Осколки для тишины

***

      Зима не отпускала.       Она принесла новые снегопады — тяжёлые, мокрые, с ветром, который пробирался в каждую щель. Нил просыпался по ночам от того, что шкуры сползали с плеч, и находил их снова натянутыми — Эндрю поправлял их, не просыпаясь, или делал это в полусне. Иногда Нил просыпался от того, что змеи касались его лица — холодными носами, осторожно, будто проверяли, дышит ли он ещё. Он перестал вздрагивать от этих прикосновений. Они стали частью ночи, как капли воды или треск углей.       Еда кончилась быстрее, чем они рассчитывали.       Рене оставила корзину в середине декабря, а сейчас наступил январь — или уже февраль? Нил потерял счёт дням. В храме не было ориентира для смены сезонов, только тени, которые ползли по полу, и вода, которая капала с неизменным ритмом. Они растягивали хлеб, кроша его в отвар, чтобы создать иллюзию сытости. Сыр съели первым, мясо — вторым. Остались сушёные яблоки, горсть соли и пучок трав, которые Рене велела заваривать при простуде. — Мы не умрём с голоду, — сказал Эндрю, когда Нил в очередной раз перебрал корзину в поисках забытого кусочка. — В подземелье есть коренья. Их можно варить. — Ты их ел? — Да. В первые годы, когда Рене ещё не было. Они жёсткие, горькие, но съедобные. Если голод сильный, всё съедобно.       Нил не стал спорить. Он спустился в подземелье с факелом и маленьким ножом — тем самым, с костяной рукояткой. В сырой темноте, у самой стены, где вода сочилась из камня, росли бледные, скрюченные корешки, похожие на пальцы мертвецов. Нил накопал их с десяток, поднялся наверх, вымыл в талой воде и бросил в кипящий котёл.       Отвар получился горьким, с землистым привкусом, но горячим. Они пили его медленно, и животы перестали урчать. — Ты знал, что так бывает? — спросил Нил. — Что придётся есть коренья? — Знал, — ответил Эндрю. — Каждую зиму я живу на кореньях и памяти о лете. — А это лето будет? Ты веришь, что оно наступит? Эндрю не ответил. Он повернул голову к пролому в крыше, где сквозь снежную муть пробивался слабый свет. — Оно наступает всегда, — сказал он наконец. — Даже когда кажется, что зима никогда не кончится.       Нил хотел спросить о другом — о том, что будет, когда снег растает. Придут ли люди отца? Вернётся ли Рене? Остаться ли ему здесь или снова побежать? Но вопрос застрял в горле. Он боялся ответа. Не потому, что ответ мог быть плохим. А потому, что он вообще мог быть.

***

      Когда холод уже начал потихоньку отступать Эндрю заболел.       Это случилось внезапно — утром он не встал с лежанки. Нил нашёл его в нише, свернувшегося в клубок, с серым лицом и потрескавшимися губами. Змеи на затылке не шевелились — лежали неподвижно, как мёртвые. — Эндрю, — позвал Нил, трогая его за плечо. — Я слышу, — ответил тот. Голос был чужим — тонким, с хрипом. — Не бойся. Это просто холод. — Ты весь горишь. — Значит, жар.       Нил приложил ладонь ко лбу Эндрю. Кожа была горячей, сухой, как печь. Он отнял руку, не зная, что делать. Лечить он не умел — в детстве мать поила его мёдом с молоком, а потом, в скитаниях, он просто пережидал лихорадки в тени, пил воду и ждал, пока организм справится сам. Но Эндрю не был похож на того, кто может справиться сам. Он был слишком худым, слишком бледным. — Я принесу воды, — сказал Нил.       Он сбегал в подземелье, наполнил кувшин, вернулся. Эндрю пил маленькими глотками, давился, но пил. Нил сидел рядом, держал его голову, и чувствовал, как жар переходит в его собственные пальцы. — Не умирай, — сказал Нил. — Не собирался, — ответил Эндрю, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку.       Три дня Нил почти не спал. Он менял холодные тряпицы на лбу Эндрю, поил его отваром из кореньев, заматывал в шкуры и снова растирал руки, чтобы вернуть тепло. На вторую ночь Эндрю бредил. Он говорил на языке, которого Нил не знал — может быть, на своём родном, дорийском или ионическом. Слова были быстрыми, отрывистыми, похожими на команды, которые отдают солдатам перед боем. Иногда он произносил имя — не Нила, не Рене, а какое-то другое, женское. Нил не стал спрашивать, когда Эндрю очнулся. Он просто сидел рядом и слушал, и внутри у него было пусто и больно одновременно.       На четвёртый день жар спал.       Эндрю открыл глаза — сквозь повязку, которая сползла набок, Нил увидел край его ресниц. Тёмных, почти чёрных. Он быстро поправил повязку, не давая Нилу рассмотреть больше. — Спасибо, — сказал Эндрю. — Не за что. — Ты не спал. — Я спал. Урывками.       Эндрю медленно сел, опираясь на стену. Лицо его было бледным, но глаза — за повязкой — казались живыми. — Ты мог уйти, — сказал он. — Когда я заболел. Ты мог взять еду, шкуры и уйти. Никто бы тебя не остановил. — Ты бы остановил? — Нет. Я был без сознания. Но ты остался. — Да, — сказал Нил. — Остался.       Они сидели молча, и тишина была не пустой, а полной. Полной того, что не нужно произносить вслух.

