Пока мы живы

      «Любовь- это занесённый клинок, неизвестно занесён он за

тебя или на тебя.»

      Брок привык к тому, что мир вокруг него — сплошной и жестокий хаос, не знающий порядка и справедливости, где место себе под солнцем ты выгрызаешь сам: зубами, ногтями, кровью и жертвами, да в общем всем, чем придется. Жертвы могли быть разные и неожиданные, невинные и не очень, случайные и заслуженные, те, что тревожили, и те, что нет. Он привык к этому. Как привык к тяжести бронежилета, отдачи ружья во время выстрела, шипению шокера и стуку крепких сапог об землю.       Ты солдат. Ты исполняешь приказы. Ты можешь быть мразотейшей из мразот, а можешь чувствовать, нести в себе хоть одуванчики и добро и мир, всё равно тебе придётся свыкнуться со многими вещами. Выбора в данном вопросе не было и не будет.       Не желал он видеть этого ребенка здесь, этого тощего и маленького человечка, чертовски не вовремя появившегося, бросившегося к бездыханным телам, вопя громкое, высокое и надрывное, по-детски плаксивое «мама», как раз в момент, когда до взрыва остались считанные секунды. Рамлоу вздрогнул, как вздрагивает жертва, за мгновение до смерти, как вздрагивает человек которому нужно нажать на курок, ведь ему хватает этого мгновения, чтобы понять и смириться простым с фактом, не успеет остановить, даже кричать было бессмысленно, никто мальца не остановил бы. И потому на шевеления рядом он реагирует резким выпадом, остановив Джека, видимо решившего сдохнуть в придачу, и выставив руку, с жёстким нажимом держа ладонь на чужой груди. Своих он терять не собирался. Не сегодня. Не сейчас. Его Страйк будет жить, его волчата будут дышать и трепать его нервы, даже если ему надо быть бесчеловечной гнидой, когда он слышит грохот.       Грохот, за которым не следует детский вопль.       В наступившей липкой тишине, противной и тягучей, что неприятно зудила под кожей, слышались лёгкие шаги, естественно принадлежащие Алет. Шла она твердо, каждый её шаг был бесшумным и идеально мягким, натренированным и безупречным, что пыль вокруг почти не поднималась, словно по нему водили всего лишь пёрышком. Но вот её взгляд, пустой и нечитаемый, где вся мягкость неба этих глаз в темноте помещения совсем потерялась, оставив лишь мутное зелёное болото, настораживал. Резко уставшее лицо, расслабленное и какое-то, почти серое, не выражало ничего, кроме желания исчезнуть отсюда как можно скорее, как и тяжело поднимающаяся грудь, обтянутая чёрной кожей, вкупе предвещало Броку настоящий пиздец.       Из огня, так в полымя, блядь.       Алет молча послала нахуй их всех, бросившись к ребенку, переступая обломки, чужие тела, будто добраться до этого мальца было для нее так же важно, как и дышать. Видеть её такой было слишком… Просто слишком. Как-то сюрреалистично наблюдать за этим актом милосердия, чистого и откровенного протеста всему, что произошло по их вине. Всей той жестокости. Картинка перед глазами была слишком яркая, ослепляющая и, он бы сказал, болезненно прекрасная. Вот серые стены, которым суждено обрушиться, вот осколки и пыль, лёгкая тьма и алые пятна, что ходили рябью, всё это мертвое и потерявшее жизнь, а посередине она. Маленький ангел, что не должен был здесь находиться, что рожден был не для того, чтобы нести смерть, но оставленный с обрезанными крыльями и без права выбора, его нимб, давно оскверненный кровью, всё ещё слабо светил.       Прижимающая к груди чужого ребенка, как своего, и с лаской о чем-то щебечущая Алет, стала живым символом того, что из нее выбивали годами: сострадания. Здесь и сейчас, гидровское орудие резко зарыдало, обнажило душу и сердце, словно никогда их не теряло.       Она плакала. Тихо. Еле слишимо. Но именно это и било куда-то под ребра, где билось сердце. Она звала Зимнего в минуты осознания, что ей уже не выплыть из того моря, в которое она полезла. Девушка почти скулила его имя, будто лишь он мог унять ее страх, ее отчаяние, ее очередное и сейчас неизбежное «дестабилизация». Слово, что перечёркивало происходящее, перечёркивало слово «живая» и «чувствовать», жестоко напоминая, кем же она являлась.       