Адвокат дьявола из Готэма

16:00. Роскошь как щит. Вместо офиса её «Ягуар» плавно подкатил к подъезду самого анонимного из роскошных отелей Готэма — «The Excelsior». Здесь не было папарацци, не было выкрикиваемых имен. Здесь была тихая, стоившая целое состояние дискретность. Лифт, ключ-карта, коридор с глухими стенами. Номер-люкс, который был больше её первой квартиры. Это была её крепость на случай бурь. Место, где она могла выпасть из поля зрения, когда давление становилось невыносимым. Когда призрак Ист-Энда становился слишком навязчивым, а стены её апартаментов начинали давить. Она сбросила каблуки на мягкий ковёр и, не включая света, подошла к мини-бару. Не вино. Виски. Один кубик льда. Она сделала большой глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость разливается по телу, пытаясь растопить внутренний лёд. Планшет на столе мигнул световым сигналом. Входящее сообщение от ненадежного, зашифрованного канала. Координаты. Время. И сумма предоплаты, от которой у неё перехватило дыхание даже сейчас. Марони не медлил. Она откинула голову на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ней проплывали образы. Усталое, постаревшее лицо матери, которое она видела пять лет назад на похоронах бабушки. Затхлый запах её крошечной квартирки. И её собственный, отточенный до блеска голос, звучавший фальшиво в той убогой обстановке: «Мама, у меня всё хорошо. Карьера идёт вверх. Если тебе что-то нужно...» Её мать смотрела на неё тогда не с гордостью, а с тихим, безнадёжным страхом. Она видела не успешную дочь, а чужеродное существо, выросшее на гнилой почве их жизни. Они не говорили о работе. Не говорили о деньгах. Говорили о погоде. Это был их последний разговор. Виски внезапно стало горьким. Она поставила бокал. Одиночество, которое она так тщательно выстраивала, внезапно обрело вкус и запах. Оно пахло дорогим кожаным креслом, стерильным воздухом кондиционера и тоской. Её телефон вибрировал. На этот раз личный. Незнакомый номер. Но с кодом Ист-Энда. Сердце на мгновение упало. Мать? Нет, не может быть. — Говорите, — её голос прозвучал резче, чем она планировала. — Сэнди? Это… тётя Шейла. Голос был хриплым, простуженным, пронизанным той особой, ист-эндской усталостью, что впитывается в кости навсегда. Тётя Шейла. Сестра матери. Та, кто иногда подкармливала её бутербродами после школы. — Алекса, — поправила она автоматически. — Вас не было на похоронах. — Я знаю, детка, знаю. Прости. Денег даже на автобус не было. Слушай, я не стала бы звонить… — в голосе послышались слёзы. — Это Марк. Мой мальчик. Его взяли. Говорят, приторговывал чем-то там. Ерунда какая-то! Он хороший мальчик! Он… Ему всего девятнадцать. Они сломают ему там жизнь! Алекса закрыла глаза. Картина была до боли знакомой. Глупый мальчишка из трущоб, пытающийся сорвать быстрый куш. Никакого будущего. Только петля, медленно затягивается на шее. — Тётя Шейла, я не… — Он не виноват! Я знаю! Ему нужен хороший адвокат. Но у меня… ты же знаешь… — голос на другом конце провода сорвался в отчаянный шёпот. — Ты же теперь большая шишка. Помоги. Ради мамы твоей. Она бы… Она не договорила. Не нужно было. Фраза «ради мамы твоей» повисла в воздухе, тяжелая и ядовитая, как угарный газ. Это был не шантаж. Это была правда. Её мать бы помогла. Алекса смотрела на тёмный экран планшета, где только что светилось предложение Марони с шестью нулями. Два мира. Два выбора. Спасение никчемного мальчишки, который всё равно сядет или сгинет в перестрелке. Или сделка века с дьяволом. — Сэнди? Ты меня слышишь? — Его полное имя? И номер участка, где его держат, — её собственный голос прозвучал отчуждённо, будто кто-то другой диктовал ей слова. Тётя Шейла, рыдая, выдали информацию. — Хорошо. Я позвоню. Скажу, чтобы взяли его дело. Больше ничего обещать не могу. — Спасибо! О, Господи, спасибо! Я молилась! Я