***

      Через неделю Эндрю окреп настолько, чтобы снова взяться за железный прут.       Нил пытался отговорить его — уговаривал, спорил, даже спрятал прут в подземелье. Но Эндрю нашёл его по звуку — просто прошёлся по храму, прислушиваясь, и через час уже стоял в круглой комнате, нанося удары. — Зачем тебе это? — спросил Нил, стоя в дверях. — Ты еле стоишь на ногах. — Если я перестану, — ответил Эндрю, не оборачиваясь, — значит, я сдался. А я не сдаюсь. Удары были слабее, чем раньше, но ритмичными. Камень под прутом звенел глухо, без эха. Нил сел на пол, прислонился к стене и стал смотреть. Он смотрел на спину Эндрю, на его плечи, которые двигались в такт ударам, на змеи, которые ожили и шевелились в такт его движениям. И вдруг понял, что не хочет, чтобы этот камень открылся. Потому что если он откроется, что будет с ними? Куда денется этот ритм, эта тишина, эти вечера у огня? — Эндрю, — сказал Нил. — Что? — А если ты когда-нибудь откроешь эту змею?       Эндрю опустил прут, выпрямился. — Не знаю, — сказал он. — перестану сюда ходить. Я просто должен знать, что там. — Потому что, если я перестану пытаться, — он повернулся к Нилу, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала неуверенность, — я перестану быть собой. А я уже забыл, кто я. Мне нужно хоть что-то, что помнит.       Нил встал, подошёл к нему. Встал рядом — плечом к плечу, лицом к змее на полу. — Тогда я буду помогать тебе, — сказал он. — Каждый день. Пока мы не откроем её или пока не умрём.       Эндрю не ответил. Но его рука, сжимавшая прут, дрогнула — и прут коснулся пола, звякнув. Эндрю отпустил его, и железо упало с глухим стуком. Нил наклонился, поднял прут, протянул обратно. — Держи, — сказал он. — Завтра начнём сначала.       Рука Эндрю метнулась к лицу Нила, сквозь повязку он видел его очертания. Рука едва коснулась щеки, и Нил почувствовал исходящее от неё тепло. Нил смотрел на повязку напротив, и на секунду ему показалось, что он видит тот взгляд, которым Эндрю смотрит на него.       Они стояли в круглой комнате, и в узкое окно-щель пробивался слабый зимний свет, падая на мозаичную змею. Рубиновые глаза её блестели, как живые.

***

      В последний дни холода Нил вышел из храма подышать свежим воздухом.       Снег таял. С крыши падали капли, сосульки на дверной притолоте звенели, когда ветер качал их. Небо было высоким, бледно-голубым, с редкими облаками, похожими на разорванную паутину. Нил стоял на лестнице, вдыхал холодный, влажный воздух, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не тело — что-то другое. То, что он не умел назвать.

