. Вспомнился случай, когда она оставила допрашиваемого в луже собственных слюней и мочи, просто пробежавшись пальцами по его вискам.       Но случаев разморозки именно Алет в одиночку было мало, а если и были, ее очень быстро запихивали в крио.       Зачем сейчас заставили с бубнами плясать, а затем дожидаться благоверного — хороший вопрос.       Рамлоу почувствовал, как по спине пробежал холодок. Вентиляция захрипела, выдувая струйку ледяного воздуха, будто сама база вздохнула в ответ на его мысли.       Обычно после успешных миссий двух психов запихивали в комнату для «отдыха», что вообще больше на кладовку похожа — четыре голые стены, матрас в углу и следы зубов на металлических прутьях решётки под потолком, развлекаться. Развлечения, правда, у них были скучные.       Солдат бревном плюхался на матрац, а рядышком, совсем как маленький котенок, свернувшись в клубок, на его грудь ложилась Алет. Всегда лицом к нему, всегда спиной к двери. Доверяла уязвимость своего сонного состояния лишь Зимнему, греясь под объятиями здоровой руки. В тусклом свете аварийной лампы они выглядели почти мирно — он, огромный и грубый, с шрамами, пересекающими тело, как карта былых сражений, и она, хрупкая на вид, с ресницами, отбрасывающими тени на бледные щеки.       Каким же странным, нелепым и при этом крепким союзом они были. Укоренившийся симбиоз, отрывать их друг от друга было невыгодно и местами очень опасно. Убийственным, но одновременно с этим до ужаса трепетным был их дуэт. Наблюдать за ними — такая же забавная хрень. Их трепет казался таким эфемерным, но таким блядски живым.       Когда она засыпала, его пальцы непроизвольно начинали водить по её волосам, медленно, почти неуверенно, будто он боялся раздавить её одним неловким движением. А она, в свою очередь, прижималась ближе, как будто даже во сне искала подтверждения, что он всё ещё здесь.             Что-то за гранью разумного и нормального.       Больная привязанность. Однако, что вообще в их жизни было нормальным?       — Когда его разбудят? — голос девушки, к удивлению, ровный, такой же, как и всегда, текучий и ласковый. Просто хриплый, звучал неестественно чётко в этом душном помещении, где даже дыхание казалось слишком громким.       Брок почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он невольно провёл языком по пересохшим губам, прежде чем ответить:       — Уже скучаешь? Ну-ну, детка, только завтра. Но, думаю, мы можем решить проблему с твоими нервами.       Его слова эффект возымели противоположный, чем он ожидал, Алет напряглась и её пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на бледной коже. Она поднялась с поразительной легкостью, без капли стеснения, будто и не торчала в одном положении долгие часы. Вот же, блядь. Чудочеловечки. Что именно ее насторожило, Брок опять же в душе не чаял, прошлые кураторы разную дичь творили, можно предположить, он всколыхнул не очень приятные воспоминания об этом.       — Да ладно, чего ты. Я, конечно, не твой снежок, он у нас спит. Но вроде подойду. — пробормотал он, пытаясь снять напряжение.       Брок Рамлоу совершает, наверное, самый долбоебический поступок в своей жизни, скидывая с себя бронежилет. Металлические пластины с глухим стуком упали на бетонный пол. Он опустился на матрац, стараясь двигаться плавно, как перед диким зверем. Матрас скрипнул под его весом, выпуская облачко пыли.       Он чувствовал, как сердце бешено колотится в груди, но лицо сохраняло спокойствие. Где-то в глубине коридора капала вода, отсчитывая секунды этого опасного эксперимента. Брок знал — он балансирует на лезвии ножа, и одно неверное движение может стать последним в его карьере. А возможно, и в жизни.       Алет всего лишь может высосать из тебя всю душу, глазом не моргнув. И скажут: «Рамлоу сам подставился, надо было знать, бешеной собаке нельзя подставлять шею».       И, блядь, будут правы.       Крысы из лаборатории сами ещё не определились, безупречное ли «актив номер два» оружие или очень страшная псина, которую надо держать на коротком поводке, держа в руках пистолет. В коридорах за дверью слышались осторожные шаги — техники явно не решались подойти ближе, предпочитая наблюдать через мониторы.       Вот же херня-то, а.       Девушка явно не спешила кинуться в чужие объятия, долго так оглядывала его, словно в голове прикидывала, измена ли это. Ее глаза, широко раскрытые, с неестественно расширенными зрачками, методично сканировали Брока, словно рентгеном просвечивая насквозь.       Казалось, в воздухе висит невидимая паутина напряжения, и одно неловкое движение может запустить необратимую реакцию.       А то вдруг Зимний заревнует, конечно, его ревность полетит явно не в сторону Алет.       Свою птичку он очень берег.       Кажется, через минут десять она опустилась на матрац, снова взглянула на него, нависнув над головой Брока и сверля его без остановки, сука, ей моргать не надо? Воздух между ними казался густым, насыщенным статикой предгрозового напряжения.       Русые патлы были в настоящем хаусе, какая-то часть свисали шторкой, ограждая их от всего мира, создавая иллюзию уединения, а какая-то лезла Броку в рот, пахнущая чем-то горьковаты — порохом? кровью? травами? Как она вообще их отрастила. Они ж почти до задницы. Опять приколы сыворотки?       — Рапунцель, о стрижке не думала? — его голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине.       Он до сих пор не понял, какого-то цвета ее глаза. В полумраке комнаты, освещённой лишь мерцающими лампочками приборов, они переливались, как хамелеон. Они то зелёным горели, как самый дорогой изумруд на этом свете, идеально гранёный, то смягчались, больше становясь похожим на морской бриз, втягивая в себя больше отблесков неба.       Красиво. Очень.       Брок задумчиво наблюдал, как свет играет в её взгляде. Годы в гидре не смогли сделать этот взгляд таким же острым, как у солдата. Маленькая птичка, вероятно, была куда сильнее, чем казалась на первый взгляд. Не в плане, что она тебе позвоночник вырвет, не моргнув, а в плане эта девчонка явно сберегла от своей души куда больше, чем показывала. И чем думала Гидра.       — Нет. Ему нравятся мои волосы. — Её голос прозвучал тихо, но с той странной интонацией, которая всегда появлялась, когда речь заходила о Зимнем. В нём было что-то детское — не капризное, а скорее… твёрдое. Как у ребёнка, знающего непреложную истину.       Брок, фыркнув, закатывает глаза. Ну конечно, не находясь здесь, солдат все равно тут — в каждом её жесте, в каждой интонации, в этом странном, почти болезненном послушании, когда дело касалось его предпочтений.       Мужчина откидывает руку, явно приглашая уже лечь, но Брок не был бы Броком, если бы не поставил условия. Его голос звучит нарочито небрежно, но в нём проскальзывает стальная нотка:       — Голыми ручками не трогать, договорились?       Алет явно не нравится приказ, конечно. Ее способности ограничены. Ей нужен контакт. Касание. Не во всех случаях, но почти всегда. Брок видит, как её глаза в полумраке вспыхивают тем самым опасным изумрудным светом — она и без своих способностей способна его прикончить, но морально спокойнее так. Когда никто не лазит в твоей башке. Когда между вами остаётся хоть какая-то иллюзия личного пространства.       — Птенчик, не тяни кота за яйца, ложись, — подстёгивает Брок, и его голос звучит почти насмешливо, но с лёгким напряжением, выдающим, что он не так уверен, как пытается казаться.       И, о чудо, тысячи лет не прошло, Алет разворачивается к нему спиной, её движения внезапно плавные, почти усталые и укладывается под его боком, положив свою голову ему на плечо. Волосы, эти бесконечные, пахнущие порохом и чем-то чуть сладковатым пряди рассыпаются по его груди. Она не расслабляется, нет — её тело всё ещё напряжено, как пружина, но она здесь. И пока что не пытается его убить.       Не доверилась лицом ложиться. Или не хотела. Посчитала личным. Хотя какой, нахер, личным, он видел её голой после криокамеры, пока учёные-задроты бесновались вокруг, тыча своими приборами в бледную кожу, испещренную шрамами и свежими следами от игл. Видел, как её зрачки расширялись от боли, когда системы организма с жутким скрежетом возвращались к жизни.       Это даже обжигает странным чувством где-то в груди — не то досада, не то что-то еще, чего Брок не хотел признавать.       В полумраке его пальцы непроизвольно сжали край матраца, пока он ощущал, как её холодная спина прижимается к его боку. Рамлоу слышал, как она дышит, чувствовал, как немного ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее. И лишь прижавшись спиной к нему вплотную, притянув собственные ноги ближе к груди в почти эмбриональной позе, Алет расслабилась. Её мышцы постепенно отпускали напряжение, как тугую пружину.       Сердцебиение становилось спокойнее, как и тише дыхание. Забавно это, конечно, когда смерть на ножках жмется к тебе, прячась в твоем тепле, как обычный человек. Но когда ничего не ожидаешь, не строишь в голове каких-то иллюзий и принимаешь чужие заебоны, то и смертоносное оружие начинаешь понимать.       — Не уходи, — бормочет она, обжигая его руку горячим дыханием сквозь ткань рукава. Её губы едва касаются материала, но тепло проникает прямо в кожу, странно контрастируя с её обычно ледяным присутствием. Сворачиваться в маленький клубочек, кажется, входит у нее в привычку.       Брок чувствует, как её пальцы непроизвольно сжимают складку его куртки, будто даже во сне она не может полностью отпустить контроль:       — Вы беспомощны, не так ли? — его голос звучит тише обычного, почти шёпотом, но с той же привычной едкой ноткой. — Но если моей детке страшно спать одной, не вопрос. Уж монстров в шкафу я точно распугаю       Брок готов поклясться, что услышал смешок. Но так и не понял, померещилось ему или нет.       Факт того, что Алет и вправду уснула. Её дыхание стало ровным, глубоким, а тело постепенно обмякло, наконец отпустив последние остатки напряжения.       А Брок так и остался на месте, лежать на матраце в каморке для отдыха, где в каждом углу напичканы камеры. Их красные огоньки мерцали, как глаза хищников в темноте, фиксируя каждый момент.       А интереснее всего — на его плече спала самая опасная женщина на этом свете, чьи волосы пришлось очень осторожно убрать в сторону, чтобы не потревожить её сон — движение, полное абсурдной нежности для того, кто привык иметь дело только с насилием и холодным расчётом.       Очень осторожно.       Мало ли яйца откусит.       А она может, ведь.