знала, что ты не чужая! «Я не чужая». Эти слова обожгли её сильнее виски. Она была чужой. Самой чужой из всех возможных людей в этом городе. Она оборвала звонок, не прощаясь. Её пальцы пролетали над экраном другого телефона. Она набрала номер одного из своих ассистентов. — Максим, слушай. Есть дело. Марк Торн. Ист-Энд, участок 41. Обвинение — распространение. Разберись. Переквалифицируй на хранение, выбей условный срок. Судья О’Нилл, он благосклонен. Используй моё имя, если нужно. Нет, я не буду участвовать. Это твоя работа. Сделай это тихо. Она бросила телефон на диван. Дрожь в руках не утихала. Она только что совершила непрофессиональную, сентиментальную, глупейшую ошибку. Она впустила прошлое в свою безупречно выстроенную настоящую жизнь. Она протянула ниточку из своего мира стекла и стали в тот мир грязи и отчаяния. Она подошла к окну. Начинался дождь. Готэм поплыл в серой пелене, огни размазались в мокром стекле. Где-то там был мальчик Марк, её двоюродный брат, которого она не видела с тех пор, когда он был ребёнком. И где-то там был Бэтмен, за которым теперь охотилась она. Она чувствовала, как её башня пошатнулась. Не от внешнего удара. Изнутри. От слабости. От этой внезапной, невыносимой человеческой связи, которую она пыталась отсечь много лет назад. Она сделала ещё один глоток виски. На этот раз — чтобы заглушить не страх, а стыд. Стыд за то, что помогла. И ещё больший стыд за то, что помощь эта была такой мелкой, такой расчётливой, такой унизительной для них обоих. Она была Александра Торн, грозный адвокат Готэма. И она была Сэнди из Ист-Энда, которая до сих пор боялась запаха нищеты. И эти две женщины внутри неё вели войну на уничтожение. А на кону была уже не просто карьера. На кону была её душа. И в этот самый момент, на крыше здания напротив, чёрный силуэт отделился от тени водонапорной башни. Бэтмен наблюдал за её окном. Он видел, как она стояла в темноте, как пила. Он видел напряжение в её плечах. Его информатор в полиции уже сообщил о странном звонке от «звезды защиты» по поводу какого-то мелкого сошки из Ист-Энда. Совпадение? В его мире совпадений не бывало. Цепь событий была запущена

***

23:17. Номер в «The Excelsior». Игра начинается. Дождь барабанил по стеклу, затянуто тяжёлыми шторами. Алекса сидела в кресле, перед ней на низком столике горел одинокий светильник, освещая разложенные папки по делу Марони. Она составляла карту: связи, подконтрольные предприятия, возможные точки давления. Это была сложная мозаика из грязи, денег и власти. Она погрузилась в работу с почти маниакальным упоением, пытаясь заткнуть внутреннюю тревогу холодной логикой фактов. Внезапно её личный телефон завибрировал. Не звонок. Одно смс. С незнакомого номера. Она чуть не проигнорировала его. Но что-то заставило взглянуть. Сообщение было коротким: «Скучаешь по дому? Навестила бы. Тут сейчас… Весело.» К сообщению было прикреплено фото. Снято с угла, сквозь завесу дождя. Тот самый дом в Ист-Энде, где жила её тётя Шейла. На пороге, под жёлтым светом уличного фонаря, стояли две фигуры. Одна — тётя Шейла, её лицо было искажено страхом. Вторую фигуру почти не было видно, лишь длинное пальто и неестественно белая рука, лежащая на её плече в подобии дружеского жеста. Угрожающем, собственническом. Лёд пробежал по спине. Она узнала эту бледность. Этот намёк на безумие в позе. Это был не Марони. Это было что-то другое. Что-то гораздо более опасное. Она тут же набрала номер тёти. Трубку подняли сразу, но не тётя Шейла. — Алло? — голос был высоким, сиплым, простуженным. И абсолютно чужим. В нём слышалось веселье, от которого кровь стыла в жилах. — С кем я говорю? — её собственный голос прозвучал хрипло. — О-о! Сама леди Торн! Мы как раз о тебе болтали! Твоя тётушка просто прелесть. Так много рассказывает о своей знаменитой племяншке. Как та сбежала из трущоб и