      Внизу, у подножия холма, чернел лес. Ветки ещё были голыми, но кое-где на них набухали почки — маленькие, твёрдые, терпеливые. Нил смотрел на них и думал, что жизнь возвращается даже после самой долгой зимы. И что он, наверное, тоже возвращается. Не туда, откуда пришёл, а куда-то новое.

— А это лето будет? Ты веришь, что оно наступит?

— Оно наступает всегда, — сказал он наконец. — Даже когда кажется, что зима никогда не кончится.

      Он уже хотел повернуть обратно, когда заметил движение на краю леса.       Что-то тёмное, быстрое. Он прищурился, пытаясь разглядеть. Зверь? Человек? Тень скользнула между деревьями и исчезла. Нил постоял ещё несколько секунд, всматриваясь, но больше ничего не увидел. «Волк», — подумал он. Или олень. Или просто игра света.       Но внутри закралась тревога — та, от которой он не мог избавиться. Слишком много лет он бежал, слишком хорошо знал, как выглядят люди, которые крадутся.       Он вернулся в храм, задвинул засов. Эндрю сидел у очага, подбрасывая щепки. — Что-то случилось? — спросил он. — Нет, — ответил Нил. — Просто ветер.       Он не стал рассказывать о тени. Не потому, что не доверял. А потому, что не хотел тревожить Эндрю после болезни. И потому, что не был уверен, что видел её на самом деле.

***

      Тепло пришло неожиданно — не как праздник, а как облегчение после долгой боли.       Снег сошёл за три дня. По склонам побежали ручьи, мутные, шумные, сносящие сухие листья и мелкие камни. Воздух наполнился запахом мокрой земли и преющих корней. В проломы крыши заглядывало солнце — настоящее, тёплое, обещающее.       Нил и Эндрю сидели на пороге храма — впервые за всю зиму — и грелись. Эндрю просто вытянул босые ноги на каменную ступень и подставил лицо солнцу. Повязка была на месте, но Нил заметил, как напряглись змеи на затылке — они тоже чувствовали тепло. — Хорошо, — сказал Нил. — Да, — ответил Эндрю.       Они молчали. Внизу, в долине, журчал ручей. Где-то далеко за лесом кричала птица — первая в этом году. — Эндрю, — сказал Нил. — Мм? — Что будет дальше ?       Эндрю помолчал. — Придёт Рене. Если жива. Принесёт еду. Мы будем заготавливать дрова на следующую зиму. Я буду долбить камень. Будет лето. Будет тепло. — А потом? — Потом снова зима. — Я не о том, — Нил повернулся к нему. — Что будет с нами? С тобой и со мной?       Эндрю долго не отвечал. Солнце поднялось выше, осветило его лицо — бледное, острое, с повязкой, которая скрывала половину. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я никогда не загадывал дальше, чем на один сезон. Потому что если загадывать, начинаешь надеяться. А надежда — это риск. Ты надеешься, что кто-то останется, а он уходит. Ты надеешься, что проклятие кончится, а оно не кончается. Легче не надеяться. — А сейчас? — Сейчас я надеюсь, — тихо сказал Эндрю. — И это меня пугает.       Нил взял его за руку. Пальцы Эндрю были тёплыми — впервые за всю зиму. Они сидели на пороге храма, держась за руки, и смотрели, как тает оставшийся снег. Вода стекала по ступеням, образуя маленькие ручейки, которые бежали вниз, к лесу, к реке, к морю. Нил думал о том, что всё течёт. Всё меняется. И даже он, Нил, чьё имя на чужом языке означает «новый», стал другим — не тем, кем был год назад. Не тем, кто бежал от отца. Не тем, кто боялся каждой тени.              Теперь он боялся только одного — потерять то, что нашёл.       Они сидели так долго — может быть, час, может быть, больше. Солнце поднялось выше, снег на склоне почернел, превратился в кашицу, и ручейки побежали быстрее. Нил уже хотел отпустить руку Эндрю — пальцы затекли, — но тот вдруг сжал его ладонь крепче. — Нил. — Да? — Не убирай руку.       Голос Эндрю был ровным, почти холодным, но пальцы дрожали. Нил посмотрел на их сплетённые руки — бледные, длинные пальцы Эндрю поверх его загрубевших, обветренных. И не убрал.       Эндрю медленно поднял свободную руку и коснулся лица Нила — не глядя, на ощупь. Провёл от виска к подбородку, от подбородка к шее. Движения были жёсткими, почти грубыми, как будто он проверял не нежность, а границы. — Что ты делаешь? — спросил Нил. — Хочу знать, какой ты. — Ты знаешь. Ты слышал меня всю зиму. — Слышать — не значит знать.       Рука Эндрю замерла на затылке Нила. Потом он резко притянул его к себе — неловко, даже грубо. Их губы встретились. Поцелуй был коротким, сухим, почти без движения губ — скорее прикосновение, чем поцелуй. Эндрю не снимал повязку, не открывал глаз. Он просто замер, прижавшись губами к губам Нила, и дышал часто, как после бега.       Нил не двигался. Он чувствовал тепло губ Эндрю, запах дыма и травы, и то, как змеи на затылке шевельнулись — предупреждающе или одобряя, не понять.       Эндрю отстранился так же резко, как и приблизился. Отпустил руку, отодвинулся, упёрся спиной в дверной косяк. — Всё, — сказал он. Голос был глухим, как удар прута о камень. — Не надо больше. — О чём ты? — спросил Нил. — Ничего не надо. Просто сиди.       Они сидели молча. Нил смотрел на на лес внизу. Эндрю застыл, как статуя, только змеи шевелились — быстро, нервно. Никто из них не произнёс ни слова. Но когда через несколько минут Нил снова протянул руку, Эндрю взял её. Молча. Без нежности. Просто взял — и не отпустил.

