Пока мы живы

      «А можно людей любить, при этом быть палачом.»       Задания уже обыденность. Кровь на твоих руках, хоть и мучает, корежит изнутри и прожигает, уже никогда не смыть. Никогда не оттереться от взгляда мертвецов, холодных и стеклянных, уже ничего не значащих, но заставляющих Алет вздрагивать в те короткие часы, данные ей в объятиях Зимнего.       Сколько ни проводи в душе время, сколько ни стой под кипятком горящих капель, обжигающих до ожогов, чистым ты себя чувствовать от этого не станешь. Даже если к чертям содрать кожу.       И самое ужасное, к этому привыкаешь.       Задания бывают разные. Уничтожить. Убить. Узнать. Привести. Обмануть. Вынудить. Так много вариантов, что уже перестаешь гадать, когда просыпаешься. А на этот раз плакать захочется из-за бесконечной череды трупов или того, что в чужой голове так много страха и отчаяния, что твои собственные страдания смешиваются с ними? Уже перестаешь даже… чувствовать.       Себя. Свои эмоции с трудом узнаешь, утопая в чужих горестях и воспоминаниях. И ведь по-другому не получается. Не получается просто отряхнуться от них и забыть, словно ничего и не было. Кто-то же должен отдать им дань.       А для Алет чувствовать — это дышать. Это куда больше, чем она могла себе позволить, и куда больше, чем просто существовать. Это всё, что у нее есть, и всё, что у нее осталось.       Чувствовать.       Нутром. Чтобы цепляться за лица лабораторных крыс и понять, сейчас будет больно, сейчас обнулять и быть готовой к очередному уколу чего-то неизвестного в вену. Кончиками пальцев. Чтобы провести по обнаженной коже и в очередной раз сломать чью-то жизнь, чтобы выжить самой и спасти кого-то другого, кого удастся. Волосками на затылке. Чтобы понять, что сзади Зимний, и можно выдохнуть, свалиться на него и зарыдать. Каждой клеточкой тело. Не знать, не анализировать и не прийти к выводу. А чувствовать.       И даже это Гидра старалась забрать. Выжечь. Ведь зачем оружию чувства? Зачем ему что-то, что может помещать выполнять приказы? Зачем ему, собственно, хоть что-то «свое», что-то, что не имело бы к Гидре значения? Незачем. И увы, такова была действительность, под чью дудку приходилось плясать, играя свою роль.       Липкий ужас и страх в голове Диего всё ещё держался за Алет, заставляя дышать тяжело и интуитивно искать Зимнего, чтобы прижаться бедро к бедру и хотя бы на минуту почувствовать безопасность. Диего в последние минуты, часы и дни своей жизни думал лишь о том, что спасет хотя бы половину тех, кто рискнул отвернуться к Гидре спиной. Он так сильно боялся и так уперто держался, рыча и брыкаясь, но не выдавая и слова.       Геноцид. Гидра. Озарение.       Парнишка был такой сильный…       Несчастный. Как же тебе не повезло.       Алет втягивает воздух, в котором витает запах старой обивки, пыли и пороха, какой-то тошнотворный запах, бьющий под ребра. Облизывает пересохшие губы, сглатывает вязкую слюну, ведь горло дерет от сухости, и чувствует, что расслабляется. В плохом смысле этого слова. Чужие воспоминания, чужие вопли и вой, тянуть длинную дорожку к накатывающему и неприятному чувству тревоги. Это плохо.       У нее нет времени на это. И права тоже нет.       И единственное решение, пришедшее в голову, – это прижаться к Зимнему, уткнуться носом в его плечо, в надежде, что весь мир разом затихнет, как и ее мысли. Чтобы ничего, кроме его дыхания и сердцебиения. Это обычно помогало. Это обычно давало ей силы. А сейчас не помогает даже тяжёлая ладонь на собственном колене, родная и знакомая. Чувство чего-то грядущего, неумолимого, как звук грома после молнии. Чего-то, что выбьет из Алет весь дух, так и остаётся в душе.       Что-то будет. Что-то произойдет. Алет чувствует и впервые, ей от этого не по себе.       Ее глаза лихорадочно оглядывают Страйк, изученный ею за множество миссий, не родной, но знакомый. Кто-то что-то другому шепчет, кто-то, откинувшись на сидение, закрыл глаза, а кто-то… Точнее, куратор, глядел на них, с интересом сверкая в лёгкой полутьме фургона желтой радужкой глаз.       Эту привычку Алет в нем заметила первой. Куратор был наблюдателен и ничего не упускал из виду, каждый жест и движение мускулов его пронзительный взгляд подмечал, чтобы затем использовать. Хищник. Настоящий хищник. И, видимо, поэтому он был жив, с учётом того, какую опасную деятельность он выбрал.       И поэтому понять, что куратор наблюдал за ними с особым интересом и даже удовольствием, не составляло труда. Он словно что-то в голове отмечал, вел какое-то свое личное дело, и когда его мысли подтверждались, довольно скалился. Раньше до этого как-то не было дела.       Это вообще должно было напрягать, настораживать, ведь излишний интерес кураторов ими заканчивался очень плачевно.       Их попытками навредить. А затем уже смертью.       Но командир не напрягал, точнее, напрягал в какой-то степени, но не так, чтобы желать его убить. И почему же так, было одновременно очевидно и не понятно.       — Что? — неожиданно произносит он, наклоняя голову и расплываясь в уже изученной до мелких деталей ухмылке. Его голос звучит неожиданно резво и забирается куда-то в мирок, созданный из тепла Зимнего, в который Алет зарывалась в попытке успокоиться. — Опять проблема, птенчик? Мне присоединиться?       Звучит как шутка. Как очередная игра. Но если вспомнить вчерашнее, уже начинаешь путаться, когда именно куратор смеётся над тобой, а когда собирается провернуть очередной фокус, который ввергнет в тебя в шок, но окажется слишком приятным, чтобы попытаться остановить происходящее.       Его слова почему-то успокаивают. Чужая насмешка отрезвляет и отрезает от мыслей, что Алет цепляется в этот голос и продолжает сие безобразие. Ради собственной выгоды. И потому что люпобытно.       — Рискнёте опять, Командир? — и это «опять» виснет глухим выстрелом в маленьком пространстве, привязывая к себе взгляды и лёгкое движение на ее колене. Зимний крепче сжимает пальцы живой руки, явно требуя ответа на это самое «опять».       Она всё расскажет и покажет. Но чуть позже, всего лишь минута отсрочки.       Рамлоу выглядит довольным и удивлённым, возможно, он не ожидал от подопечной ответа, он, собственно, наверное, ничего не ожидал, вполне в его духе, но это походило на маленькое помешательство. Ему было до боли интересно проверить, насколько далеко удастся пройти. А Алет хотелось не видеть наполненных слезами глаз Диего в своей голове. Этих невозможно ярко-голубых глаз.       Они напоминали кого-то. Кого-то из прошлой жизни, кого-то из картины со стертыми головами. Кому же принадлежали такие же глаза? Кому из двух фигур в воспоминаниях? Но идти за теми далёкими отрывками своей памяти – то же самое, что босой по раскалённому металлу. Больно и пока бесполезно.       — Это приглашение, детка? — командир даже отлипает от сидения, заставляя сидящего рядом Роллинса напряжённо замереть.       Если уж командиру хочется проверить, сколько у него в запасе жизней, то остальная команда явно это желание не разделяла. Даже если они и любили его, словно тот им родной по крови.       Но когда это волновало Брока? А когда Алет стало так легко дёргать за нити чужого интереса? Вчера? Неужели? Или вчера командир просто довел до нужного поворота, позволив Алет наконец-то принимать участие в этом хаусе?       Это всё плохо кончится. Но ведь лишь сейчас смутно начинается казаться, что твоя жизнь по правде твоя.       — Нет, — грохочет где-то над ухом Зимний, и вздрагивают все. Это «нет» звучит как взрыв, пугающий всех своей неотвратимостью. Даже куратор сужает глаза, ухмыляясь острее и наглее, словно чувствует явное удовольствие от исходящей угрозы.              Одна Алет тихо вздыхает, поддается ближе и теперь, уткнувшись носом в чужую щеку, единственный вариант коснуться кожа к коже, шепчет тихое:       — Всё хорошо. — Это уже похоже на мантру. Молитву, можно сказать. Она говорит это каждый раз, будто всё и вправду могло быть хорошо.       И даёт объяснения, что желал парень. Просто и доверительно ведя носом по небольшой щетине, чтобы показать ему вчерашнее воспоминание. Без утайки, без страха и лжи. Как есть и как было, со всеми эмоциями: начиная от паники и нервозности, душащей сердце тоски, недоумения и облегчения, обволакивающего спокойствия и ощущения тепла от чужого бока. В этом и была вся сила их союза, абсолютное доверие. Нет смысла бояться его, нет смысла бояться показывать эти воспоминания. А ему нет смысла бояться, что Алет солжет. Что воспоминание ненастоящее, а это всё очередная блажь.       Он доверял ей свой разум, и это куда больше, чем дать ей пистолет в руки и направить в свою голову.       Зимний просто знал. Она не выстрелит.       И поэтому он после долгих секунд, Боже, это всё длилось всего лишь секунды, а, казалось, весь мир притормозил на часы, ожидая их. Открывает глаза, обжигает взглядом командира, явно давая знак, что он всё знает, и не удержавшись, прошибает уже Алет знакомыми чувствами. Досадой от того, что не оказался рядом, сожалением о ее страданиях и пряной ревностью, привкус которой остаётся долгим послевкусием на языке.       Но, видимо, тот решил, что всё же пользы куратор принес больше, помогая его птичке пережить ночь, поэтому, выдохнув, Солдат расслабляется.       Девушка отстраняется, не чувствуя тяжести или гнева, возвращает голову на плечо парня и лишь сейчас замечая, как у всех перекосило лица, и запаздало услышав чей-то хриплый смех.       Куратор смеялся. Коротко хрипя, чем вообще добивал свою команду. Наблюдая за ними и за реакцией Страйка, которая лишь Рамлоу забавляла. Взаимодействия своих подопечных и их любовь неожиданно проявлять нежность и привязанность он уже принял как часть его головной боли. Остальные же были… Ошарашенны? До сих пор не свыклись с мыслью, что опасное и безотказное оружие может не только убивать.       Хотя пора бы взять пример с командира. Не во всех аспектах, конечно.                         