Но её спасителя нет. Есть лишь он.       И Брок не просто так командир, не просто так его отряд лучший из лучших, он знает своих людей, как знает зверь своих детёнышей, знает своих подопечных так же хорошо, как знает винтовку, где нажать, как разобрать и как собрать. И он понимает, чем закончится истерика довольно чувствительной, как мина, Алет, если не успокоить её, особенно если Зимний взбесится из-за слез своей детки. Они все здесь подорвутся. Рамлоу натурально заебался с ними, цельных лишь вместе, как чертова пазл, живых, но при этом мертвых без друг друга. Это ж надо было так вляпаться, это ж надо было Гидре создать их… Вот такими. Нуждающимися в этих взглядах, в касаниях, в фоновом присутствии где-то рядом, неразлучных, как ебучие попугайчики.       И поэтому, спасая шкуры своих ребят и, собственно, свою, он оказывается в тесном фургончике, как есть прямиком на грязном полу, хотя не то чтобы он сам блестел и сиял, в узком проходе между сиденьями, ещё и без обвеса, потому что девушке сейчас, рыдающей ему в грудь, было неудобно.       Это всё совершенно не по уставу. Это всё слишком нереально, чтобы поверить сразу, даже ему, видевшему и не такое. Но Алет в его объятиях настоящая и теплая, она дышит и хнычет, всхлипывает и цепляется за своего командира, словно могла провалиться и потеряться, сжимает в руках форму, да так, что он почти слышит треск ткани, жмется ближе, будто он мог исчезнуть и бросить ее, оставить одиноко рыдать на полу.       Будто Рамлоу мог не сдержать своих слов, данных там, внутри здания: что он позволит ей выплакаться. Словно он настолько мудачье, что оставил бы ее вот так, пока Зимний сам не решит проблему.       Забавно. Но Брок не ушел тогда, когда она сидела часами в комнате одна, не ушел, когда она уснула, лёжа спиной к нему, и не собирается уходить сейчас.       Брок здесь, вполне ожидаемо выбранный на роль жилетки, в которую можно было уткнуться, притягивающий девушку к себе сам, не давящий, а тихо вздыхающий и ведущий по чужой дрожащей спине ладонью в намеке на нежность и заботу. Которая ему не положена, запрещена даже. Но Брок здесь, ибо он был ей нужен. Простой факт. Истина, которой сопровтивляться он не хотел. Волосы Алет снова пахнут порохом и землёй, будто впитывают всё, кажется, даже тускнеют, снова покрытые пылью и чем-то липким, вполне возможно, кровью. Собранные в крепкие косы, которые не справляются с поддержанием иллюзии полного контроля, выглядели так же плачевно, как их хозяйка.       Она снова в его руках, в почти тех же обстоятельствах, опять такая хрупкая, обманчиво хрустальная и беззащитная, но на этот раз дрожащая не от тоски, а от горя. Неподдельного, искреннего и глубокого.       На этот раз она лицом к нему, а он снова пытается остановить то, что надвигается. Влажный и аккуратный нос тычется ему куда-то в шею, невинным движением выбивая из него лёгкую и мимолётную дрожь, где-то там на его плечо падают капельки слез, и он это всё ей позволяет.       Если бы она захотела, Брок позволил бы ей рыдаться хоть Джеку, пришпилив того на месте, нужно было бы и кулаком пригрозили бы, ведь уж лучше пусть потерпит, чем потом от её руки сдохнет. Но, к счастью последнего, Алет предпочла своего командира.       Каждый ее мускул в напряжении, каждая мышца будто борется с желанием расслабиться, потерять сознание, провалиться в небытие, и она в его руках, хрустальная ваза, тонкий лёд, вроде и твердая на ощупь, а одно неверное касание, грубое прикосновение — и разобьётся вдребезги, растает, и всё. Уже сам теряешься, где начинается безупречный агент, а где маленькая птичка, зовущая Зимнего словно единственного спасителя. Алет даже сейчас зовёт его, в перерывах между попытками не задохнуться и сдержать скулеж, она до сих пор шепчет его имя, Броку прямо в шею, и чужое имя остаётся на его коже горячим дыханием. Слишком большой контраст, слишком маленький разбег для таких изменений.       — Ну сколько слез, птенчик. — Щас бы сейчас вякнуть что-то обыденное, что-то очень похожее на него самого, откровенно наглое и бесстрашное, но сейчас, кажется, Алет была не в силах даже на него обозлиться. — Блять, детка, ты хотя бы дыши.       По его телу проходится чужая дрожь, и по разуму проносится что-то странно-липкое, горькое и мучительно-болезненное. Чужое. Он чувствует, как сжимается его сердце, как непривычно ноет, как начинает быстро биться, как влажными становятся его собственные глаза. Броку нужно время, чтобы переварить и осмыслить происходящее, принять шоковую терапию, что устроила ему Алет, явно сама того не желая.       Чужие эмоции, терпкие, колючие и так резко вбившиеся в его собственные, это отчаяние, сплетенное с душащим чувством страха, заставили бы кого угодно реветь. Даже его почти заставили. В разуме Брока всплывает не его воспоминание, смазанное и мутное, он в душе не ебет, чьи глаза сейчас видит в собственном мозгу, он мог бы подумать, что это Зимний, но знает, что это ложь. Глаза Солдата да отдают голубизной, но не яркой, и они не похожи на сапфиры, его глаза больше грозовое небо, лед, покрывший глубокое озеро. Брок жмурится, чьи бы эти глаза ни были, он не хотел этого знать, не хотел знать, почему эти глаза заставляют Алет плакать и отчего заполняют ее душу тоской. Он просто принимает своеобразный побочный эффект, что в принципе не такая уж и большая плата за попытки утихомирить эту бурю в женском обличии.       Зато теперь понятно, что она чувствует и отчего так рыдает. Ощущение принятия чужих эмоций странное, даже слегка тревожное и непривычное. Брок должен был что-то с этим делать, эта мысль жжет и неприятно покалывает, что хочется от неё побыстрее избавиться, но он не мог. Он её куратор. Он её командир. Алет дёргается, пытается отстраниться, осознав произошедшее, толкает Рамлоу в грудь и бормочет почти бессвязное, тихое, теряющее суть: «Мне жаль».       Птенчик испугался. Она испугалась его реакции, той секундной и тревожной заминки, того, что может случиться потом, если он решится. Что он сдаст. Расскажет о видении, что будут обнулять снова и снова, пока не выжгут воспоминание. Он должен был это сделать, протокол. Правила. И это она почувствовала.       — Ну всё-всё, тише. Не собираюсь я тебя ругать, всё-всё, птичка. Спокойно, — его голос становится тише, ласковее, насколько это возможно, в попытке смягчить, он становится ещё хриплее, но это уже, так сказать, бонус.       Брок не даёт ей уйти, не сжимает, но не даёт сбежать и улизнуть. Лишь позволяет облокотиться и спрятать лицо в ладонях, не касаясь голой кожей его. Не хватало ему спровоцировать очередную волну истерики.       Алет перестаёт дёргаться, оставляет попытки сопротивляться, и вот самое поразительное — снова льнет ближе. Её руки опускаются на плечи, она обнимает себя то ли в попытке себя утешить, то ли обезопасить себя от контакта, и прячет лицо в его груди. И в этом жесте было нечто опасное, в этом жесте было слишком много принятия и доверия для неё. Для той, кто подпускала к себе лишь Зимнего.       Она убивала его. Уничтожила тем, как жалась, нуждалась и не желала сближаться одновременно, позволяла Броку лишь приблизиться на расстояние вытянутой ладони от той невидимой грани, если он окажется достаточно терпелив. Слишком много для одной особы. Особенно для него.       Для Брока Рамлоу, что вот такими вот слабостями вроде не отличался.       Зимний объявляется как раз вовремя, когда все собрались и пора было уходить, когда она была на волоске. Словно почувствовав это, девушка, что последние минуты дрожала в его объятиях, отрывается от Брока так легко, так уверенно и поддается к Солдату, оставив командира в гордом одиночестве, откровенная в своей нужде сейчас в совсем ином человеке, в том, что оберегал ее долгие десятилетия.       