***

      В конце марта Рене вернулась.       Она появилась на лестнице в полдень, когда Нил колол дрова у входа. Старуха шла медленно, опираясь на палку, но глаза её были живыми, а корзина — полной. — Живы, — сказала она, ставя корзину на ступень. — А я уж думала, не дойду. — Мы тоже думали, — сказал Нил, помогая ей подняться.       Внутри Рене обняла Эндрю — осторожно, сбоку, чтобы не смотреть ему в лицо. Эндрю не отстранился. — Ты похудел, — сказала она. — И мальчишка тоже. Не ели, что ли? — Ели коренья, — ответил Эндрю. — Коренья? — Рене всплеснула руками. — Я вам оставила целую корзину! — Она кончилась в январе.       Рене покачала головой, села у очага, развязала корзину. Там были хлеб, сыр, копчёное мясо, сушёные фрукты, кувшин с оливковым маслом и даже маленький мешочек с мукой. — Теперь будете есть нормально. Я весной всегда много пеку — силы нужны.       Она достала что-то со дна корзины — свёрток из грубой ткани. Развернула. Там оказалась рыба — большая, серебристая, с ещё влажной чешуёй. — Мой муж научил меня солить рыбу, — сказала Рене. — Вялить на ветру. Эта прошлую осень пролежала в погребе. Думала, не выживет, а она — ничего. Твёрдая, но вкусная.       Нил смотрел на рыбу, на сыр, на муку, и чувствовал, как голод отступает, уступая место чему-то другому — благодарности, удивлению, счастью. — Спасибо, Рене, — сказал он. — Не за что, мальчик. Вы мои теперь. Как семья.       Эндрю не сказал ничего. Но его рука легла на плечо Рене — легонько, почти невесомо. Старуха хмыкнула, но не сбросила.