теперь водится с большими шишками. Прямо сказка для вдохновения! На заднем плане послышался сдавленный всхлип. — Что вам нужно? — она встала, её пальцы впились в край стола. Беспомощность. Она ненавидела это чувство. — Просто познакомиться! Обменяться визиточками. У меня для тебя подарочек, Алекс. Небольшой аванс за наше… сотрудничество. — Я ни с кем не сотрудничаю. — Все сотрудничают, милая! Просто одни — добровольно, а другие… после небольшого убеждения. Твой кузен, Марк… он уже согласился. Охотно! Такой полезный мальчик! Она поняла. Это была ловушка. Её слабость, её минутная сентиментальность, стала её уязвимостью. Кто-то вычислил её связь с прошлым. Кто-то, кто играл в другую игру, нежели Марони. — Послушайте… — Ш-ш-ш-ш! — он прошипел в трубку, и этот звук был похож на спуск воздуха из шины. — Не будем портить сюрприз. Проверь почту. Старую. Ту, что на «Готэммэйл». Такая ностальгическая. Увидимся на райской вечеринке, крошка! Щелчок. Тишина. Сердце колотилось где-то в горле. Она почти побежала к рабочему ноутбуку, руки дрожали, когда она вводила пароль от давно неиспользуемого ящика. Последнее письмо там было от её матери, три года назад. Оно было не прочитано. Верхнее письмо в папке «Входящие» было новым. Без темы. От отправителя «Джокер». Она открыла его. Ни текста. Только видеофайл. Она запустила его. Камера тряслась, будто её держал на вытянутой руке тот, кто снимал. Снимал Марони. Босс мафии сидел в своём кресле на том самом складе, но его надменность куда-то испарилась. Он был бледен, на лбу выступил пот. Он что-то говорил, умолял, но звук был отключён. В кадр вошла фигура в фиолетовом пиджаке. Изящной, почти небрежной походкой он подошёл к Марони, наклонился и что-то шепнул ему на ухо. Марони замер, его глаза округлились от чистого, животного ужаса. Затем Джокер — это мог быть только он — выпрямился, улыбнулся в камеру своей жуткой, растянутой улыбкой и провёл пальцем по горлу в комичном жесте. Он достал из кармана не нож, не пистолет, а… Фиолетовую краску-спрей. И с грацией уличного художника он нарисовал на лбу застывшего Марони большой, кривой, насмешливый клоунский рот. Он снова повернулся к камее, подмигнул, и видео оборвалось. Алекса откинулась на спинку кресла, дыхание перехватило. Марони был сломлен. Не убит. Унижен. Его авторитет, его сила, построенная на страхе, была обращена в фарс одним движением руки психопата. И этот психопат теперь играл с ней. Он не предлагал сделку. Он предлагал игру. И фишка на кону была — её семья. Её прошлое. Её душа. Она поняла, что Джокер и Бэтмен — две стороны одной монеты. Оба — силы природы, хаос и порядок. И она, Александра Торн, адвокат, мастер манипуляции системой, оказалась между молотом и наковальней. Марони был предсказуемым злом. Джокер — нет. Он был клоунадой, за которой скрывалась бездонная, всепоглощающая тьма. Она медленно поднялась и подошла к бару. Рука не дрогнула, когда она налила себе виски. Полный бокал. Она выпила его залпом, чувствуя, как жжение распространяется по всему телу, пытаясь выжечь холодный ужас, поселившийся внутри. Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Безупречная женщина в безупречном номере. Но трещины пошли уже не только по фундаменту. Они пошли по самой маске. Сквозь лоск и холодность проступало лицо испуганной девочки Сэнди. Она больше не была игроком. Она была пешкой. И доской. И призом одновременно. И где-то в ночи, на фоне готических шпилей Готэма, два противника готовились к финальной схватке. Один — чтобы навязать ей свои правила. Другой — чтобы спасти её, даже если она этого не хотела. А она стояла посредине, с бокалом виски в дрожащей руке, понимая, что её идеально выстроенный мир рушится окончательно. И единственный способ выжить — это перестать быть Александрой Торн. Или стать ей настолько совершенно, чтобы переиграть самого Дьявола.

