Начни жить для себя

— Ты найдёшь себе другую. Аято сначало не понял, когда услышал это. Мягкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь больничное окно палаты, освещали его бледное лицо с мешками под глазами, от бессонных ночей. Его пальцы сжались на ладони, когда до мозга дошли слова. — Что? — Не решаясь произнёс он, проверяя, не послышалось ли ему это. Ай еле как привстала на кровати, её кожа была мёртвенно-бледного оттенка, глаза казались огромными на осунувшемся лице. Она сделала глубокий свистящий вдох, который мучил Аято каждый раз, когда она так делала. Разговор давался ей трудно... — Я сказала... Ты найдёшь... Себе другую... — Повторила она, без былой чёткости, с какой обычно она разговаривает. Слова повисли в воздухе, эти слова, как лезвия были воткнуты в его горло. Мозг Аиши отказывался обрабатывать это, пытаться как-то осмыслить это предложение. Он не хотел понимать, как она могла была просто... Отпустить его. Как она могла думать, что кто-то сможет заменить её в его жизни. Он наконец посмотрел на неё. — Мне... Мне не нужна другая! — его голос прозвучал тише прежнего, с долей того собственнического упрямства. Аято не мог свыкнуться с такой мыслью, как найти "другую". Ай была единственной, его вселенной, его солнцем, его навязчивой идеей, смыслом каждого его дня. Она была тем, ради кого он был готов на всё. И теперь... Она всё это обесценивает одной фразой. Его пальцы сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. «Она не понимает. Она не понимает! Что она для меня значит. Никто не поймёт. Никто никогда не поймёт.» Ай видела его отрицание, его упрямство, его борьбу, его нежелание отпускать её. Но она продолжила: — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Жил дальше без меня... Её слова обожгли его, как кислота. Они звучали так правдоподобно, так самоотверженно со стороны любого человека... Но не с ней. Не с ней. Для него они значили совершенно другое. Для его разума это было отречением, отречением от них, от их связи, от всего что он построил. Он видел не только её готовность умереть, но также её готовность уйти от него. И это было в сто раз больнее, чем сама болезнь (рак сердца). Аято видел как она смотрела на него, с жалостью, с той нежностью, которую он видел лишь в редкие моменты её уязвимости. Она видела в его боли проблему, которую нужно решить, и это ранит его сильнее. — Жил дальше?... — он повторил её же фразу, его голос сорвался почти что на истеричный смешок, — Как? — это прозвучало не как вопрос, а как обвинение, — Ты так говоришь, как будто это просто... Сменить обувь! Его тело напряглось, он встал со стула с тихим скрежетом. Тень Аято внезапно вытянувшееся и искажённая накрыла Ай с головой, заставив её вздрогнуть. Он не осознавал, что делал, его инстинкты говорили ему устранить угрозу, убрать эту калечущую боль. Но когда он увидел, как она дрогнула, та часть которая была одержима ею, сжалась от укола вины. Ярость мгновенно улетучилась. Он осторожно протянул к ней руку, сначала не в силах прикоснуться к ней, его пальцы слегка дрожали, но затем он нежно взял её холодную ладонь в свою. — Прости... Не хотел пугать... — его голос сорвался на шёпот, хриплый и надломленный, полный стыда. Ай мягко посмотрела на него, и отрицательно покачала головой. — Я прошу тебя жить дальше... Я не ожидаю, что ты сразу свыкнешься, что меня больше не будет... Но ради меня, не разрушай себя... Она не успела продолжить, её грудь сдавила знакомая, удушающая боль. Глаза Ай расширились уже не от эмоций, а от животного физиологического страха не хватки воздуха. Её рот приоткрылся, начав издавать болезненные свистящие вздохи. В горле послышался клокочущий звук, отёчная вода подступала к лёгким, ибо больное сердце не справлялось с её перекачкой. Аято замер, его собственная ярость, его боль, его монолог всё мгновенно улетучилось, сменившись паникой. Его рука всё ещё сжимала её ладошку, но теперь он чувствовал, как её пальцы судорожно сжались в ответ. Внутри него всё похолодело, не от страха, а от собственного бессилия, он был абсолютно беспомощным против этого внутреннего врага. — Ай... — её имя сорвалось с его губ полной паники, которую он никогда никому не позволял видеть. Он бросился к кнопке вызова медсестры, его движения были резкими, порывистыми. Он нажал на кнопку несколько раз, другой, и ещё раз, понимая, что это бесполезно, они всё равно быстро не придут. — Дыши, — он зашептал, возвращаясь к ней и снова хватая её руку, уже не в порыве нежности, а в отчаянии. — Слышишь? Дыши. Спокойно. Не торопись. Её пальцы холодные и ослабевшие из последних сил сжали его ладонь, пытаясь донести свою волю. И слова, которые она выдала, прорвались сквозь одышку, тихие, но чёткие. — Начни... Жить... Для себя... Мир вокруг Аято словно перестал существовать, всё внимание заострилось на этом моменте. Всё внутри него похолодело, и он начал чувствовать то самое неприятное чувство пустоты, что начинало скребсти его, как надоедливая кошка. Он не хотел воспринимать эти слова, но реальность вынуждала его. Он сжимал её ладонь не в силах отпустить, он даже не заметил как вошёл