***

      Они сидели у очага втроём, ели горячий хлеб с маслом и слушали рассказы Рене о деревне. О том, что зима была тяжёлой, но никто не умер. О том, что в горах видели волков, но они не спускались к людям. О том, что чужаки, которые искали рыжего мальчишку, ушли на юг, в сторону моря. — Не вернутся? — спросил Нил. — Не знаю. Может быть, вернутся. Может быть, нет. Но сейчас их нет.       Нил кивнул. Он уже не так боялся. Страх остался, но стал другим — не острым, не липким, а каким-то далёким, как шум моря за горизонтом.       После ужина Рене собралась уходить. Нил проводил её до двери. — Ты хороший мальчик, — сказала она, остановившись на пороге. — Я много видела разных людей. Путешественников, торговцев, воинов. Муж мой водил меня по всему свету. Я была в Египте, в Сирии, в Ливии. Видела пирамиды, которые выше гор, и людей, которые поклоняются кошкам. Но таких, как вы двое — не видела. — Каких? — Которые выбрали друг друга не смотря ни на что, — сказала Рене. — Это редко. Очень редко. Берегите это.       Она ушла, шаркая ногами по камням. Нил смотрел ей вслед, чувствовал как кончики ушей начинают гореть, Рене уже скрылась за поворотом лестницы. Потом закрыл дверь и вернулся к очагу.       Эндрю сидел неподвижно, положив руки на колени. — Что она сказала? — спросил он. — Что мы редкие, — ответил Нил. — Это хорошо или плохо? — Хорошо, — сказал Нил, садясь рядом. — Думаю, хорошо.

***

      Апрель пришёл с дождями.       Они лили несколько дней подряд, и вода просачивалась сквозь крышу, собиралась в лужи на полу. Нил и Эндрю бродили по храму с тряпками и кувшинами, собирая воду и выливая её в чёрный бассейн. Тот почти наполнился, стал чуть разбавленым, маслянистым, с запахом, от которого першило в горле. — Надо почистить, — сказал Нил. — Не надо, — ответил Эндрю. — Чем глубже, тем хуже пахнет. Если начать чистить, откроется то, что на дне. — А что на дне? — Не хочу знать.       Они оставили бассейн в покое. Вода в нём стояла неподвижно, отражая проломы в крыше и куски серого неба.       В середине апреля Нил нашёл в лесу первые цветы — маленькие, жёлтые, с тонкими стеблями. Он принёс их в храм, поставил в плошку с водой на камне у очага. Эндрю долго смотрел на них — сквозь повязку, наверное, видел только жёлтое пятно. — Что это? — спросил он. — Цветы. Весенние. — Зачем они здесь? — Почему бы и нет? — спросил Нил.       Эндрю не ответил. Но плошку не убрал.