***

01:48. Старая консервная фабрика в Ист-Энде. Ловушка. «Ягуар» стоял в тени, в двух кварталах от назначенного места. Идти пешком по этим улицам, по которым она не ступала годами, было пыткой. Каждый запах — гниющих отбросов, влажного кирпича, дешёвого спирта — выдергивал из памяти давно похороненные воспоминания. Она шла быстро, её каблуки отбивали чёткий, чужой ритм по грязному асфальту. Её чёрное пальто и строгий костюм делали её призраком, забредшим не в свой район. Фабрика представляла собой мрачное, полуразрушенное здание с выбитыми стёклами. Воздух внутри был насыщен запахом старого металла, машинного масла и чего-то сладковато-гнилостного. Её встретил тощий, нервный тип с бегающими глазами и проводил вглубь, в цех, где ржавые конвейеры уходили в темноту, как скелеты доисторических зверей. В центре помещения, под одинокой горящей лампочкой, свисающей на проводе, стояли тётя Шейла и Марк. Их рты были заклеены скотчем, руки связаны за спинами. Глаза Марка были наполнены животным страхом. Глаза тёти Шейлы — мольбой и ужасом. И он. Он сидел на краю конвейерной ленты, болтая ногами, как ребёнок. В его руках он ловко перекидывал карточный нож, и лезвие ловило тусклый свет, подмигивая ей. — А вот и наша звёздочка! — провозгласил он, спрыгивая на пол. Его движения были плавными, почти змеиными. — Войди, войди, не стесняйся! Мы тут как раз вспоминали старые добрые времена. Твоя тётя просто кладезь историй! Особенно про тебя в тринадцать… Ой, какие же вы все забавные, когда пытаетесь казаться взрослыми. Алекса остановилась в нескольких метрах, сжимая руки в кулаки внутри карманов пальто. Страх был, да. Ледяной ком в желудке. Но поверх него — яростная, всепоглощающая злость. Злость на него, на себя, на эту ситуацию. — Я здесь. Отпусти их. — Так сразу к делу? — он надулся, как обиженный клоун. — Даже не поздороваешься? Не скажешь, как я хорошо выгляжу после всех этих… недоразумений? — он провёл рукой по своим шрамам. Он сделал несколько шагов к ней, и его клоунская улыбка вдруг исчезла, изменилась настолько искренним, детским любопытством, что это было страшнее любой гримасы. — Ты же адвокат. Любишь истории. Хочешь, расскажу тебе одну? Про того, кто очень сильно любил свою женушку… Он двинулся с нечеловеческой скоростью. Один момент он был в трёх метрах, в следующий — уже перед ней. Его рука, пахнущая химией и потом, впилась в её горло, прижимая к холодной, ржавой стойке конвейера. Остриё ножа холодным пятном упёрлось ей в щёку, прямо под скулу. — …Она была такая красавица, — прошептал он, и его дыхание пахло мятными леденцами и медью. Его глаза, безумные и невероятно сфокусированные, впились в неё. — И он её просто обожал. Но жизнь, знаешь ли, она такая… авантюрная. Случились долги. Очень большие долги. И ему предложили сделку. Невыгодную. Очень. Лезвие слегка надавило, и она почувствовала, как по коже побежала тонкая, горячая струйка крови. — И вот эти уроды приходят к нему домой. А он, бедняга, дома не оказался. Зато оказалась его любимая. Они… испугали её. Изуродовали. На всякий случай. — Он водил кончиком ножа по её щеке, рисуя невидимый узор, его голос стал театрально-грустным. — А когда он вернулся… Он увидел это. И ему стало так смешно! Так иронично! Он так смеялся, что чуть не лопнул. И чтобы всегда помнить эту шутку, эту божественную шутку вселенной… Он подарил себе новую улыбку. Нравится? Он снова широко, до ушей, улыбнулся ей, вкладывая в эту улыбку всю боль, всё безумие и весь цинизм мира. Алекса перестала дышать. Но не от страха. От ярости. Эта история, эта театральная жалость к себе, этот цинизм — всё это было просто ещё одной манипуляцией. Более изощрённой, чем у Марони, но суть та же. Попытка запугать, доминировать, сломать. И она внезапно поняла, что не боится его. Она презирала его. Так же, как презирала Марони, судей, своих богатых клиентов. Он был просто ещё одним уродом в цирке уродов под