Рамлоу отпустил её слишком просто для того, кто этого не желал, но, по правде, и не признавал, и, встав с места, уселся на сиденье рядом с Джеком. Теперь ему просто нужно наблюдать, дать своим подопечным самим разобраться. Выглядел Зимний угрожающе нервным, он торопливо сел на пол с характерным хлопком, напоминая о собственном весе, и с особой нежностью подхватил Алет, будто она была самим его миром, который сейчас разваливался на его глазах. Смыслом существования, который он отчаянно боялся потерять.       Зимний выглядел так, будто был готов уничтожить здесь всех, лишь она больше не плакала. Девушка, видимо, потеряв все силы разом, словно трос ее терпения и железной воли наконец-то порвался, стала похожа на тряпичную куклу, совсем ослабнув. Её голова висела на руке парня, ладони упали об пол фургончика, и девушка прикрыла глаза, тихо вздохнув. Она что-то шептала ему, настолько тихо, еле шевеля губами, что расслышал, наверное, лишь Зимний. Он сбросил к маску и подался вперёд, уткнувшись лбом в чужой, и тогда Алет затихла окончательно.       Надо же. С Броком она держалась до последнего, вздыхала словно через силу, будто ей это было больно, и не смела даже на мгновение позволить себе расслабиться, но стоило появиться ему, ужасу всея Гидры, она, кажется, даже уснула.       Была уверена, что Зимний о ней позаботится, что дальше всё остальное не имеет значения. В этом было что-то. Что-то уязвимое, нежное и трепетное, что-то невозможное, то, что не предназначалось для других, ни для кого. Эта болезненная вера в друг друга давно стала для них священной. Брок знает это. Брок видит это.       Как становится мягким Солдат, насколько аккуратно он двигается, словно потеряв половину своей смертельной мышечной массы, прижимая к себе Алет, с легким движением вставая, лишь бы не беспокоить его драгоценную ношу, и садится куда поближе, начхав на все правила, и усаживая, кажется, и вправду уснувшую девушку к себе на колени.              Его тронуть не рискнул бы никто, Рамлоу мог бы. Мог бы приказать, мог бы заставить его усадить её отдельно, но не хотел. Не тогда, когда смертельно устал, а Зимний прижимал Алет к себе крепче, укладывая её голову к себе на грудь. Попробуй забери у этого его принцессу, всех перестреляет. А Рамлоу ещё собирался жить. Потому благополучно позволил Зимнему баюкать в своих руках сопящую Алет, наблюдая за тем, как его стальная рука, резко потерявшая всю опасность, поправляла светлые косы.

***

      Советский союз.       Он не помнил почти ничего. Больше, чем почти.       Ни то кем был, ни то как попал сюда. В это место, полное незнакомцев в белых халатах и того уродца, мелькающего слишком часто и зовущего себя профессором, противным голосом, каждый раз говорящим одно и тоже, обещающим сделать из него нечто идеальное и молчаливо-послушное. Он не помнил своей жизни, ни единого отблеска света и намека на воспоминания хоть о чем, хоть о ком-то кроме неё.       Он помнил её. Знал её.       Привязанную сейчас к стулу, хотя не то что привязанную, а прикованную железом, что впивался в тонкие запястья до крови и синяков. Молодую и уставшую, бледную и… Родную. На этом орудие пыток, она выглядела слишком беззащитной, убивая его своим видом и тем, что он не мог вспомнить её имени. Как же её звали? Сколько ни бейся, сколько ни вой, сколько ни пытайся, он не мог вспомнить. Ну как же её звали? Ада? Мария? Грейс… Что-то похожее, что-то знакомое, до болючей вспышки, но всё не то.       Осталось лишь фальшивое, не родное и ненастоящее Алет. Не её имя. Данное как метка, присвоенное как код, проклятие, что стирало всё, что было до.       — Солдат?       Солдат… Да. Вот кто он теперь. Зимний солдат. Без имени. Без прошлого. Без мнения. Без чувств. Без надежды. Солдат, что молчит и исполняет, что убивает и уничтожает всех и вся. Вот кто он теперь, безвольная кукла в чужих руках, марионетка, знающая лишь то, что ей скажут. Сколько он убил? Скольких он не помнил? Сколько раз его обнуляли и сколько раз кодировали?       — Солдат! — голос звучит откуда-то далеко, но одновременно с этим бьющий куда-то в мозг, противный и искаженный, такой же мертвенно-пустой, четкий приказ, что отключает возможность сопротивляться и мыслить, подчиняя и ломая.       — Готов отвечать, — шепчет Зимний, сухо и горько, он не отдает отчёта самому себе. У него больше не было себя. У него больше не было ничего.       Алет на стуле дёргается, сопит и вздыхает тяжело, так словно сейчас задохнётся и рассыпется у него на глазах, выплывает черный сгусток крови, но не издает ни единого стона. Молчит. Не поднимает глаз. А он видит лишь её тонкое тельце, её израненные запястья и то, что превратилось с её лицом. Бордовые синяки остались на этих нежных щеках, по уголкам губ остались дорожки высохшей и запекшейся крови, те тряпки, что сейчас были на ней, не скрывали излишней бледности тела.       Они морили её голодом. Они били и истезали её. Его руками. Он был исполнителем. Он делал ей больно.       Он тот человек, что должен был её оберегать, защищать и любить. Тот, что не помнит данных обещаний, но знает, что клялся. Знает, так словно был рожден для того, чтобы быть с ней рядом.       Зимний вздрагивает, сдерживает подкатившую тошноту и ждёт приказа, потому что сопротивляться не может. Одна часть его, та ещё еле живая, ещё трепыхающаяся в его груди, билась о ребра и рыдала, выла и умоляла его остановиться. Его сознание ломалось на две части, разбивалось на тысячи осколков, деля его самого, и всё, что он мог, это страдать вместе с ней. Мог ли он сказать «стоп»? Мог ли остановиться, когда собственный разум его подводил?       Они повторяют код слова, и снова, как заезженная пластинка, он звучит из динамиков, вычёркивая и выжигая всё, что ещё могло сопротивляться. Всё, что ещё могло её любить.       — Продолжать, Солдат!       И Зимний продолжает. Делает шаг вперёд под крупную дрожь собственной пленницы, нависая над маленькой фигуркой, как гроза, как неумолимо занесённый клинок. Как буря. Как смерть. Он не нес облегчения, он нес лишь боль и разрушения той, кого любил. Он любил её и рыдал, замахиваясь и припечатывая звонкую пощечину по и без того воспаленной коже.       Зимний должен был остановиться. Он не мог.       За свои слезы он поплатится точно так же. Поплатится излюбленным их способом. Уничтожать их с помощью друг друга, сажать на цепь их руками, калечить и лечить лишь для того, чтобы снова разбить. Их поменяют местами, и вот уже истязать будут его, ее голос будет шептать код, ее голос будет его ломать. Зимний бы хотел сейчас поменяться местами, лишь бы не бить ее, лишь бы не говорить. Лишь бы не рыдать. Лишь не видеть, как ей плохо.       — Кто ты? — сколько раз он спрашивает её? Сколько раз его рука поднималась, опускалась? Ему бы не хотелось знать. Какой это по счету день? Сколько он истязает её? Давая зажить ранам, лишь бы нанести новые.       — Вивиан. Меня зовут Вивиан. — Алет поднимает глаза, но смотрит куда-то мимо солдата, туда, где окошко и где за ними наблюдают. Её глаза полны боли, полны отчаяния, красные и сухие, ведь слез у нее совсем не осталось. Остались лишь гнев и страдания. А он их виновник.       Зимний бьёт снова.       Иногда ему кажется, что лучше бы она сказала то, что они хотят услышать, иногда ему эгоистично хочется закончить эту пытку, чтобы не бить ее и не думать о том, кем он становится. Пока по щеке капает очередная жгучая капля. Подсознание ещё выло. Мозг и тело не слушались.       Но Зимний знал, Алет Вивиан будет сопротивляться до последнего, и в этом он не мог ее винить.

      — Повторить код, Солдат!       Как же он ненавидел их. Себя ещё сильнее. Но язык его предал. В очередной раз.       Луч солнца. Бесчувственна. Глубина. Весна. Путать мысли. Закат. Спица. Тоска. По приказу убийца. Нить.