***

      В конце апреля случилось то, что изменило всё.              Это был тёплый день — первый по-настоящему тёплый день в году. Нил решил выйти из храма и пройтись по склону, посмотреть, не появились ли грибы или съедобные коренья. Эндрю остался внутри — он сидел у очага и точил железный прут о камень, восстанавливая остриё, которое затупилось за зиму.       Нил спустился по лестнице и пошёл к лесу. Ветер был мягким, пахло прелой листвой и молодой травой. Он прошёл метров двести, когда заметил следы.       Следы были свежими — вдавленные в мокрую землю подошвы сандалий. Не один человек. Много. И шли они не от леса, а к лесу — от холма. Нил замер, присел на корточки, провёл пальцами по краю следа. Грязь была ещё влажной — их оставили несколько часов назад, может быть, утром.       Он выпрямился, огляделся. Вокруг никого. Только деревья, птицы, ветер.       Нил пошёл по следам — от холма вниз, к опушке. Следы вели в лес, путались, расходились в разные стороны. Пятеро — шестеро. Мужчины. Некоторые следы были глубже — те, кто нёс тяжёлые мечи или копья.       Он не пошёл дальше. Вернулся к храму, поднялся по лестнице, вошёл внутрь. — Эндрю, — сказал он, закрывая дверь. — Что случилось? — Следы. У подножия холма. Кто-то был здесь сегодня утром.       Эндрю стоял не подвижно. Змеи на его затылке подняли головы, зашипели — тихо, но отчётливо. — Ты видел их? — Нет. Только следы. Они ушли в лес. — Наёмники? — Не знаю. Может быть.       Эндрю встал, взял железный прут. — Надо проверить. — Как? Ты не видишь. — Я слышу, — сказал Эндрю. — Если они в лесу, я услышу их шаги. Или голоса. Или запах.       Он направился к выходу. Нил преградил ему дорогу. — Нет. Ты не выйдешь. Если они увидят тебя... Ты же не сможешь не смотреть на них. — Я надену повязку плотнее, — сказал Эндрю. — Сквозь неё я вижу только тени. Если я не буду целиться в лица, ничего не случится. — Ты уверен? — Нет. Но другого выхода нет.       Нил колебался. Внутри него боролись два желания: защитить Эндрю и узнать правду. — Я пойду с тобой, — сказал он. — Нет. — Голос Эндрю стал твёрдым. — Ты останешься здесь. Если они меня увидят, они подумают, что я просто слепой бродяга. Если увидят тебя — узнают. — Но... — Нил, — Эндрю шагнул к нему, и их разделяла только вытянутая рука. — Я не хочу, чтобы ты превратился в камень. Не сегодня. Не из-за них. Доверься мне.       Нил опустил глаза. Эндрю редко называл его по имени. И ещё реже просил доверяться. — Хорошо, — сказал он. — Но если ты не вернёшься через час, я пойду искать. — Договорились.       Эндрю вышел, притворив дверь. Нил остался один в храме. Тишина давила на уши, капли воды звучали как удары молота. Он подошёл к очагу, сел, сжал нож в руке. Считал секунды.       Прошло полчаса. Сорок минут. Час.       Нил уже встал, чтобы идти, когда дверь открылась.       Эндрю вошёл. Весь его вид говорил о том, что он видел или слышал что-то, что изменило его. — Что там? — спросил Нил.       Эндрю задвинул засов, прислонился спиной к двери. — В лесу никого нет, — сказал он. — Следы ведут к старой дороге на юг. Я прошёл по ним полмили. Они ушли. Но... — Но что? — Я нашёл это, — Эндрю протянул руку. На ладони лежал небольшой кусок ткани — чёрный, с вышитым серебряным узором. Нил узнал его сразу.       Ткань была частью одежды слуг Анубиса. — Они были здесь, — сказал Нил. — Совсем близко. — Да, — ответил Эндрю. — Но они ушли. Не поняли, что ты здесь. Или поняли, но не захотели брать штурмом. — Они вернутся. — Возможно.       Нил взял кусок ткани, сжал в кулаке. Странное чувство охватило его — не страх, а спокойная, холодная решимость. — Тогда мы будем ждать, — сказал он. — И готовиться. — Чем мы можем подготовиться? — спросил Эндрю.       Нил посмотрел на него — на повязку, на змей, на железный прут. — Ты научишь меня драться, — сказал он. — На случай, если они войдут, а ты не сможешь на них смотреть. Я буду защищать нас обоих.       Эндрю молчал. Потом кивнул.       Нил подошёл к нему, положил руку на его плечо. Эндрю не отстранился. — Мы справимся, — сказал Нил.       Эндрю всё так же молчал.

***

      Ночью Нилу приснился сон.       Он стоял на вершине холма, в храме, но храм был целым — без трещин, без проломов, с золотой статуей в главном зале, сияющей в лучах солнца. Эндрю стоял рядом, без повязки, и его глаза — янтарные, такие притягательные — смотрели на Нила. И Нил не превращался в камень. Он смотрел в глаза Эндрю и видел в них не смерть, а жизнь. — Ты пришёл, — сказал Эндрю. — Я пришёл, — ответил Нил.       В ту же секунду храм начал рушиться. Колонны падали, статуя Афины треснула пополам, чёрная вода хлынула из бассейна, заливая пол. Эндрю схватил Нила за руку и побежал к выходу. Они бежали по лестнице, которая уходила вниз бесконечно, и за их спинами рушился камень, падали статуи, и голоса — тысячи голосов — кричали на незнакомых языках.       Нил проснулся в холодном поту.       Эндрю спал рядом, прижавшись спиной к стене ниши. Змеи на его затылке шевелились — медленно, тревожно. Нил не стал его будить. Он просто лежал и смотрел в темноту, слушая, как капает вода. Три капли — пауза — одна.       Завтра начнётся что-то новое. Он чувствовал это каждой клеткой. Что-то, что изменит их навсегда. И он не знал — к лучшему или к худшему.       Но он знал, что не один.