***

      Она бы сказала, что задание прошло хорошо, но язык попросту не повернется. Она не может назвать всё это «хорошо», держа в руках флешку с данными и слабо моргая, в попытке собрать себя по кусочкам. Она выполнила всё, что от нее требовалось, и было бы хорошо, если бы чувство вины можно было спихнуть на приказы Гидры. Сделать вид, что она к этому не причастна. Но увы, себя обмануть ей не удастся, даже если получается обмануть всех вокруг.       Кажется, минуту назад она слышала взрыв – Страйк уничтожал следы этой базы, взрывая ноутбуки и наблюдая, как горят документы, это означало, что пора возвращаться к ним. Алет делает судорожный вдох и, прежде чем оставить это здание гореть вместе с шестьюдесятью трупами, стирает все данные, которые оставляли хоть какие-то намеки на вторую базу в Квинсе.       И это всё, что она могла сделать, чтобы помочь им и чтобы жизнь убитых ею людей не зря копилась в ее венах.       Может, когда-нибудь эти люди станут маленькой доминошкой, что свалится в большую цепь и раздавит Гидру к чертям собачьим. Может… Где-то будет будущее без этого чудовища, что растянуло свои щупальца слишком далеко.       Запах того, что они здесь натворили, ещё не успел лечь пылью на пол, кровь ещё не остыла в мертвых телах, и запах отчаяния весь пропитал стены, которым суждено сгореть и обвалиться. И если кто-то решит узнать, что же здесь произошло, то им покажется это обычным пожаром и взрывом газа. Ничего сверхкриминального и фантастического.       И никто не узнает, почему же и вправду умерли эти люди. А главное, за что.       К тому времени от них, если повезёт, останутся обгорелые трупы.       Алет идёт твердо, но голова тяжёлая, и ей хочется запрыгнуть в ожидающий фургончик и поспать, прижаться к Зимнему, игнорируя их общий запах смерти, и наконец-то провалиться в пустоту. Где нет ничего. Ни Гидры, ни смертей и крови на ее руках.       Лица людей, стоящих неподалеку от чего-то, странно хмурые, почти бледные, и это настораживает. Вроде же без потерь среди команды всё было, так отчего же даже командир сжимает челюсть так, будто его сейчас стошнит, хотя это практически невозможно.       Куда они все смотрят?       — Я бы не советовал, — бормочет кто-то, и этот голос слабый, почти обречённый. Не разберёшь, кто именно говорит.       — Ей твои советы, как мертвецу минеты, — мрачно бросает колкость Рамлоу, но теперь смешно уже не было. Теперь было жутко.       Алет отворачивается от них, оглядывается и не замечает ничего необычного: пыль и обломки, разлетевшиеся в пух и прах оборудование, трупы, отброшенные взрывом. И тело мальчика, опрокинутое лицом в пол. Вся его спина обнажена, и огромная лужа свежей крови под его телом вызывает дикий ужас.       Его здесь не должно было быть. Откуда здесь взялся ребенок? Когда он появился, если во время допроса его здесь не было? Почему ни в чьей голове она не заметила мысли о его присутствии?       Плевать. Его здесь не должно было быть. Не должно было быть. Не должно!       Он не был ее миссией. Он не был ее заданием. Он не должен был стать ее жертвой.       Ничего в этом мире не остановило бы ее, ни одно обнуление, ни один пистолет, направленный в голову, не заставил бы ее отречься от вспыхнувшей нужды оказаться рядом. И поэтому Алет поддается вперёд. Шаг и ещё шаг, поднимая пыль и перешагивая обломки с трупами, шлепая по крови. Она опускается в эту лужу, мягко поворачивает дитя к себе и с ужасом осознает, мальчик ещё жив и он мучился. Страх и непонимание происходящего теплились в его глазах, держа на грани между шоком и осознанием грядущей смерти.       