медперсонал, которые еле как оторвали его от Ай. Аято не сопротивлялся, он позволил себя отвести, его тело было податливым и деревянным одновременно. Его оттеснили к стене, и он застыл там, прислонившись к холодной стене, не в силах отвести взгляд от кровати. Он смотрел, как медперсонал окружил её, как поднимали воздух, как что-то вводили в капельницу. Свистящее дыхание Ай постепенно стало глубже, ровнее. Лицо перестало быть напряжённым, сменившись просто глубокой, неестественной бледностью. Он смотрел, как она обессилено лежала, погружённая в медикаментозный сон. Аято не чувствовал облегчения, зная, что дальше будет только хуже. Ей на время спасли жизнь, но не заставили вернуть те слова обратно. Пустота теперь скреблась не внутри него, а снаружи. Медики ушли, оставляя его в с этим завещанием, с гулом аппаратуры и тишиной, которая была громче любого крика. Он остался на ночь, присев на тот же стул возле её кровати. Деревянные перекладины впились в спину, но все его чувства дискомфорта были притуплены, оставляя место только всепоглощающей пустоте. Аято думал об этих словах, он не понимал, он не знал как он сможет жить без Ай, без её присутствия, без её саркастичных замечаний, которые одновременно раздражали но и восхищали его, или просто тихого существования. Он не хотел снова чувствовать ту пустоту, что дерзала его всю жизнь. Он не хочет быть снова один... Снова стать призраком, бесцельно блуждающего по миру. Снова быть никем. Сам того не замечая, слёзы выступили на его лице. Они были тихими, без всхлипов, без судорожных вздохов, это было просто медленно, беззвучное истекание всей боли, всей ярости, всей обиды, что копились за эти месяцы. Он не вытирал слёзы, он позволил им течь, чувствуя, как они высыхают на коже, оставляя солёные дорожки. В его груди нарастала леденящая обида, на Бога, на весь этот мир. Он не понимал, чем заслужил это? Почему её забирают у него, когда его жизнь только начала обретать смысл, и зацветать яркими красками? Он опустил голову, больше не пытаясь сдерживать судорожные рыдания, его тёплая ладонь сжимала холодную ладонь Ай, пытаясь вдохнуть в её жизнь немного тепла. Его плечи дёргались, тихие, беззвучные конвульсии сотрясали его истощённое тело. В этом беззвучном рыдании была вся его ярость, всё его бессилие, весь его разрушенный мир, все его надежды на чудо. Он цеплялся за её руку, будто это была единственная вещь, которая связывала его с реальностью, и та постепенно разрушалась. Слёзы падали на больничное одеяло, оставляя тёмные быстро впитывающиеся пятна. Он просто горел от невыносимой боли, которая, наконец, нашла свой выход в этом тихом, одиноком потопе. И сквозь рёв своей собственной боли, он слышал те предательские слова, теперь больше звучащие как проклятие: «Начни... Жить... Для себя...» И эти слова были как соль на ране, ядом. Для него они звучали не как утешение, а как приговор одиночеству, от которого ему придётся страдать оставшуюся жизнь. (Спустя три дня...) Аято иногда вспоминает, как Ай иногда говорила о своих снах, о том, как она чувствовала холод во всём теле, лёд, чей-то настойчивый голос, и всё это было так реально... Сейчас он снова в палате, на том же месте. На этот раз Ай не просыпалась сегодня... Её дыхание стало тихим и прерывистым, лицо выглядело расслабленным, будто ей стало легче дышать. Кожа теперь отливала восковым полупрозрачным оттенком. Кислородная маска, которую она носила постоянно, запотевала всё меньше, почти что нет. Тишина была окончательной, гул аппаратуры казался приглушённым, даже свет из окна был каким-то безжизненным. Или Аято уже начинал испытывать ту былую пустоту, какую он испытывал с самого рождения. Он больше не плакал, просто сидел и не двигался, наблюдал за её еле поднимающейся грудной клеткой, слабыми вздохами, между которыми наступали паузы. Он сидел ожидая, его ладонь сжимала её ладошку, пытаясь согреть, но уже знал, что греет не живого человека. Её лицо выглядело спокойно, больше не было боли. Аято не звал её, не умолял, все слова давно были сказаны, да и некому было уже это говорить. Он чувствовал, как пустота уже заползает к нему в душу, беззвучная и неумолимая, медленно выцветают краски мира,как вся реальность становится серой и туманной... И вот, послышался звонкий звук аппаратуры, предвещая ровный пульс на мониторе, когда сердце человека больше не бьётся. Ай больше не было. Аято не вздрогнул, не закричал, он просто замолк, как внутри, так и снаружи. Пустота, которую он так боялся, поглотила его полностью и бесповоротно, заполнила, каждую клеточку его существа. Он смотрел на её руку в своей, и не чувствовал даже холода. Он не чувствовал ничего. Для него жизнь была закончена, осталось лишь существование, долгое, тихое, бескрайнее... Но вспоминая те последние слова... «Начни... Жить... Для себя» Он не знал, сможет ли... Сможет ли прожить счастливо без неё? Вся его личность была построена вокруг неё, все его мечты на будущее были созданы с ней... Он не знал ответа, и, возможно, не узнает никогда. Ему остаётся только следовать её последней воле... Жить в этой пустоте, помня её, каждую секунду... До самого конца...