названием Готэм. Её голос, когда она заговорила, был тихим, хриплым от давления его руки на горло, но абсолютно устойчивый, без тени дрожи. — Жалкая история. Его брови поползли вверх. Удивление. Искреннее, неподдельное. — Что-что? — Я сказала — жалкая. — Её глаза, холодные и голубые, как лёд, встретились с его безумными. — Ты не смеялся. Ты плакал. Как последний ребёнок. Ты сломался. И теперь ты пытаешься всех ломать, чтобы доказать себе, что ты сильный. Ты не сильный. Ты самый слабый человек в этой комнате. Ты — шут. Наступила тишина. Давящая, звенящая. Джокер перестал улыбаться. Его лицо стало пустым, как неисписанный лист. Он изучал её, вглядывался в каждую черту, каждую пору на её коже. Искал страх. Не находил. Находил только холодное, бездонное презрение. И тогда он рассмеялся. На этот раз это был не истеричный визг, а низкий, искренний, почти восхищённый смех. — О-о-о… — он просипел, не отнимая ножа. — Какая же ты восхитительная. Ледяная сучка. Они все там, наверху, трясутся от страха, а ты… Ты просто презираешь меня. Это ново. Это очень, очень интересно. Его взгляд стал почти ласковым, владельческим. — Мы с тобой сможем договориться. Мы одной крови. Мы оба знаем, что весь этот мир — просто плохая шутка. И мы оба решили стать её рассказчиками. В этот момент из темноты, с самого верха, сорвалась чёрная тень. Она падала бесшумно, как сова, и приземлилась между ними и заложниками с глухим ударом, от которого содрогнулся весь цех. Бэтмен. Он был здесь. Не как миф, не как силуэт на крыше. Как физическое воплощение ярости. Его плащ развевался, как живое существо. Джокер не отпрянул. Он широко улыбнулся, как будто ждал этого. — А вот и главный скучный персонаж! Опоздал на самый интересный диалог! Бросок гранаты был не для убийства. Граната шипела, испуская клубы дурманящего дыма. Цех мгновенно заполнился едкой, непроглядной пеленой. В хаосе Джокер отпустил её, его пальцы скользнули по её шее в последнем, почти ласковом жесте. — До скорого, моя ледяная королева! Это было только начало вечеринки! Его смех растворился в дыму и в звуке отступающих шагов его людей. Алекса, давясь кашлем, отшатнулась. Сильные руки в кевларовых перчатках схватили её за плечи, оттащили в сторону, пригнули к полу. — Не двигайтесь, — прорычал низкий, искажённый модулятором голос. Она слышала, как он метнулся в дым, как раздались короткие, жёсткие удары, крики боли, звук падающих тел. Через мгновение дым начал рассеиваться, и она увидела его: Он стоял над телами двух головорезов, его грудь тяжело вздымалась. Тётя Шейла и Марк были освобождены, они дрожали, прижимаясь друг к другу. Бэтмен повернулся к ней. Его глаза сузились, изучая порез на её щеке, её взгляд, полный не страха, а всё той же яростной, ледяной ясности. — Вы ранены? — Пустяк, — она провела пальцем по крови, её рука не дрогнула. — Вы всегда так вовремя опаздываете? Он сделал шаг к ней, нависнув над ней всей своей тёмной массой. — Что вы ему сказали? — его голос был низким, почти звериным рыком. — Правду, — холодно ответила она, поднимаясь во весь рост и не отводя взгляда. — Я сказала ему, что он жалкий шут. И, кажется, ему это понравилось. Они стояли друг напротив друга — воплощение порядка, закованное в броню, и воплощение хаоса в разорванном дорогом пальто, с лицом, запачканным кровью и презрением. Он понял. Она не была жертвой. Она была игроком. И только что она вступила в игру, которую он не мог полностью контролировать. — Он теперь обратит на вас внимание, — произнёс Бэтмен, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не предупреждение. Констатация факта. Почти… Уважение. — Надеюсь, — так же холодно парировала Александра Торн. — С ним будет проще договориться, чем с вами. Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла к своим родственникам, оставив Тёмного Рыцаря в одиночестве посреди руин, с темами для новых бессонных ночей. В игре стало на одного игрока больше.