Ему не повезло оказаться здесь. Не повезло умирать вот так. Мучительно и со страхом в душе. А самое печальное, он был абсолютно один. Ему остались, наверное, считаные минуты, ибо энергия ускользала из него, и это Алет чувствовала.       Ей попросту не спасти его.       Алет ведёт пальцами по детской и бледной от потери крови щеке, мальчик такой худой и маленький, что воспоминания снова колышатся в ее сознании, заставляя течь непрошеным слезам. Кто-то в прошлой жизни был такой же худой и маленький.       Мальчик так напоминал Алет его. Того, чье имя вслух нельзя произносить, и, видимо, того, кому принадлежали ярко-голубые глаза.       Ребенок в объятиях Алет хрипит и рыдает, поэтому она делает то, что может. Блокирует боль в детской головушке, создаёт иллюзию, галлюцинацию, что он дома. Что он лежит в мягкой постели, а произошедшее с ним – не более чем жуткий кошмар. И обнимает его не Алет, а мама. Мальчик так хотел, чтобы мама была рядом, и это то, что она могла ему дать, всхлипывая над ними.       — Мама... — шепчет надломленный голосок, у которого нет сил сказать что-то ещё, и это уничтожает. Разрывает на клочья.       — Это всё кошмар, милый, это всего лишь кошмар. Закрывай глазки, мама здесь. — И ложь слетает с губ так легко, так убедительно, что обессиленное дитя верит, улыбается так счастливо и доверчиво прикрывает глаза.       Но он не дома. И мамы рядом нет. Его мать лежит где-то там, между обломками, убитая кем-то из отряда. И это бремя, что висит на шее огромным камнем, ей не скинуть никогда.       Алет плачет, тихо и беззвучно, чувствуя дрожь собственных губ, и когда последние капельки жизни покидают тело ребенка, конечно, не без ее помощи, ее прошибает волной того, чего она отчаянно старалась избежать.       — Мне так жаль. Ты не был моей миссией. — Говорить это бессмысленно. Ее не услышать, но и молчать было невыносимо. Она не желала убивать кого-то ещё. Целей было ровно шестьдесят, и если уж меньше сделать число не получится, оно не должно было стать больше. — Мне так жаль, Алекс…       Ты не был моей миссией. Ты был ребенком.       Дрожит теперь вся Алет, не в силах выпустить из объятий мальчика, не в силах даже отвести взгляд. Прикрыть глаза и не смотреть. А теперь, когда он мертв, приходится окунуться с головой в то, что ее больной разум пытался вспомнить, добивая и без того хрупкое равновесие.       У Него были такие же тонкие ручки, такое же худое лицо, и он был ее не многочисленной семьёй. Алет знает, Он был, и она помнит его имя, что не срывается судорожным выдохом с ее губ. Почему она лишь сейчас вспоминает, что небесные глаза все детство были рядом с ней?       Он был. Семьёй. Горячо любимой и нужной семьёй. Точно был.       — Зимний. — зовёт Алет, но это больше похоже на отчаянный скулеж.       Дышать тяжело и дурно, она почти задыхается, выдавливая из себя натужные хрипы. Обреченность душить со всех сторон, потому теперь бесполезно сдерживаться. После такого задания всё равно обнулять, будет больно. Словно пройдутся ножом по сознанию, поджарят мозг до характерного запаха сженных волос и бросат с обмякшим телом.       — Зимний... — снова вторит Алет, но его нет.       Есть рука, обтянутая в перчатку, что ложится прямиком поверх глаз, оставляя в темноте. Есть запах моря, теперь тонущий в порохе, и крепкая рука, что заставляет отцепиться от мальчика. Эта самая рука тянет назад, не позволяя больше касаться мёртвого тела, и прижимает к груди.       Это не Зимний. Но этот человек ей знаком.       — Хватит. Тебе не нужно смотреть, детка. Тебе нужен лишь мой голос. Пора уходить. Вставай, потом я позволю тебе поплакать в любую жилетку, в которую захочешь. Но сейчас надо уходить. Вставай, Алет, это приказ.